Гнездо из электричества и дождя

      Август всегда был… другим.              Омега, но почти бета.              Инстинкты — приглушённые, едва заметные. Запахи — расплывчатые, глухие, будто через плотное стекло. Всё, что должно было быть ярким, чувственным, животным, для него звучало на пониженной громкости.              О его особенностях шептались за спиной. Его врачи устраивали консилиумы.              Кто-то винил старую травму позвоночника, другие твердили, что это редкая аномалия. Август сам не знал, что повлияло сильнее: несчастный случай, после которого его позвоночник заменили технологическим протезом, или он просто таким родился.              Но он давно смирился: в нём почти не было того, что определяло омег.              Никаких порывов. Никаких импульсов.              Он всегда считал это… облегчением. Благословением.              До этого вечера.              Обсуждение затянулось.              Мария выдыхает дым, гасит сигарету в переполненной пепельнице и подталкивает ему очередную папку.              — Очередные правки. Когда они закончатся? — вопрос абсолютно риторический. — Хотят исправленный вариант к утру.              Она устала, но глаза всё ещё цепкие. Он знает — она всегда такая. Трудно сказать, кто в этой комнате хищник, а кто нет.              — Не беспокойтесь, напрягу юристов, к пяти будет готово, — отвечает он и про себя лишь желает всем, кто стоит над Архиповой, не проснуться сегодня утром.              Они обсуждали детали контракта уже который день: спецификации, тестирование, внедрение. Всё, что касалось сотрудничества Хольт Интернешнл с полицией Санкт-Петербурга.              — Значит, до завтра, Август.              Он кивает, собирая документы в аккуратную стопку.              В какой-то момент ловит себя на том, что дышит глубже обычного, пытаясь уловить запах её сигаретного дыма и офисного кофе.              Не хочется думать, что это означает.              Омеги обычно тонут в запахах других. Август — нет. Он ощущал их приглушённо, будто через стекло.              Как и всегда.              Он поднимается, закрывает за собой дверь и выходит в оупен-спейс.              И тогда его накрывает.              Запах.              Резкий, тёплый, с терпкой горчинкой.              Как свежий дождь, немного дыма — и что-то ещё. Живое.              Август замирает.              Он никогда не ощущал запахи так отчётливо.              Сердце глухо бьётся в груди, пока он медленно идёт вдоль пустых рабочих мест. Свет приглушённый, в воздухе висит привычный шлейф кофе и бумаги.              Но ему нужен только этот запах.              Он выводит его к столу.              На спинке стула висит синяя ветровка. Обычная, ничем не примечательная.              Но его рука уже тянется.              Он не понимает, почему берёт её. Почему сжимает в пальцах, прижимает к груди, прячет под пальто.              Запах заполняет лёгкие.              А потом его инстинкты, всегда спавшие в глубине, вдруг вырываются наружу.              Позвоночник вздрагивает, пропуская слабый разряд электричества. Август на мгновение цепляется за стол, пытаясь стабилизировать дыхание.              Но он не может.              Гнездо.              Ему нужно гнездо.              Осознание пронзает его насквозь, как удар молнии.              Это невозможно.              Он не такой. Он не мог… никогда не мог.              Но запах — этот запах — слишком правильный, слишком нужный.              Август выходит из участка быстрым шагом, сжимая ветровку в руках. В пальцах ещё потрескивает остаточное электричество.       

***

      Дима возвращается с кухни с кружкой остывающего кофе.              Он хотел сделать перерыв. Работы в последнее время ну уж излишне много, ещё и эта реорганизация, чтоб её.              Но стоило ему войти в оупен-спейс, как что-то показалось… неправильным.              — Что за…              Он медленно ставит кружку на стол.              Стул.              Пустой.              Ветровка, которая десять минут назад висела на спинке, исчезла.              Дима моргает.              Обходит стол, заглядывает под него.              Ничего.              — Бред какой-то…              Он хмурится, машинально поправляя рукав.              Кто, чёрт возьми, крадёт его старую, потрёпанную ветровку?              Самая обычная. Слегка выцветшая после пары сезонов дождей.              Кому она вообще могла понадобиться?              Дима хмурит брови, и что-то тёплое, почти комичное исчезает с его лица, уступая место острому, внимательному взгляду опера на месте преступления.              Он чувствует, как внутри разворачивается что-то холодное и острое.              И это чувство ему совсем не нравится.              Сердце чуть замедляет ход — по привычке, той самой, что включается, когда пропадают улики, ускользает подозреваемый или что-то идёт не так.              Это нелепо. Это всего лишь куртка.              Но почему-то внутри появляется странное ощущение, будто это… не случайность.              Будто что-то он не успел заметить.              Он проводит ладонью по затылку, чувствуя раздражение — и странное, непонятное беспокойство.              И вопрос «Кто, чёрт возьми, крадёт старую, промокшую ветровку из полицейского участка?» эхом отдаётся в висках.              

***

             Август едет в отель, уткнувшись лицом в тонкую ткань.              В салоне пахнет кожей и кондиционером, но он почти этого не замечает.              Только запах ветровки.              Он вырывает его из привычной отстранённости. Вытаскивает наружу то, что он никогда не испытывал.              Гнездо.              Ему нужно свить гнездо.              И впервые в жизни это желание сильнее здравого смысла.              

***

      

      Дима наматывает четвёртый круг вокруг своего стола, то и дело бросая мрачные взгляды на пустую спинку стула. Синяя ветровка, его любимая, старая, потёртая, пропала. Исчезла. Испарилась, как утренний туман над Невой.              — Я тебе говорю, Игорь, она никуда не могла исчезнуть, — голос Димы звучит раздражённо, почти отчаянно. — Она лежала себе на стуле, никого не трогала. Я ушёл на кухню за кофе — ровно десять минут! — и её не стало.              Он делает ещё один круг. Ветровки нет. Он это уже понял. Но понять — одно, а смириться — совсем другое.              — Димон, ты серьёзно? — Игорь сидит, развалившись на своём месте, в вечной кожанке и с козырьком на голове. Его вид почти оскорбительно расслабленный. — Мы тридцать минут обсуждаем, как у тебя, младшего лейтенанта полиции Санкт-Петербурга, кто-то спёр ветровку. В участке. Посреди ночи. Когда здесь вообще никого не было!              — Это же Питер, — сердито фыркает Дима. — Тут даже привидения воруют, что я могу сказать.       Игорь закатывает глаза, но Диму не остановить.              — Я не шучу, Игорь! Ну вот технически… не только я был вчера здесь.              — О господи… — Гром устало откидывается на спинку стула. — Ты мне сейчас скажешь, что её уволок кто-то из отдела? Или… погоди… — его лицо озаряется насмешливой улыбкой, — неужели ты подозреваешь электрического гуся?              — Электрического кого?              — Ну, этот… — Игорь многозначительно поднимает брови. — Хольт.              Дима останавливается, его рука уже в который раз тянется к пустому месту на спинке стула. Он раздражённо дёргает пальцы, словно надеется, что ветровка каким-то чудом материализуется обратно.              — При чём тут Август? — сквозь зубы спрашивает он.              — Ну, а кто ещё? — Игорь растягивает губы в хитрой ухмылке. — Ты же говорил, что кроме Архиповой вчера никого не было, а с ней, как водится, был этот самый гусь. Сто процентов он её уволок. Понюхал и забрал.              — С чего ты взял, что он вообще нюхает? — Дима сердится — больше, чем хотел бы.              — А ты видел его рожу? — Игорь хмыкает. — Вечно с кирпичом, будто мы тут все помоями тхнём.              Дима кривится. Он не знает, чем именно пахнет их отдел — скорее всего, смесью кофе, бумаги и влажности, — но помоями вроде не воняет.              — Может, он типа из этих… — Игорь щурится, словно подбирая слова. — Из… энигм-хуигм…              — Ты серьёзно? — Дима поднимает бровь.              — Ну, а что? У них там, в Евросоюзе, сто пятьсот гендеров, я запутался уже, кто там кто.              — Он омега, — сухо обрывает Дима.              — Чего? — Игорь почти падает со стула. — Да ну нафиг. Он же с меня ростом              — Рост тут вообще ни при чём.              — Да? — Игорь косится на коллегу. — А рожу кирпичом он тогда зачем делает?              Дима ничего не отвечает. Он не уверен. Он прекрасно знает как выглядит Август ван дер Хольт — высокий, да и не хмурый, наоборот излишне улыбается для человека кто занимается... подобным, и с этим пронзительным взглядом карих глаз. Смотрит будто сквозь, будто Дима — просто часть обстановки. Но… запаха от него не было. Ни малейшего намёка на омегу — даже в периоде покоя у них есть что-то, едва уловимое, что застревает где-то на краю сознания. А тут — ничего. Хоть официально Хольт и числится омегой.              — Слушай, Димон, — Игорь поднимается, потягиваясь, — скорее всего, ты просто забыл её где-то в метро.              — Я уверен, что принёс её сюда вчера, — упрямо повторяет Дима.              Игорь поджимает губы, будто сдерживает новую порцию насмешек, но, видимо, жалеет друга.              — Хочешь, я тебе куплю новую? — предлагает он.              — Не нужна мне новая. Мне нужна моя, — цедит Дима.              — Да какая разница? — Игорь с недоумением смотрит на него.              Разница была. И Дима не мог это объяснить.              Ветровка была с ним долго, еще с академии. Старая, потёртая, но его. И она же помнила холодные ночные патрули, дождливые вечера, когда он бежал за подозреваемым по скользким улицам, и бессонные дежурства в участке. Это была не просто вещь. Это был кусочек его жизни, его привычек, его работы.              И теперь её не было.              Дима садится обратно за стол и, тяжело вздохнув, открывает папку с отчётами.              — Ладно, — Игорь усаживается рядом. — Я вот что думаю: если её не найдёшь до конца недели — я серьёзно, блин, — вызовем экстрасенсов. Ну, этих, с РЕН-ТВ.              Дима прикрывает лицо ладонью.              — Просто работай, Гром.              — Как скажешь, Дим, — ухмыляется напарник. — Только, если что, я ставлю на электрического гуся.              И где-то в другом конце города, в роскошном номере отеля, Август ван дер Хольт задыхается в своём коконе из дорогих рубашек и свитеров. Его сердце колотится в ритме, которому он не находит объяснения, а нос уткнут в синюю ветровку, пахнущую кофе, дождём и чем-то тёплым, чем-то правильным.              …чем-то, что нужно гнезду.              

***

             Август почти не помнит дороги до отеля.              В голове — белый шум, тонкий писк где-то на грани восприятия, и лишь редкие вспышки воспоминаний: как он прижимает к лицу эту синюю ветровку, вдыхая запах так глубоко, что лёгкие горят; как захлопывает дверцу машины, даже не услышав, что именно сказал ему шофёр; как стремительно идёт по коридору, широкими шагами, хотя каждое движение отдаётся в позвоночнике едва уловимой вибрацией — той самой, что возникает, когда электрический протез запускает ненужные, непредусмотренные импульсы.              Где-то внутри, в самом дальнем уголке сознания, Август понимает: это всё неправильно.              Он всегда был тихим, сдержанным, почти безэмоциональным омегой — таким, что люди не понимали, кто он, пока кто-то шёпотом не напоминал: «А ты знаешь, что он омега?» И тогда на него начинали смотреть иначе — с любопытством, с подозрением или с неприкрытым облегчением. Мол, если омега не пахнет — значит, и проблем с ним не будет.              Только теперь — сейчас — всё рухнуло.              Когда он закрывает за собой дверь номера, то едва успевает добраться до спальни, прежде чем его ноги подкашиваются.              Ветровка — эта чужая, потёртая синяя ветровка — в его руках. Её запах впитывается в его пальцы, проскальзывает в каждую клеточку его мозга, застревает под ногтями. Это дурманит, опьяняет.              Боже, Август, ты что, с ума сошёл?              Он выгребает одежду из гардеробной — всё, что есть. Рубашки, брюки, пиджаки, пальто, свитера. Нижнее бельё, носки. Шёлк и хлопок, шерсть и кашемир — всё смешивается в безумную кучу, которая растёт прямо на полу, будто гротескная, хаотичная скульптура.              Это даже не гнездо.              Кокон.              Слово вспыхивает у него в голове, и он хватается за него, как за спасительную верёвку.              Он не свивает гнездо — нет, что за бред, ему не семнадцать лет, чтобы терять контроль, — он создаёт кокон. Кокон, в котором можно спрятаться, подавить это ужасное, липкое ощущение, это уродливое и отвратительное желание свернуться клубком и забыть обо всём.              Он накрывается сверху одеждой, забирается в центр этой кучи и прячет лицо в синей ветровке.              Господи.              Он только теперь осознаёт, насколько его трясёт. Электрический протез позвоночника выдаёт едва заметный разряд, и крошечные искры пробегают по тонкой ткани.              Он пахнет как дождь.              Как свежий кофе и что-то ещё — тёплое, простое, привычное. Как патруль в сырую ночь. Как улицы, по которым кто-то шагал часами, без устали.              Он пахнет как… альфа.              Август впивается пальцами в ветровку, комкая её в кулаке.              — Кто ты? — срывается с его губ, тихий и почти детский шёпот.              Он не знает, кому принадлежит этот запах.              Логика шепчет, что это был кто-то из полиции — один из оперативников, возможно он его видел — но лицо не вспоминается. Всё, что осталось, — этот запах.              Август резко сжимается в коконе.              Если он старый? Если отвратительный?              Запах дурманит. Он прекрасен — такой, каким он никогда раньше не ощущал ароматы, потому что его инстинкты всегда были приглушены, притушены до состояния почти-беты.              И вдруг…       …он чувствует это.              Это ноющее, скручивающее живот ощущение, которое разрастается из глубины, откуда-то с самого дна его существа. Оно тянет вниз, заставляет бёдра непроизвольно сжаться, а дыхание — сорваться на короткие, рваные вдохи.              Август вжимает лицо в ветровку сильнее, почти до боли, как будто это может вытолкнуть из него эти инстинкты, эти реакции, которые он так долго глушил.              Он скулит — тихо, почти беззвучно — и тут же зажимает рот ладонью, дрожа от собственного позора.              Ты ведёшь себя как животное.              Он закрывает глаза.              Последнее, что он успевает сделать, прежде чем проваливается в беспокойный, влажный сон в своём нелепом коконе, — это крикнуть сквозь дверь охране, чтобы его не беспокоили.              — Ни с кем меня не соединяйте… ни с кем…              Мико будет звонить. Он это знает.              Но он не хочет, чтобы его младшая сестра услышала его таким — жалким, слабым, сломленным.              И уж тем более… он не хочет, чтобы кто-то узнал, как он украл чью-то ветровку.              И что сейчас она — в его гнезде.              И что он просто мечтает, чтобы её владелец появился на пороге.              

***

      

      — Господи, Дим, три чёртовых дня. Ты как будто правда надо мной измываешься, — Игорь закатывает глаза, откидывается на спинку стула и громко вздыхает, словно вся вселенная обрушилась на его плечи.              На улице дождь — затяжной, тяжёлый, привычный для Питера. Чёрные улицы отражают уличные фонари, расплывчатые, будто в лужах тонет не только свет, но и само время. За окнами три часа ночи, а может, четыре. Плевать.              В участке — тишина. Только постукивание ручки о бумагу, медленный скрип пера по рапорту. Дима сидит над бумагами, сдвинув брови, его зелёные глаза мерцают в тусклом свете настольной лампы. Каждое слово, каждая запятая — на своём месте, аккуратно, без спешки. Он скрупулёзен до болезненности, и этот перфекционизм грызёт его изнутри, пока Игорь в пятый раз за час достаёт телефон, листает что-то, снова вздыхает, тихо матерится — и опять на него смотрит.              Дима делает вид, что не замечает.              Игорь, разумеется, не унимается.              — Ну? Камеры, Дим. Проверь камеры, — говорит он с фальшивым вдохновением, будто только что изобрёл лекарство от всех бед человечества. — Давай, вперёд.              Дима моргает.              Пауза затягивается.              И до него слишком поздно доходит, о чём речь.              Камеры. Наблюдение.              Господи.       Три дня.       Три. Дня.              Он с остервенением ищет пропавшую ветровку — мысленно прокручивает тот вечер снова и снова, задаётся вопросом, не забыл ли её где-то, не оставил ли в метро, не уронил ли на улице, — и только сейчас осознаёт, что всё это время, все эти проклятые три дня, он даже не подумал проверить камеры.              В участке.              Где ветровка исчезла.              Игорь, разумеется, смеётся. Громко и заливисто.              — Димон, ты серьёзно? — он даже хлопает по столу, так, что ручка чуть не выпадает из рук Димы. — Ты, блин, лучший детектив в отделе, а до того, чтобы посмотреть записи с камер, допёр только сейчас?              Дима молчит. Его уши краснеют.              Ручка в пальцах сжимается чуть сильнее.              — Я просто… — Дима делает паузу, будто в голове ищет оправдание. — Забыл.              — Забыл? — Игорь хохочет ещё громче. — Забыл? Ты, Димон, который помнит даже, во сколько каждый из нас кофе пьёт и сколько сахара в него кладёт? Ты — и забыл?              Дима сжимает зубы. Он ничего не отвечает.              Потому что это правда. Он действительно забыл.              И теперь ему придётся разобраться, что на записях, но страшнее другое: он знает, что увидит.              Он боится этого, потому что не хочет ответа. Не хочет знать, кто забрал его ветровку.              Но уже слишком поздно.              

***

             Август почти не помнит, как проходят эти три дня.              Первое утро встречает его слабостью — болезненной, липкой, словно сам воздух в номере пропитан электричеством. Протез на позвоночнике гудит на низких частотах, срываясь на едва слышимый треск разрядов. Это случалось и раньше, но сейчас… сейчас это другое. Это тянет его к земле, скручивает в себя.              Синяя ветровка всё ещё здесь.              Она смятая, как будто её небрежно набросили на плечо, потом скомкали, сунули под мышку, и Август не знает, почему это ощущается… правильно. На ней остался тот самый запах — пряный, тёплый, тянущий, как затяжка дорогого табака. Август снова накрывается ворохом одежды из гардеробной, прячет лицо в капюшон ветровки и жадно вдыхает.              Это глупо. Это отвратительно.              Он презирает себя за то, что его бедра снова сжимает тупая, ноющая боль — изматывающе медленная, растекающаяся по низу живота. Как он может хотеть этого — кого-то, кого даже не помнит, кого даже не видел.              Всё, что у него есть, — это запах.              И что-то внутри скручивается от этого.              На второй день Август не выходит из кокона.              Он слышит, как кто-то из персонала осторожно стучит в дверь и оставляет еду у порога. Слышит, как коротко звякает телефон, когда приходит сообщение от Мико, но не отвечает — не может.              Протез продолжает тихо потрескивать, когда он пытается свернуться ещё плотнее, укутываясь в синюю ткань. Кожа покрывается мурашками, и каждый вдох сопровождается тонким уколом боли.              Почему это не проходит?              Почему запах до сих пор здесь, такой насыщенный, словно его обладатель стоит прямо перед ним?              И тогда Август ловит себя на том, что представляет его — кого-то высокого, сильного, с теплом под кожей и рукой, которая могла бы опуститься ему на поясницу и…              Чёрт.              Он зажмуривает глаза, почти болезненно сжимая пальцами ткань ветровки. Это невыносимо.              На третий день Август понимает, что запах слабеет.              Это должно быть облегчением, но вместо этого по его груди разливается холодная пустота. Он ненавидит себя за это. Ненавидит то, как внутри него гулко разносится это ощущение… потери.              Он зажимает нос в капюшон, вдыхая остатки аромата, и впервые за три дня чувствует, как его позвоночник перестаёт искрить.              А потом вдруг, глядя на комок синей ткани в руках, Август осознаёт — это не просто запах.              Это кто-то.              И ему нужно узнать — кто.              

***

             Перед ним экран.              На котором отчётливо видно, как Август, мать его, ван дер Хольт тырит его ветровку.              Дима не сразу понимает, что именно происходит. Сначала он просто видит тёмную фигуру, медленно и целеустремлённо проходящую по коридору участка. Сутки назад он бы поклялся, что в тот момент здание было пустым. Ночь, тишина, охрана у входа клевала носом.              Но вот он — высокий мужчина с идеально собранным обликом, таким холодным и выверенным, будто он вот-вот должен выйти на сцену. Пиджак по фигуре, идеально выглаженные брюки, небрежно взъерошенные тёмные волосы — без единого лишнего движения.              И этот человек, буквально символ безупречности, подходит к его стулу… наклоняется… и, не раздумывая ни секунды, забирает ветровку.              Дима моргает.              Перематывает назад.              И снова.       Август ван дер Хольт крадёт его ветровку.              — Ты это… Димон… — медленно тянет Игорь откуда-то сбоку, но Дима почти не слышит.              Он сдвигает ползунок записи, замедляет скорость видео, пытаясь разобрать хоть какие-то эмоции на лице этого чёртового миллиардера, который, как выясняется, не просто ведёт дела с их отделом, а, видимо, имеет крайне странные понятия о частной собственности.              Но нет — Август не выглядит ни торопливым, ни взволнованным. Его движения плавные, отточенные, и единственное, что выдаёт хоть какое-то напряжение — это то, как его пальцы чуть сжимают ткань ветровки, прежде чем он уносит её из поля зрения камеры.              — Ну, всё, мужик, — Игорь хлопает Диму по плечу. — Ты оказался жертвой элитной кражи. Поздравляю, тебя ограбил богач. Это, наверное, как-то… престижно?              Дима медленно поворачивает голову и смотрит на друга.              — Ты хочешь сказать, что Август ван дер Хольт… зачем-то… стащил мою потрёпанную, уже трижды зашитую ветровку? — голос его звучит глухо. — В два часа ночи? В отделе полиции?              Игорь театрально делает вид, что обдумывает это.              — Ну… да. Вроде так и выходит.              Дима снова смотрит на экран.              Сердце стучит где-то в горле — слишком громко для такой глупой, абсолютно абсурдной ситуации.              — Но зачем? — бормочет он, скорее себе, чем Игорю.              Ответа, конечно, нет.              Игорь фыркает и откидывается на спинку кресла, заложив руки за голову.              — Может, у него фетиш. На полицейскую униформу, кто его знает. — Гром чуть заметно усмехается. — Ты такой хорошенький, кто устоит?              Дима устало закрывает глаза.              — Просто… просто заткнись, Игорь.              Ему нужно подумать.              Вся ситуация ощущается неправильно — слишком нелепая, чтобы быть правдой, и слишком чёткая на видео, чтобы быть ложью.              И хуже всего то, что Дима не может выбросить из головы тот момент, когда Август сжимает в пальцах ткань ветровки. Это было слишком… личное.              

***

             Словно это не просто вещь, а что-то большее.              Словно Август что-то чувствовал.              И Дима не знает, что с этим делать.              Он приходит в себя медленно.              Словно из тягучего сна, где тяжесть не оставляет конечности, а разум путается в плотных, липких обрывках ощущений. Грудь с трудом поднимается, будто вес его собственного тела утроился, и каждый вдох — это борьба. Август не сразу осознаёт, где находится: мир — сдавленный, тесный, вокруг — комковатая мягкость, и ещё... этот запах.              Он слишком долго в нём жил.              В синем коконе из одежды, в собственноручно выстроенном гнезде, он глухо ворочается, натягивая на лицо ворот толстовки, чтобы вновь вдохнуть этот терпкий, чуть солоноватый запах, что уже въелся в его сознание. Ветровка — скомканная, будто выброшенная в спешке, но всё ещё — самая ценная вещь в этой комнате, в этом отеле, во всей его чёртовой жизни за последние три дня.              Три дня.              Август не сразу понимает, что время проскользнуло сквозь пальцы. Сначала ему казалось, что это всего лишь один вечер — короткий миг слабости. Потом — что ночь, возможно, растянулась до полудня. Но когда он, наконец, позволяет себе выбраться из гнезда — ощущая, как предательски дрожат ноги, — на экране телефона мигает сегодняшняя дата.              Три дня.              «Снова?» — это первая мысль, застывающая в его голове.              В прошлый раз это случилось ещё в юности — тогда, когда он только начинал привыкать к тому, что его тело было... сломано. Омега с приглушёнными инстинктами, почти как бета. Плохо различающие запахи, нестабильные циклы, отсутствие привычной для его вторичного пола уязвимости. Все вокруг шептались: про травму, про аномалию, про его холодность. Он был слишком механистичен, слишком собран — будто человек, чья кровь давно уступила место стальным проводам.              Но эта ветровка.              Эта ветровка, от которой пахло дождём и чем-то ещё — чем-то обостряюще-зелёным, как мокрая трава на рассвете.              Запахом, от которого хотелось не бежать, а... прятаться. Укутаться. Прильнуть и замереть, как дикий зверь, затаившийся в логове.              — Отто, — голос Августа звучит хрипло, как будто он неделю не говорил ни слова.              Телефон в его руках почти выскальзывает, пока пальцы быстро набирают короткий вызов. Несколько гудков — и чёткий голос Шрайдера. Без лишнего почтения, без заискивания, но с привычной ноткой деловитого подчинения:              — Господин ван дер Хольт?              — Мне нужно найти одного человека, — Август старается держать себя в руках, но язык медленно повинуется. — Любую информацию. Всё, что можно раздобыть.              — О ком идёт речь?              Август смотрит на ветровку, почти против воли проводя пальцами по изношенной ткани. На пуговицах — лёгкие царапины, манжеты — немного потёртые, как будто их часто затягивали зубами от волнения или досады. Это вещь человека, который привык работать руками, человека, для которого удобство важнее формы. Ветровка пахнет не парфюмом, а самим владельцем — чем-то, что прочно въелось в ткань.              — Ветровка, — говорит Август, и сам себе кажется сумасшедшим. — Я... у меня есть его ветровка.              В трубке на секунду воцаряется тишина.              — Простите, что?              — Ты слышал меня, Отто, — скрипит Август, закрывая глаза. — Синяя ветровка. Найди того, кому она принадлежит.              Он слышит, как Шрайдер тихо вздыхает — тот самый вдох человека, который привык работать с эксцентричными поручениями босса. Но вопросов не последует. Отто никогда не задаёт вопросов.              — Я начну искать, — коротко отвечает он. — Где вы её взяли?              Август стискивает зубы. Он сам до конца не понимает, почему это так важно. Но его собственная голова уже гудит от мысли, что где-то там — есть человек, который пахнет именно так.              Который заставил его, Августа ван дер Хольта, вывалять всю свою одежду на пол, свить гнездо, сжаться в кокон и провести три дня в забвении.              Он не может объяснить это логически. Не может сказать, зачем ему знать имя, почему его пальцы снова и снова сжимают эту ткань, почему в груди тлеет это щемящее, жаркое желание.              Он просто знает, что если не найдёт этого человека — он сойдёт с ума.              — Это был... полицейский участок, — наконец отвечает Август, чувствуя, как странно это звучит.              Ветровка, пропавшая с чужого стула.              Отто молчит ровно секунду, а потом — ровно и сухо:              — Дайте мне несколько часов.              Звонок обрывается, а Август остаётся один — среди разбросанной одежды, среди смятых рубашек и свитеров, в этом дурацком гнезде, которое всё ещё пахнет чужим дождём и чужим телом.              Он прижимает ветровку к лицу — и вновь закрывает глаза.              Человека пока нет.              Но запах — с ним.              

***

             Перед тем как постучать, Дима застывает.              Дверь — массивная, тёмная, с золотым номером. Он почти слышит, как в глубине номера приглушённо гудит кондиционер. В голове свербит только одна мысль: какого чёрта я здесь делаю?              Это должно было остаться шуткой, нелепостью. Спёртая ветровка, три дня, куча догадок — всё, что угодно, только не это. Не этот отель с лаконичным дизайном, не эта дверь, за которой — Август ван дер Хольт.              Август.              Чёртов Август ван дер Хольт, которого он последний раз видел мельком в участке — высокий, строгий, с непроницаемым выражением лица, от которого веяло холодом. Буря под гладкой, безупречно отглаженной рубашкой. Дима помнит, как при первом знакомстве отметил: ну, типичный бизнесмен. Зажатый, с занозой в заднице и миллиардом в кармане.              И вот он здесь. Потому что Август — по какой-то безумной причине — украл его ветровку.              Дима стискивает челюсти, прежде чем раздаётся глухой стук костяшек пальцев о дверь. Один раз. Два.              На третьем дверь открывается.              Август стоит на пороге.              И Дима забывает, как дышать.              Потому что это совсем не тот человек, которого он запомнил.              Растрёпанные волосы. Пиджак куда-то исчез, и вместо него тонкая футболка прилипает к его спине, словно он слишком долго сидел в душном помещении. Глаза — карие, глубокие, — глядят сквозь Диму, будто он не верит в его реальность.              — Офицер.              — Вы... — Дима чувствует, как язык вяжется. — Вы украли мою ветровку.              Август молчит.              Долгие три секунды.              А потом вдруг делает шаг назад, чуть приоткрывая дверь — словно это приглашение.              И Дима входит.              В комнате пахнет чем-то странным. Теплом и чем-то едва уловимым — с лёгкой пряностью, будто в воздухе растворился чьей-то кожи запах.              И там, на полу, Дима замечает это.              Гнездо.              Кокон из дорогой одежды — рубашек, пиджаков, даже чёртовых шёлковых галстуков, сваленных вместе в хаотичный, но по-своему… осмысленный порядок. В самом центре — его ветровка.              — Я не… — Дима сглатывает, не находя слов. — Это что вообще?              Август стоит позади, слишком молчаливый, слишком напряжённый, будто боится сделать лишнее движение.              — Это… — Август осекается, будто сам не верит, что должен объяснять это вслух. — Гнездо.              Дима медленно поворачивается, вглядываясь в его лицо — румянец на скулах, лёгкая испарина на шее.              — Зачем там моя ветровка?              Август не отвечает.              Только сжимает кулаки так, что костяшки белеют.              — Вы меня даже не знаете, — продолжает Дима, голос становится чуть резче. — Вы взяли её… и три дня… что, спали с ней?              Тишина давит.              Август смотрит на него так, как будто Дима — самый большой парадокс в его жизни.              — Запах, — вырывается наконец. — Ты… ты пахнешь правильно.              От этих слов у Димы что-то холодеет в животе.              — Правильно? — переспрашивает он, и в голосе звучит недоумение, но ещё — напряжение.              — Как надо.              — Для чего?              Август не отвечает.              Дима уже не знает, что страшнее — этот разговор или тишина, что повисла между ними.              Он делает шаг вперёд.              И Август едва заметно дёргается — так, словно хочет отступить, но сдерживает себя.              — Вы вообще понимаете, насколько это… странно? — выдыхает Дима. — Это ненормально.              — Я знаю, — срывается Август. — Я знаю.              Он встряхивает головой, будто не может выдержать этого. Его руки снова сжимают ветровку — вцепляются в неё так, словно отберут ещё секунду — и тогда ему не останется ничего.              — Но я не мог… остановиться, лейтенант.              И Дима замолкает.              Потому что в голосе Августа — не высокомерие, не холодная отстранённость.              В нём — трещина.              И именно она заставляет сердце Димы сбиться с ритма.              Август смотрит на него так, будто это не он три дня провёл, свернувшись в коконе из дорогих рубашек и чёртовой синей ветровки. Смотрит, будто это Дима сейчас загнал себя в угол.              — Вы… не могли остановиться, — повторяет Дима, и голос его звучит чужим даже для него самого.              Слишком хрипло. Слишком мягко.              И Август, кажется, тоже это слышит — чуть опускает голову, но не отводит взгляд.              — Я пытался.              Его слова — почти шёпот.              Дима моргает, переводя взгляд с Августа на гнездо. Он видит там не просто хаотичную груду одежды — он видит, как аккуратно разложены слои. Как в самом центре, почти будто в сердцевине, свернулась его ветровка.              Ближе к телу.              — Зачем? — спрашивает Дима, чувствуя, как с каждой секундой его терпение превращается в тонкую, натянутую нить. — Зачем вы это сделали?              Август медлит.              В горле у Димы пересыхает.              — Я не знаю.              Ответ слишком честный.              Слишком неправильный.              — Это какая-то… — Дима сглатывает. — Это какая-то фетишистская фигня?              Август резко поднимает голову, карие глаза полыхают глухим возмущением — не злостью, нет, — скорее болью от того, что кто-то пытается объяснить его состояние тем, чем оно не является.              — Нет.              — Тогда что? — Дима делает шаг вперёд. — Объясните.              — Я не могу.              — Почему?              И тут Август резко выдыхает:              — Потому что ты пахнешь так, как никто больше!              Слова режут воздух между ними.              Дима замирает.       Август — тоже.              Он медленно, будто с неохотой, ослабляет пальцы на ветровке, но не отпускает её совсем — она по-прежнему остаётся частью него.              — Это… неправильно, — хрипло продолжает Август. — Я не должен был… забирать её. Не должен был, но…              Дима ждёт.              — Но я… не смог уйти без неё, — Август опускает глаза. — Это было… сильнее меня.              Молчание.              Дима слышит, как громко и тяжело он дышит.              — То есть… — он проводит языком по пересохшим губам. — То есть вы, взрослый мужчина, глава технологической корпорации, украли у меня ветровку, потому что я… пахну для вас… «правильно»?              Август зажмуривает глаза.              — Это звучит… безумно, — выдавливает Дима.              — Это и есть безумие.              И вот это… вот это звучит слишком сломленно.              Дима не знает, что сказать.              Он хочет уйти — должен уйти, — потому что это… это уже переходит все границы.              Но ноги не двигаются.              — Верните её, — наконец говорит Дима.              Август поднимает голову.              И медленно, почти нехотя, протягивает ему ветровку.              Когда Дима берёт её — их пальцы соприкасаются.              И тогда он чувствует это.              Резкий, сбивающий с ног аромат.              Пряный, острый — тот самый запах, что витал в комнате с самого начала.              От Августа исходит что-то едва уловимо дикое — словно рвётся наружу.              И Диме становится…       Жарко.              — Я… — он с трудом отводит взгляд. — Я пойду.              Август кивает, но… не отходит.              — Да.              Но Дима не двигается.              Он стоит с этой проклятой ветровкой в руках, ощущая, как их запахи — его и Августа — смешиваются в воздухе.              И это — это просто какое-то проклятие.              — Дим… — вдруг раздаётся хриплый голос Августа.              И это впервые — «Дим», а не «лейтенант», не «офицер».              И Дима… не знает, почему это так сильно на него действует.              — Дим… — повторяет Август, и голос его чуть осипший, как будто эти три дня он не просто молчал, а сдерживал что-то, куда более дикое, чем его привычная сдержанность.              Дима чувствует, как пальцы сжимаются на ткани ветровки, а сердце гулко бьётся в груди, отбивая какой-то сумасшедший ритм, совсем не в такт окружающей тишине.              — Не называйте меня так, — сдавленно отвечает он.              Август склоняет голову, будто размышляет.              — Почему?              Дима стискивает зубы.              — Потому что мы не… — он запинается. — Мы не настолько знакомы.              — Нет, — мягко соглашается Август, не отводя взгляда, — не настолько.              И от этой странной, непонятной интонации у Димы по спине пробегает холодная дрожь.              Господи.              Какого чёрта здесь вообще происходит?              Он сжимает ветровку сильнее — будто это единственное, что ещё связывает его с реальностью.              — Я должен уйти, — произносит он, и слова звучат как приказ, адресованный самому себе.              Но он не двигается.              — Должен, — повторяет Август — почти эхом.              Молчание.              Воздух в комнате тяжёлый, густой, он будто пропитан чем-то, что прячется за пределами логики и здравого смысла.              — Три дня, — вдруг говорит Дима.              — Что?              — Вы… — он обводит комнату взглядом. — Вы три дня… здесь были?              Август медлит.              — Да.              — В этом… — Дима кивает на гнездо. — Во всём этом?              Август молчит.              И это — хуже любого ответа.              Дима чувствует, как его грудь сдавливает что-то тёплое и невыносимо тяжёлое.              — Из-за меня?              И тут Август, кажется, теряет остатки своего ледяного самообладания.              — Да, чёрт возьми! — он срывается, но голос его всё ещё звучит приглушённо. — Из-за тебя, Дима!              И теперь это уже не просто напряжение — это что-то куда глубже.              Дима делает полшага назад, но Август тут же повторяет это движение — вперёд.              — Я не хотел, — говорит Август, почти срываясь на шёпот. — Я не… не должен был…              — Но сделали, — хрипло перебивает его Дима. — И что теперь?              Август резко зажмуривает глаза, его грудь вздымается слишком быстро, будто он сдерживает нечто необъяснимое, что рвётся наружу.              — Я не знаю, — глухо отвечает он.              И Дима — чёрт побери — верит ему.              Потому что это звучит до боли честно.              Они стоят так — слишком близко, слишком неподвижно.              И тишина между ними — это уже не просто отсутствие слов.              Это напряжённая, звенящая тишина, в которой каждый вздох, каждое движение, каждый взгляд чувствуется так, будто их тела настроены на одну частоту.              И тогда Август делает ещё один шаг вперёд.              — Дима… — опять этот хриплый, чуть срывающийся голос.              — Что? — Дима не узнаёт себя — голос тоже чужой.              — Скажи… чтобы я остановился.              И Дима должен сказать это.              Обязан.              Но слова… застревают в горле.              Вместо этого — молчание.              И этого хватает.              Август осторожно — почти как в тумане — поднимает руку, и его пальцы замирают в нескольких миллиметрах от Диминого запястья, где ткань ветровки собрана в тугой комок.              И Дима чувствует этот жар — этот почти физический ток, что проскальзывает между ними.              — Скажи… — снова шёпот.              Дима открывает рот…              Но тишина сильнее слов.              Тишина между ними натягивается, как тонкая нить, готовая лопнуть от любого неверного движения.              Август почти не дышит. Кажется, что если вдохнёт глубже, запах Димы разорвёт его изнутри, доконает, сожжёт остатки самообладания, которые он до сих пор старательно собирал, будто это что-то ценное.              Дима стоит, выпрямившись, но слишком напряжённо для человека, которому плевать. Руки по швам, уголки губ дёргаются в попытке сдержать слова — те, что лучше не произносить. Те, что один раз сорвутся с языка, и назад дороги уже не будет.              — Так… — голос Димы глухой, как если бы он не был уверен, что вообще говорит вслух. — …зачем ты это сделал?              Август моргает.              Его пальцы всё ещё касаются тонкой ткани ветровки — не его, но такой, будто всегда ему принадлежала. В груди глухо грохочет пульс, а язык становится ватным.              Он мог бы сказать правду.              Мог бы выдохнуть, что три дня не выходил из импровизированного кокона, сжимая в руках это обветшалое синее нечто, потому что запах Димы с него до сих пор не выветрился, потому что это был единственный способ не сойти с ума.              Мог бы добавить, что его в буквальном смысле лихорадило, и ему казалось, что только это жалкое, потёртое, немного пахнущее дождём и кофе — единственное, что якорит его в реальности.              Мог бы.              Но вместо этого Август смотрит прямо в глаза Димы, и уголки его губ еле заметно подрагивают — почти ухмылка, почти вызов, почти бессознательное движение.              — Просто… захотелось.              Дима моргает — медленно, словно осмысляя каждое слово по отдельности.              — Захотелось?              — Угу.              — Ты… — голос Димы становится ниже, словно гравий под ногами, — захотел взять мою ветровку? В участке?              — Именно.              Август сам не узнаёт себя — ту холодную, сдержанную, логичную версию, которой он был ещё несколько дней назад. Теперь он — сплошной нерв. Сплошная, пульсирующая рана, раскалённая до предела и ещё не готовая затянуться.              Дима делает шаг вперёд — медленный, чёткий. Август чувствует, как каждый нерв в его теле вздрагивает в ответ на этот крошечный сдвиг пространства между ними.              — Скажи, — Дима почти шепчет, — ты часто так делаешь?              — Так… как?              — Воруешь вещи у людей, которые тебе… нравятся?              Это слово — «нравятся» — между ними повисает, как тончайшая грань, по которой они оба балансируют.              Август скользит кончиком пальца по молнии ветровки, всё ещё не сводя глаз с Димы.       — Первый раз.              Это звучит как признание в чём-то куда большем, чем просто кража одежды.              Дима, кажется, замирает — лишь сердце, гулкое и тяжёлое, стучит в груди, отдаваясь эхом в каждом сантиметре тела.              — Ну и как тебе? — его голос срывается чуть ниже, чем он хотел бы.              — Неплохо, — почти выдыхает Август. — Даже… приятно.              Это слово — слишком интимное, слишком личное, слишком… неуместное.              И именно поэтому оно попадает прямо в цель.              Дима делает ещё шаг — между ними теперь не больше десяти сантиметров. Август чувствует, как пахнет дождём — не с ветровки, а с самого Димы. Этот запах, смешанный с чем-то глубоким, неуловимо его, сводит Августа с ума.              — Август, — Дима почти шепчет, — ты понимаешь, что это ненормально?              — Понимаю.              — Но тебе всё равно?              Август долго смотрит в его глаза.              — А тебе?              Тишина.              Кажется, она разрывает воздух на части, потому что в этой тишине — признания, которые они не готовы произнести, и желания, которые уже невозможно спрятать.              И тогда…              Дима протягивает руку.              Не сразу.              Сначала — медленно, будто проверяя, даст ли Август отстраниться, отшатнуться, сбежать. Но тот не двигается.              Не отстраняется.              И тогда пальцы Димы касаются кончиков пальцев Августа.              Август дёргается, будто его ударили током — и Дима видит, как в темноте зрачков вспыхивает что-то дикое, неконтролируемое, искажённое.              В следующую секунду Август рвано втягивает воздух — и Дима не успевает даже осознать, кто сделал первый шаг, потому что их губы уже сталкиваются.              Это не поцелуй, полный нежности — в нём нет места осторожности или сомнениям. Это поцелуй, как вспышка: горячий, чуть грубый, наполненный тем напряжением, что так долго висело между ними, и наконец прорвалось.              Август прижимается к Диме, словно в этом близком соприкосновении — его спасение. Словно в этом запахе дождя и кофе — единственное, что ещё держит его в реальности.              А Дима…              Дима отвечает ему так же жадно.              И в этот момент между ними нет слов — только горячее дыхание, пальцы, цепляющиеся за ткань, и это безумие, которому наконец позволили вырваться наружу.