The Ascended

      Будь вежлив, — томно тянет слова Кафка с первого дня их знакомства.       Будь вежлив. Не груби, не беги вперёд остальных, не провоцируй себя, не провоцируй других.       Не убивай несогласных, не смотри свирепо на колеблющихся, не ищи бесцельных драк, не доводи себя до предела.       Контролируй себя. Не злись, не горячись, не поддавайся сладкому эху гуляющего по венам и артериям, по костям и мышцам вечного проклятия.       Слушай меня, — томно тянет Кафка, сосредотачивая всё его внимание на себе.       Слушай. И контролируй. ***       В голове звенит.       Перед глазами плывёт и ненавистный морской пейзаж, размывается по краям, отчего он замечает перед собой лишь непонятное смешение оттенков голубого, зелёного и белого.       В голове шумит.       Кажется, будто всё внутри его разума перешалось: места, люди, имена. Воспоминания.       Он не помнит, как оказался здесь. В Чешуйчатое ущелье ему путь закрыт, он это знает — всё его существо восстаёт против того, чтобы находиться здесь.       Здесь, где произошло слишком много того, что он не может вспомнить. Обработать. Не принять, нет, но... понять.       Он ненавидит это место всей душой. И его хозяина тоже.       Дань Фэн? Дань Хэн? Имеет ли это значение, когда они носят одно и то же лицо, одно и то же имя, одну и ту же власть—       Он был перерождён. Да. Точно.       Он больше не имеет ни общих воспоминаний, ни драгоценных мгновений, ни хороших объяснений на то, что произошло тогда.       ...когда?       Он встряхивает головой, щуря глаза — Драконье ущелье продолжает сливаться перед ним в кляксу ярких цветов, пока острая боль не начинает давить на виски.       Он делает шаг вперёд и сразу же обо что-то спотыкается, неловко протягивая руки и прислоняясь к шершавой, фактурной поверхности голыми ладонями.       Раковина, — подсказывает глухое под водоворотом нечитаемых эмоций воспоминание.       Раковина священного яйца видъядхар; никому не позволено прикасаться к ним и тем более — прислоняться.       Он отдёргивает руки, резко отшатываясь назад. Ему здесь не место, — горит огнём в голове первая ясная мысль.       Ему нужно уйти.       Ему нужно...       Ему нужно—       Куда?       Он не может вспомнить.       — Что ты здесь делаешь, дитя?       Утробный голос отдаётся многочисленным эхом в голове, а звон в его ушах нарастает — кто-то, что-то стоит позади него, идёт к нему, усиливает головную боль, готовую, кажется, взорваться за его веками.       Он не отвечает, не может ответить — в его голове только звон, звон, звон, становящийся всё громче, и громче, и громче—       Пока резко не стихает.       Это настолько поражает его, что на следующем рваном вдохе он задыхается, шатается на месте, прижимая ладонь к зажмуренным глазам, пытается дышать через подкрадывающуюся к горлу тошноту.       На его плечо опускается что-то тяжёлое, прижимается к нему ближе, обдавая спину горящим жаром.       — Тебе нужна помощь, дитя? — Утробный голос звучит ближе, и он чувствует горячий выдох у своего уха, шевелящий волосы и заставляющий мурашки бежать по согретой на мгновение коже.       Нужна ли ему помощь?..       Да, — недолго думая, кивает он, — да, нужна.       Что-то, кто-то, существо за ним урчит, посылая по спине краткую дрожь.       Это приятно, не может не думать он, откидываясь назад — ближе к этому согревающему его теплу, к низким вибрациям, заставляющим всё его тело сотрясаться, к случайно проявленной доброте.       Существо не кажется опасным; и он не думает, что оно может ему угрожать — наоборот, существо прижимается к нему ближе, трётся бархатной мордой о его щёку и волосы, и не перестаёт громко урчать ему на ухо.       Это... это хорошо; это тепло — эта близость, этот физический жар тела существа, в который он обёрнут, расслабляют что-то внутри него — ту его часть, о которой он даже не думал, что она была в напряжении всё это время.       — Идём со мной. Я помогу тебе.       Он склоняет голову, прижимаясь ближе к твёрдому телу за спиной.       Он соглашается. ***       Рога существа величественные, — в поглощающей его разум туманной дымке мелькает восторженная мысль, — яркие и грациозные.       Под его взглядом они загораются яркой позолотой и свисающие с них, причудливые цветы сверкают, подобно драгоценным камням.       Он заворожённо прослеживает видимые, более тёмно-золотые прожилки у мелькающих у морды существа листьев. Это красиво. Уникально. Изысканно.       Великолепно.       Под пронзительный звон в ушах он старается не смотреть выше — как над головой существа горящие глаза водного дракона осуждающе смотрят на него и как острозубая пасть скалится в ярости.       Он не думает о каре, что может настигнуть его, если он продолжит оставаться на глазах этого величайшего дара Постоянства. Он не хочет думать.       Мягкий мех щекочет его щеку, отвлекая от болезненных размышлений, пока существо, — лань? Лось? Козёл? Газель? Олень? — нежно не подталкивает его в плечо, опуская вниз.       Он покорно следует этому, опускаясь на колени в расцвётший под ним, невероятной красоты большой цветок; он вздызает в восхищении, осторожно касаясь выгнутых лепестков — мягкие и шелковистые на ощупь, они так и просят потереться о них лицом. Он не противится этому желанию, легко сгибаясь в туловище и наклоняясь ниже — цветок под его щекой текстурой кажется похожим на мех существа позади него, и он глубоко вдыхает сладковатый запах из тёмной сердцевины, рассеянно поднимая бёдра, пока ремень на его штанах наконец не перестают настойчиво дёргать.       Поза кажется странной и неправильной, но он не задумывается об этом, небрежно отталкивая вызывающее мурашки, неприятное ощущение глубоко в туман его спутавшегося разума.       Он в порядке и у него всё хорошо.       Он в безопасности.       Горячий язык пробирается под разрезы его пальто, вызывая мелкие мурашки, разбегающиеся по всей спине, и медленно поднимается вверх по выступающим костям его позвоночника, целеустремлённо поднимая плотную ткань вверх и оставляя после себя широкую мокрую дорожку, моментально остывающую на прохладе морского ветра.       О нём заботятся.       Он не сдерживает низкого стона, когда тот же длинный, обжигающий холодную кожу язык с довольным гудением существа позади так же медленно спускается вниз по голой спине, пока не останавливается у края его штанов.       Он тихо скулит, уткнувшись лицом в согнувшийся над его головой лепесток, и нетерпеливо переступает с ноги на ногу, выгибаясь ниже и прислоняясь грудью к нежным лепесткам — он хочет ещё приятного ощущения языка на его теле, падающего на чувствительную, замерзшую кожу ощущения тепла и безопасности.       Его любят.       Внезапно острые зубы поддевают плотный ремень, обёрнутый вокруг него, и начинают дёргать, пока он с удовлетворением не слышит резкий треск ткани — больше ничем не сдерживаемые, штаны рваной кучей спадают ему на колени и он ёрзает, чтобы встать поудобнее и быть менее скованным в собственной одежде.       Нижнее бельё вскоре уходит вслед за штанами, и он рвано вздыхает, когда чувствует горячее влажное дыхание на себе.       Он весь открыт для существа позади него, — и для осуждающего его взора дракона наверху, — а низ его живота горит в острой нужде, и он прогибается сильнее, расставляет ноги шире, лишь бы прекрасное рогатое существо над ним перестало медлить.       — Хорошее дитя, — довольно урчит существо, — отзывчивое. Думаю, ты можешь получить свою награду.       Награду?..       Он хмурится в недоумении на мгновение, пока не распахивает в удивлении глаза, впиваясь пальцами в закручивающиеся у его запястий лепестки — холодный нос решительно прижимается к основанию его члена, заставляя его ощутимо вздрогнуть от резкой разницы температур, горячо выдыхает на туго натянутую, покрасневшую кожу, и поднимается выше, и выше, и выше — по поджавшимся от возбуждения яичкам, по пылающей коже меж ягодиц до открытого разряжённому воздуху входа.       Он тихо стонет, когда холодный нос тычется в его дырку, обдаёт её горячим воздухом, быстро вдыхая и выдыхая, сопит, прижимаясь ближе — ему кажется, что существо проникнет в него прямо так, этим проклятым, нагревающимся на его коже, носом — но существо слегка отстраняется от него, заставляя сжиматься в неопределённом ожидании, и—       Это не нос.       О, Терминус, это язык.       Раскалённый на его влажной коже и шершавый, он проводит мокрую полосу по его дырочке пока... пока зауженный кончик упрямо не вдавливается в напряжённые, неразработанные мышцы.       Язык существа действует решительно — он давит и давит всё сильнее, ёрзает у прохода, пока наконец не входит внутрь.       Он тяжело дышит, когда тут же язык отспупает обратно, и стонет разочарованно, слыша за спиной громкое причмокивание.       Что бы существо ни делало, оно не оставляет его висеть таким горячим и возбуждённым — язык возвращается, разлизывает складки вокруг отверствия и ныряет обратно, с гораздо большим голодом и напористостью.       Он громко стонет, чувствуя, как разъезжаются и дрожат ноги — язык существа чертовски, чертовски длинный, он облизывает внутренние стенки и скручивается в трубочку, проталкиваясь дальше в сжимающем его пространстве, пока случайно не касается его простаты, от чего он громко вскрикивает в отчаянии.       Существо умно. Оно считывает его реакцию, и разворачивает свой язык внутри него, твёрдо нажимая на бугорок простаты, безостановочно потирая его, цепляя шершавой поверхностью, и Инсин сжимает его в себе, трясясь в неконтролируемой дрожи, не в силах заставить себя быть тише.       Существо, — олень, Чёрный Олень, пролетает мимо него мысль, — надавливает и напирает, трётся о чувствительные стенки, расширяя проход, трахает его, и Инсин жмурится, уверенный, что он медленно сходит с ума.       Он чувствует, как вязкая слюна Чёрного Оленя стекает по его бёдрам и яичкам, течёт вниз по подрагивающему члену, легко смешиваясь со смазкой, и это кажется последней каплей в его стремительно уходящем контроле — он кончает, с громким криком, внезапно и много, проливается на сердцевину цветка под ним, лепестки которого, кажется, только сильнее сжимают его руки и тянутся к груди, но Инсина беспокоит лишь уходящее ощущение этой восхитительной длинной конечности, отчего он в отчаянии сжимает её в себе, но Чёрный Олень не щадит его — с громким хлюпающим звуком он выходит из него и ещё несколько мгновений дразнит, лениво тыкаясь в сжимающуюся дырочку и уходя в сторону, облизывая его яйца и скользя вниз к всё ещё стоящему и протекающему члену.       Раскалённый, злой язык ложится на чувствительную головку, трётся шершавой поверхностью, заставляя Инсина дёргаться, пытаясь уйти от прикосновения, и рвано скулить от слишком сильной стимуляции, пока узкий кончик не извивается, пытаясь протиснуться в маленькое, узкое отверстие уретры.       У него это не получается, — слишком толстый, слишком большой, — и Олень отступает, оставляя Инсина бездыханно дрожать в объятиях огромного лотоса, уверенного, что от любого неосторожного движения его ноги подогнутся под ним, и он будет лежать дрожащей, трахнутой кучей.       — Какое прекрасное дитя, — радостно рычит на ухо склонившийся над ним Чёрный Олень, и... разве были когда-либо порождения мары такими... разумными? Инсин не может вспомнить. — Думаю, ты отлично подойдёшь.       Инсин чувствует, как лотос под ним сжимается, прижимая широкие янтарные лепестки к его коже.       Что—       Он чувствует, как внутри него всё холодеет, когда он судорожно дёргается в связывающем его растении, панически оглядывась назад — Чёрный Олень величественно, будто в насмешку, стоит над ним, хищно сощурив пылающие ярким золотом глаза.       — Ты сможешь дать жизнь моим прекрасным детям, дитя. Гордись этим.       Инсин едва осознаёт его слова, открывая рот, чтобы закричать — о помощи, о своём присутствии, о резком, пожирающем его внутренности, страхе, о чём угодно, — но темнота перед его глазами и покой нежных, впивающихся в его плоть, вытягивающих из него жизнь лепестков наступают быстрее, чем он успевает задуматься.       Его поглощают.       Его поглощают, пока он не возрождается.       И снова. И снова.       И снова.