Breathe

      — Ну и что это было?       Толя вздыхает. Артём, ковыряющийся в аптечке, вздыхает ещё тяжелее.       — Почему каждый раз, когда я куда-то отъезжаю, с тобой что-то происходит?       — Да… Не каждый… — Толя пожимает плечами.       Толе стыдно. Жутко стыдно. Потому что как беспомощный новорождённый ребёнок себя вёл и ведёт. Такого дома без няньки не оставишь — и пальцы в розетку сунет, и фен в воду бросит, и квартиру спалит…       Хорошо, что ничего не украли. Могли бы хоть убрать за собой… Хотя тогда бы проникновение в Толину квартиру нельзя было бы пришить к делу — Толя бы не заметил, что к нему приходили…       — Майский сказал, у тебя приступы участились.       — Ему-то откуда знать? — спрашивает с какой-то дерзкой ноткой.       — Ночью слышал, как ты задыхался. А ещё у подъезда, где на тебя напали, видел тебя с ингалятором.       Голос у Артёма какой-то слишком спокойный. Толе это совсем не нравится. Будто они просто коллеги, а не два самых близких друг другу человека.       Будто он для Артёма всего лишь рядовой пациент. Подлатал и отпустил.       Когда Стёпа однажды поранился, Тёма ого-го как злился. А сейчас?       Толя не выдерживает и фыркает.       — Ага… Может, это его Света задыхалась… Накачала себе губ и грудей, вот и задыхалась, как мопс…       Тёма вопросительно поднимает брови.       — Ну а что? У моего одного знакомого жил мопс, так они знаешь как храпят?       — Вообще-то, Серёга тебя охранял, — Тёма, кажется, вывалил на стол уже всё, что в аптечке было, продолжая искать какую-то очень нужную ему штуку. — Так что не в твоих правах неуважительно отзываться о его девушке.       Толя обижается. На чьей Тёма вообще стороне? Да, Майский ему жизнь спас, но доносить о приступах его вообще кто просил? Толик что, ребёнок маленький, когда о здоровье родителям докладывают?       Да и в смысле — родителям? Артём его партнёр, не отец! Почему все ведут себя так, будто Толя — провинившийся подросток?       — Я так понимаю, о самочувствии тебя спрашивать бесполезно, да? — вздыхает Тёма.       — А ты посмотри на меня! — Толя повышает голос, театрально разводя руки в стороны. — Как я могу себя чувствовать? Я не спал несколько дней, почти не ел и, как ты понимаешь, не дышал! Старался вообще на работе оставаться, драгоценной Светочке не мешать! И этот очкарик здесь со своими «твой Витя», «твоя Маша»…       Толя агрессивно передразнивает Андрея, чем вызывает какой-то сочувствующий вздох со стороны Артёма. Потирает грудную клетку — больно кольнуло воспоминание о Вите. Да, они мало друг друга знали, но всё-таки четыре года вместе проучились…       Толя вздрагивает, когда солёные слёзы обжигают глаза, текут по щекам. Оказывается, он уже плачет, вот только не замечал этого почему-то.       Зато Тёма замечает. Тёма вообще всё замечает. Кладёт руку Толе на плечо и очень осторожно вытирает слёзы. Смотрит Толе прямо в глаза, и Толя его взгляд считывает.       «Потерпи немножко до дома… Я вижу, что тебе больно, но знаю, как ты не любишь это показывать…»       — Кофту снимай, мне тебя послушать надо…       Толя стягивает с себя лонгслив, мгновенно ёжась от холода. Цепочка с кулоном в виде наручников случайно слетает вместе с лонгсливом и падает на кафельный пол. От резкого звона морщатся оба.       — Извините… — бурчит Толя, поднимая своё драгоценное украшение и запихивая в карман брюк. Главное — не забыть потом, куда дел.       Артём как-то по-доброму вздыхает, качает головой. Сажает Толика перед собой, и Толе от вида Тёмы с фонедоскопом на шее почему-то становится смешно.       — Знаю я один фильм, который так же начинался… — не может удержаться и тут же прикусывает язык.       — Прекрасно, потом покажешь. Открытым ртом дыши, вдох-выдох. Постарайся глубоко.       Толя правда старается. Но во-первых, ему холодно, во-вторых, головка фонедоскопа тоже холодная, практически ледяная, и хочется сжаться в комочек, как ёжик, когда она касается разгорячённой кожи. Спасает только тёплая ладонь Артёма у него на плече.       И в-третьих, дышать Толе в принципе тяжело. Не так, что прям задыхается, но в груди тесно, и замечает это он только сейчас.       — Одевайся, — как-то печально вздыхает Артём, протягивая Толе его же кофту.       Толя моментально одевается и снова обнимает себя руками. Всё ещё холодно.       Тёма даёт Толе аппарат для измерения функции внешнего дыхания (Толя, к сожалению, забыл, как он называется), который так долго искал в аптечке. Наблюдает, как Толя в трубочку дышит, стараясь не закашляться. Как-то больновато и сложно резко выдыхать…       Тёма смотрит на результат и неодобрительно головой качает.       — Плохо… Вечером сделаем ингаляцию, а пока…       Толя не успевает опомниться, как на его плече уже затягивают жгут.       — Вколю тебе сейчас лекарство, полегче станет.       Уколы Толя не любит. А кто любит-то?       Хорошо, что Тёма врач. Тёма профи. Тёма в вену попадает с первого раза, а ещё рука у Тёмы очень лёгкая и укол почти не болит.       — Зажми руку, — Артём прикладывает холодную ватку ко внутренней стороне локтевого сгиба. — И посиди спокойно.       — Я сижу спокойно… — немного удивляется Толя.       — Нет. Ты не сидишь спокойно. Ты делаешь вид, что сидишь спокойно.       Тёма берёт Толины руки в свои, рассматривает пальцы. Кожа вокруг ногтей почти в мясо изгрызана, и на руках остались еле заметные следы размазанной крови. Толя слегка краснеет от стыда и замирает, когда костяшек пальцев касаются горячие губы.       Его всегда поражали тот трепет и забота, с которыми Тёма к нему относится. Взгляд тёпло-карих глаз какой-то не осуждающий, а скорее, сочувствующий. Любящий. Даже если Артём молчит, поджимает губы, даже если сильно злится, он всё равно на Толиной стороне. И Толя это прекрасно знает.       — Спасибо, — выдавливает. А что ещё тут скажешь? Сам во всём виноват.       Тёма делает шаг назад, будто оценивая проделанную работу, снова Толе руку на плечо кладёт. Сжимает аккуратно, мол, всё хорошо будет, и отворачивается к аптечке.       Неприятный рингтон стационарного телефона заставляет Толю подпрыгнуть на стуле. Тёма успокаивающе кивает ему, берёт трубку.       — Тукаев.       Толя напрягается, смотрит на Артёма, снующего от стола к столу с телефонной трубкой, засунув свободную руку в карман хирургических штанов.       — Хорошо, сейчас подойду.       Тёма снова копошится в аптечке, выкладывая пластыри и перекись на чистый лоток. Видимо, вызвали оказать первую помощь.       — Толь, — Толя поднимает голову и натыкается на мягкий взгляд. — Езжай домой. К нам домой. И выспись, я тебя очень прошу. Я приеду вечером, тогда и поговорим. Тёма уходит, а Толя тяжело вздыхает, роняя голову на руки.

***

      Он боится. Действительно боится предстоящего разговора с Артёмом. И поехал бы на свою квартиру спокойно заниматься себе самобичеванием в одиночестве. Но Тёма сказал ехать к нему, и Толя не может его ослушаться.       Не к нему. К ним.       Пора уже привыкнуть, что Тёмина уютная квартира стала их общим домом…       Вот только в отсутствие Артёма Толя никогда там не ночует. Он и сам не понимает, с чем это связано, но что-то глубоко внутри ему очень сильно мешает оставаться на ночь в квартире любимого человека, когда этого самого человека дома нет.       Толя очень долго стоит под душем, смывая себя запах прошедших трёх дней. Наконец пользуется своими средствами гигиены — у Майского только какой-то вонючий «Хэд энд шолдерс» и хозяйственное мыло, а своими принадлежностями его драгоценная Светочка строго настрого запретила пользоваться. Да Толя, в целом, и не собирался.       Он трёт себя мочалкой изо всех сил, едва не сдирая кожу, чуть не вырывает себе все волосы, пока промывает их ягодным шампунем, лицо раза три мылит умывалкой с какой-то полезной кислотой в составе, совсем не обращая внимания на то, что кожу от горячей воды и обилия средств начинает жечь. Главное — отмыться.       Одежда, помятая и несвежая, летит в стирку. Толя, еле нашедший силы влезть в чистую пижаму, плюхается на кровать.       Артём полагает, что он заснёт… Выспится… Наивный.       Заснёшь тут. «А этот дрыщ в соседней комнате ещё долго будет задыхаться?»       Наверное, только желание не подставлять Майского, которого охранять Толю назначила Галина Николаевна, заставило Толю удержаться и не сбежать из квартиры в ту же ночь. Ну, или стыд — что он, маленький, что ли, истерики закатывать.       И страх.       За который Толя себя до сих пор ненавидит.       Воспоминание о страхе порождает воспоминание о его причине. Тех непонятных мужиках, набросившихся на него около подъезда. Толя помнит, как сжался весь, закрыл голову руками, когда услышал выстрелы. Помнит, как грудь сдавило тяжёлым приступом, лишая возможности дышать… Её и сейчас сдавливает со всех сторон. Толя, хрипло дыша, достаёт из ящика прикроватной тумбочки ингалятор (спасибо Артёму, по всему дому их распихал) и просто кладёт рядом.       Засыпать страшно. Приступы действительно участились, и если раньше Толя обходился максимум одним в неделю (если пыли надышится), то сейчас ингалятором приходится пользоваться раза три в день минимум. Не говоря уже о поездках в общественном транспорте, где кислорода в принципе нет.       Толя ненавидит это состояние. Лучше уж кратковременные приступы, когда вдохнул аэрозоль и всё прекратилось, чем вот это долго и вяло тянущееся обострение, как температура тридцать семь — и не собьёшь, и неприятно, и остаётся просто ждать.       Очень хочется плакать, но слёзы почему-то так наружу и не выходят. Жгут глаза, слепят, но по лицу не текут. Толя почти разревелся, пока Тёма в морге занимался его здоровьем, но в морге реветь нельзя. А дома можно и даже нужно, вот только никак не получается…       Несправедливо как-то…       Когда раздаётся лязгание ключа в замке, Толя даже не реагирует. Молча слушает, как Тёма разувается, моет руки. Тяжело вздыхает — видимо, какой-то беспорядок Толя в ванной после себя всё-таки оставил. Воду на пол разлил, наверное…       — Толь?       Толя поворачивается к двери. Артём стоит у шкафа, переодеваясь в домашнее и развешивая по вешалкам пиджак с брюками. Толя молча смотрит на него и отворачивается только тогда, когда Тёма усаживается на кровать рядом с ним.       — Как себя чувствуешь? Толя пожимает плечами. Не знает он, как себя чувствует. Впрочем, ингалятор на подушке говорит всё за него.       — Пойдём поедим. — Артём будто смягчается, опуская руку на Толино плечо и уже привычно поглаживая.       Есть действительно очень хочется. Безумно хочется. И Толя, уже собиравшийся помотать головой, поднимается, тихо покашливая, с кровати.

***

      — Ты злишься.       — С чего ты взял? — Артём откладывает вилку, ставит локти на стол и сплетает пальцы.       — Ну… Ты… — Толя неожиданно для себя понимает, что не знает, что ответить. Не говорить же «Мне так кажется»… Тёма опять начнёт возмущаться, что Толик додумал всё за него. Сам додумал, и сам испугался…       — Я не злюсь, — негромко вздыхает Артём. — Сосредоточен, да, но не злюсь.       — Ну так… Дело уже закрыто, — осторожно возражает Толя.       — Дело не в деле, — Тёма сам несильно улыбается собственным словам, — прошу прощения за тавталогию. Меня действительно беспокоит твоё здоровье, Толь. Толя вздыхает.       — Ну… Нормально всё, правда, — он закидывает в рот пельмень. — Ну… Майский сильно преувеличивает… Может, это ему показалось… Или его Светочке не нравилось, что я дышу…       Некрасиво Толя себя ведёт, он и сам это знает. Но уж очень его это всё подкосило. Засыпать под громкий секс за стенкой — ну сомнительное удовольствие…       Такое себе оправдание…       — Она что-то говорила тебе? Тёма смотрит Толе в глаза. Серьёзно смотрит. Тем самым насквозь прожигающим рентгеновским взглядом.       И соврать или откосить от вопроса не получится точно, по крайней мере, у Толика.       — Ну… Мне — нет… — Он неуверенно пожимает плечами. — Мы с ней вообще не разговаривали…       — Тебе надо было к Лёне ехать, — Тёма отпивает облепиховый чай.       — Да я тоже так думал, но Рогозина ведь Сергею Михайловичу поручила… На нём, типа, такая ответственность… Такой балласт…       Толя втягивает голову в плечи, когда Артём очень неодобрительно на него смотрит. Ненавидит, когда Толя себя унижает. Просто на дух не переносит.       Толя жмурится и вздрагивает, когда Тёма аккуратно касается его скулы тыльной стороной ладони, поглаживает успокаивающе. Выдыхает с облегчением — понимает, что по губам его бить за нелестные слова в свой адрес Тёма не собирается (и становится жутко стыдно. Испугаться, что Артём его ударит — это кем надо быть?..) Наоборот, он ласково ведёт ладонью по щеке, по линии челюсти и аккуратно берёт Толика за затылок. Наклоняет к себе и мягко целует в лоб.       — У меня нет температуры… Вроде…       — Дело не в температуре… Они доедают пельмени в полной тишине.

***

      Толя обиженно скулит, когда Тёма вместо того, чтобы лечь с ним нежиться, снова уходит рыться в аптечке. Лежит, поджав ноги к груди и обнимая себя руками — холодно.       — Держи, — Тёма протягивает ему аэрозоль, похожий на обычные Толины, но немного другой. — Это утром и вечером по две дозы. Сейчас как раз после ужина сделай.       Толя тут же слушается и закашливается — гадость редкостная. Глаза тут же начинают слезиться. Даже его собственный ингалятор не такой горький и противный. Или Толя просто за несколько лет ко вкусу привык, а тут что-то новое.       — Я уже вижу, что ты хочешь спросить. Да, это обязательно, да, пропускать нельзя.       Толя закатывает глаза, снова от Тёмы отворачиваясь. Кутается в одеяло и ёжится — всё равно холодно. Без Тёминого-то тепла.       Вот так и привыкаешь спать рядом с печкой — теперь даже под пятью одеялами Толе всё равно холодно, если рядом Тёмы нет.       Впрочем, мёрзнуть приходится недолго. Тёма лезет к Толе под одеяло, ложится вплотную, обнимает со спины, тёплым носом в шею утыкаясь. Осторожно убирает волосы Толины со лба — чтоб в глаза не лезли. Целует в изгиб между шеей и плечом.       Толя выворачивается немножко и тянется Артёма поцеловать. Сейчас ему очень этот поцелуй нужен — эмоции выплеснуть. А ещё от горького, гадкого вкуса аэрозоля избавиться. Именно поэтому, когда Тёма тянется отстраниться, Толя кладёт руку ему на затылок — не пускает. Подаётся вперёд, буквально впиваясь в чужой рот своим. Тёма негромко смеётся и совсем не сопротивляется.       И чего Толя боялся?.. Перед ним всё тот же Тёма, его Тёма. И он действительно не злится, он просто очень за Толю волнуется.       Толя и сам за себя волнуется — приступы правда стали чаще и тяжелее, и в один момент ингалятора может просто оказаться недостаточно.       Хорошо, что Тёма рядом. С ним не страшно. С ним спокойно. Безопасно.

***

      Тёма долго не может уснуть. Лежит, обнимая худое тело, ухо к спине прислоняет и прислушивается к чужому дыханию.       Толя спит, наверное, впервые спит нормально за несколько дней. Тёма помнит — он чуть с ума не сошёл, когда увидел его впервые, уже после всех пережитых событий. Помнит эти жуткие синяки под глазами, почти чёрные, на бледном и нездорово худом лице. Помнит, что рвался в лабораторию, но работы было много. И знает точно, что Толик очень хотел зайти в морг, но вряд ли его хотя бы на секунду куда-то выпускали.       Толя спит, прижимая к груди Тёмину руку, и Тёма всем телом чувствует, как резко вздымается его грудная клетка. Привстаёт немного, поглаживает Толину щёку, поправляет волосы, убирая их с глаз. Смотрит, как мелко дрожат светлые пушистые ресницы. Замирает и на мгновение перестаёт дышать, когда видит слёзы на щеках. Осторожно их вытирает, целует в висок.       Толя периодически чуть сильнее сжимает Тёмину руку, перебирает ногами, — снится ему, должно быть, что-то уж очень беспокойное. Сердце под Тёминой ладонью сильно колотится, будто о неё ударяясь. А ещё Толя ртом приоткрытым дышит, и дыхание у него хриплое, какое-то даже тоненько свистящее.       Пижамная футболка Толе великовата и так, а сейчас и вовсе с него сползает. Неудивительно, учитывая, в какой скелет Толю превратили последние дни… Тёма еле слышно вздыхает, почти невесомо касается губами оголённого плеча. Кожа у Толи бледная, прохладная, мягкая-мягкая, почти бархатная.       «Господи, пожалуйста, пусть он поспит спокойно…»       И за что его мальчику это всё?..       Не помогает. Артём просыпается посреди ночи от жуткого кашля с Толиной стороны. Толя жадно вдыхает воздух без возможности выдохнуть, цепляется худыми пальцами за домашнюю футболку. А глаза ещё закрыты, даже, скорее, зажмурены, и сквозь ресницы просачиваются дорожки горячих слёз.       Артём ещё ни разу не пожалел, что распихал ингаляторы по всем углам дома. Тянется в тумбочку за бронхорасширяющим аэрозолем, аккуратно трясёт Толю за плечо.       — Хей… Просыпайся…       Толя и без этого бы проснулся — от сильнейших спазмов грудной клетки и громкого надрывного кашля. Он приоткрывает глаза, дрожит от холода, или страха, или и того, и другого. Всё так же хватается за футболку в районе груди, подтягивает к себе ноги.       Тёма тут же поворачивает его на спину, приподнимает, облокачивает на себя.       — Чуть вперёд наклонись. Вот так, умница. — Он подносит пластиковый наконечник ингалятора к Толиным губам, нажимает на кнопку. Толя вдыхает лекарство, и, кажется, помогает — сильнее нагинается вперёд, прикрывая рот рукой, и сильно закашливается, но уже не задыхается. Выдохнуть, слава Богу, мешает уже не бронзоспазм. — Тч-тч-тч, откашливайся… Всё хорошо, всё нормально…       Толя поднимает залитое слезами лицо, на Тёму смотрит как-то уж очень испуганно.       — Иди ко мне, — коротко просит Тёма.       Два раза повторять не приходится — Толя просто падает Артёму на руки, изредка продолжая кашлять, вдыхает ещё одну дозу препарата.       Тёма осторожно его обнимает — не хочет слишком сильно сдавливать. Прижимает его голову к своей груди, взмокшие лохматые волосы ерошит.       — Ну как ты?       Толя кивает несколько раз.       — Я… Я в порядке, да…       — Только посмей сейчас извиниться за то, что разбудил. Ухо откушу.       Толя улыбается. Это хороший знак.       Тёма уютно устраивает его на своих коленях, размеренно поглаживает худую спину. Чуть-чуть ёжится, когда в шею утыкается холодный нос. Одеялом Толика накрывает — только заболеть ещё не хватает для полного счастья.       — А теперь давай вместе подумаем, почему у тебя такое сильное ухудшение состояния. Толя мелко дрожит, мотает головой.       — Я… Не знаю… От пыли, наверное…       — Было бы от пыли, ты должен был бы находиться в пыльном сухом помещении минимум сутки. — Тёма смотрит на Толину макушку. — Что ты забыл мне рассказать?       — А ты ругаться не будешь?..       — А когда я ругался? — удивляется Тёма.       — Ну… Когда я извиняюсь, например…       — А за чувства или болезни я когда-нибудь тебя ругал?..       Толя вздыхает.       Что-то его сильно тревожит, понимает Артём. Очень сильно. Может, из-за этого Толе и приснился кошмар.       — Ей… Не понравилось… Что я, ну… Типа…       Сложно Толе говорить. Безумно сложно. Но он хотя бы пытается, и Тёму это радует. Он осторожно поглаживает Толино плечо, слушает внимательно.       — Я не могу на неё злиться, понимаешь?.. У них своя жизнь… А я как снег на голову… Она на меня так смотрела всё время… Как будто ей за шиворот насрали…       Тёма не может сдержать нервный смешок. Дурацкий юмор — Толина защитная реакция, способ борьбы со стрессом. Пусть шутит, если ему так легче.       — А ещё… Я действительно боялся, что они меня… Они даже в квартиру залезли… Не нашли ничего…       — Погоди, кто «она»? И кто «они»? — непонимающе хмурится Тёма.       — Ну… Светочка… Которая с Майским… Ну ты понял… Знаешь… — Толя снова нервно усмехается, даже как-то болезненно. — Я когда от родителей съехал, постепенно отвык, что за стенкой кто-то… Ну… В общем… И заснуть толком не мог… Пару ночей вообще никак…       Артём очень старается не напрягаться и не высказывать своей злости — это Толика может отпугнуть. Сейчас ему нужен кто-то, кто будет рядом и его выслушает, а не тот, кто тут же пойдёт раздавать пинков всем причастным.       — Я так хотел, чтобы… Ну… Закончилось это всё… Я у них даже есть стеснялся… Лишний рот, получается…       Артём мысленно даёт себе пощёчину. Надо было всё-таки брать Толю за шкирку и тащить в буфет. Даже если тот бы отпирался.       — У него ещё воздух… Ну… Сухой какой-то… И ночью было сложно… Я по два раза за ночь мог… Ну, приступ…       Тёма кивает. Увлажнитель воздуха у них стоит в каждой комнате, с тех пор как Толя к нему переехал.       — Она мне своими всякими шампунями пользоваться запретила… — Толя вздыхает. — А у Майского только мыло какое-то странное… У меня теперь всё лицо в прыщах… Наверное…       Кожа у Толи действительно очень нежная, и Тёма понимает, почему так много денег тратится на уходовые средства. Иногда и сам ими пользуется — Толик не против, даже наоборот.       Поэтому его возмущения по поводу обычного жёсткого мыла Тёма не осуждает.       — Ванну не занимай, воду не трать, еду не ешь, воздухом не дыши… На улицу не выходи… Ну это я ещё понимаю, почему… Сергея Михайловича бы прибили, что со мной что-то… Он же ответственный… А ещё… — Толя как-то горестно вздыхает, и Тёма чуть сильнее его к себе прижимает. — Она, видимо, слышала, как я… Ну… Задыхался… И у Майского спросила…       Толю передёргивает.       — Тшш… — мягко успокаивает Тёма, покачивает его слегка. — Всё хорошо… Ты можешь мне рассказать…       — Она спросила, когда этот дрыщ… Ну то есть, я… Задыхаться перестанет… И Сергей Михайлович так как-то вздохнул тяжело…       Тёма чувствует закипающую внутри злость. Он-то как никто понимает, почему Толю так стриггернуло и это обращение в его адрес, и отношение девушки Майского к нему, и образ Светы в целом.       Толе действительно нужна психотерапия. Чтобы вот такие мелочи вроде чьих-то необдуманных, неосторожных высказываний больше не били по нему так сильно.       Однако Толя упорно отказывается и переводит тему, стоит только Артёму заикнуться об этом. А Тёма чувствует себя абсолютно беспомощным.       В голове появляется какое-то мимолётное желание ворваться в квартиру к Майскому и высказать его девушке всё, что он о ней думает, но Тёма тут же отметает его в сторону. Это явно не лучший способ решать проблемы. Главное, что Толя высказался. Разделил этот груз с Артёмом.       — А ещё… — Толя нервно сглатывает и глубоко вдыхает, видимо, пытается решиться сказать что-то очень тяжёлое, но очень важное. — А ещё Витька погиб… Я понимаю, я не должен, мы же не общались почти, но… Он погиб…       И сердце Артёма болезненно рвётся, когда он понимает, что Толя не плачет, хотя ему очень хочется — об этом говорят поникшие вздрагивающие плечи. Толя каким-то образом загнал, видимо, все слёзы внутрь, или выплакал во сне или во время Тёминого отсутствия. Толя держится. Толя держался все эти дни, сумел взять себя в руки, заставить себя думать о работе, а не о гибели друга…       Толя стойкий и сильный.       Тёма гладит его по спине, по плечу, обнимает ласково.       — Здесь нет никаких «должен», «не должен», Толь… Даже если ты плохо знал человека… Смерть — это всегда страшно… И ты имеешь полное право горевать, слышишь, котёнок?.. Полное право…       Толя шмыгает носом. Он не раз задавал этот вопрос Артёму и не раз получал ответ, но так и не понял, почему он котёнок…       Ещё какой котёнок. Просто он об этом не знает.       Тёма осторожно ложится, под бок себе Толю укладывает. Мягко целует вздёрнутый носик, плотно сомнкнутые веки.       — Заснуть сможешь?..       — Да… Наверное… Да, смогу… Смог. Через две минуты уже сопит в Тёмино плечо. А ещё через пару минут засыпает и сам Тёма…

***

      За свою неосмотрительность Толя готов себя просто растерзать. Всё очень просто — надел штаны, не проверив, есть ли ингалятор в кармане.       Про астматиков, а ещё диабетиков, сердечников и других людей с хроническими заболеваниями обычно говорят «скорее одежду забудут, чем свои лекарства». И это действительно так.       Не в Толином случае. Толя просто придурок.       Кто ж знал, что где-то в районе 9ого этажа свет в лифте погаснет, а сам лифт мелко затрясётся и остановится…       Вот и как без фонарика в темноте найти нужную кнопку вызова диспетчера? Толя, пытаясь прогнать от себя нахлёстывающие волны паники, начал ощупывать кнопки — наверняка приспособлены для слепых.       Ага. Будто Толя знает шрифт Брайля…       Сердце ощутимо сжимается от страха, будто в него вцепились цепкими когтями, раздирая в мясо, и не отпускают. Толя чувствует, как ноги от страха становятся ватными, колени подгибаются, и Толя падает на пол, ударяясь о стенку лифта.       Они же подальше были, нет?.. Лифт расчитан на восемь человек, это Толя точно помнит… Почему тогда стена оказалась так близко?..       Воздуха становится всё меньше и меньше, Толя это отчётливо чувствует своими воспалёнными лёгкими. Давящее чувство в груди превращается уже в ощутимую боль, тело скручивает от приступа удушья. Толя кое-как пытается встать на четвереньки — так дышать станет полегче, если наклониться вперёд, но даже такое простое действие у него не получается.       Нет сил пошевелиться. Всё тело будто парализовало от страха. Видимо, вот так и закончится его жизнь — в тёмном застрявшем лифте…       По ощущениям, кашель разрывает лёгкие изнутри, заставляя спазмами сжиматься грудную клетку, причиняя ещё большую боль.       «Я не хочу умирать… Помогите… Я не хочу…»       «А как же Тёма? Как он без меня будет?»       Перед глазами возникает до боли знакомое лицо, Толя как будто даже чувствует на своём лице тёплые ладони. Но нет. Видимо, это игра Толиного воображения — мозг остался без кислорода…       Он действительно умрёт, оставив Артёма мучаться от горя, от чувства вины…       И он действительно умрёт один. В страхе. И очень мучительно. Не на руках у Тёмы, который поможет это всё пережить…       Толя уже ничего не соображает — перед глазами прыгают цветные пятна. От боли и агонии он царапает ногтями пол, отчаянно пытаясь хоть как-то наладить дыхание. Хоть как-то продержаться, найти эту заветную кнопку. Обрести хоть какую-то надежду на помощь…              Но вместо этого окончательно проваливается в темноту…       А стены лифта, кажется, сближаются вокруг него ещё сильнее…       — Парень, двадцать пять лет, астматический статус, остановка дыхания!..       — В противошоковый везите его!

***

      Посреди всех громандых приборов, следящих за его жизненными показателями, на широкой реанимационной койке, одетый в бесформенную больничную рубашку Толя выглядит невероятно маленьким. Даже маска от аппарата искусственной вентиляции визуально кажется намного больше его лица, хотя, конечно, это не так.       — Артём Вадимович, а вы что тут делаете?..       Артём только отмахивается. Повезло, наверное, что Толю привезли именно в «Бурденко», и на правах внештатного сотрудника и сына заведующей отделением неотложной хирургии он имеет право здесь находиться. Хотя, вообще-то, в реанимационную палату его не должны были пускать.       Артёму страшно.       Артём точно знает — он от Толи не отойдёт.       Он не знает, сколько уже сидит у Толиной постели, одетый в специальный халат. Рядом периодически крутятся врачи — Тёма не замечает, кто, лишь только по похлопываниям по плечу может догадываться, что кто-то из знакомых. Единственное, что Тёма сейчас в принципе видит — упакованный в одеяло, плед и кучу проводов Толя.       А ладошки всё равно холодные…       Тёма берёт его руку в свои, подносит к губам. Кожа сухая, очень сухая, костяшки и сгибы пальцев даже начали шелушиться. Но это не страшно, от этого спасёт самый обычный крем для рук.       Гораздо страшнее — холод.       Тёма по привычке начинает осторожно растирать Толину ладонь, согревать горячим дыханием — зимой часто так делал. Вот только сейчас это вряд ли поможет — кожа всё равно остаётся бледно-синей.       Под кислородной маской не видно, но Тёма уверен — губы тоже синие…       И глаза синие.       У Толи безумно красивые глаза, сколько бы он не пытался отмахиваться и утверждать, что они самые обычные.       Нет. Не обычные.       Но сейчас — закрытые, и Тёма видит только светлые пушистые ресницы, слегка подрагивающие.       Самое главное — Толя дышит. Грудная клетка слабо, но вздымается.       Толя жив.       Однако страх потери всё ещё крепко держит Артёма за сердце ледяными когтями, въедаясь под кожу, выгоняя из головы абсолютно все посторонние мысли. Случись рядом землетрясение — Тёма бы не заметил. Замечает он только малейшие изменения пульса и давления Толика…       — Спасибо надо сказать вашим врачам из ФЭС… Поймали буквально на грани, ещё бы чуть-чуть — и всё…       Голос реаниматолога какой-то глухой, будто сквозь пелену слышится. Артём поворачивает на него голову только тогда, когда чувствует чужую твёрдую руку на плече.       — Ты не знаешь, что парня до такого состояния довело? Астма у него неаллергическая вроде, значит, не анафилактический шок…       — Стресс, — тихо, но уверенно отвечает Артём.       В чём в чём, а в этом Артём уверен как никогда. Толя последние дни жил в страхе за свою жизнь и чувстве вины за смерть друга… И перед Майским тоже.       — Обычные седативные ему нельзя, — задумывается реаниматолог, — скажу сейчас медсёстрам, чтобы принесли нужное. Правильно ты делаешь, что рядом сидишь. Он ещё ни разу не приходил в себя, может и испугаться, когда в незнакомом месте очнётся.       Тёма кивает. Он видел отчёт врачей «Скорой». Одна остановка дыхания случилась ещё в ФЭС, вторая — уже в машине…       Толя не приходил в сознание. Просто лёг, закрыл глаза…       И всё.       Сбылся самый главный Толин страх — уснуть и не проснуться, задохнуться во сне.       Тёма молиться готов, лишь бы Толик засыпать потом не боялся. Лично ночами дежурить будет у его постели — сон его охранять…       — А вообще-то он крепкий парень… Должен справится. Справится. Не имеет права не справиться.       Реаниматолог уходит, подколов что-то в капельницу, а Тёма так и остаётся сидеть, прижимая к губам холодную Толину ладошку. Кончики пальцев слегка красноватые — иммунитет снижен, и ранки на коже вокруг ногтей ожидаемо воспалились… Тёма наклоняется чуть ниже, ближе к его лицу, запускает пальцы в спутанные волосы.       — Давай, малыш… Приходи в себя… Я тебя очень жду… Ты сильный, ты сможешь…       Толя зря волновался. Кожа у него по-прежнему мягкая и гладкая. Бархатная. Шёлковая.       Тёма касается подушечками пальцев скулы. Целует в висок мягко-мягко, почти невесомо.       — И почему я сразу не настоял на больничном?.. — шепчет Толе на ухо.       Толя слышит, конечно слышит, Артём уверен, что слышит. Он и от людей, вышедших из комы, и от других врачей знает, что очень часто реанимационные пациенты каким-то образом чувствуют, что происходит вокруг, и их близким даже советуют больше с ними разговаривать. Так восстановление происходит быстрее.       — Я же видел, что тебе плохо… А ты тем же утром на работу пошёл… Зачем, Толь?.. Как я тебя отпустил?..       Наверное, это не то, что Толе сейчас нужно слышать. Толе поддержка нужна, а не чужие слёзы. Но Тёма тонет в собственных страхах и въедливом чувстве вины, и ему надо хоть кому-то это всё выплеснуть.       А показать свои настоящие эмоции Артём способен только одному человеку.       — Приходи в себя, пожалуйста… Я без тебя не смогу…       Не сможет.       Да, возможно, это нездоровая какая-то зависимость, но Тёма уверен — он без Толи погибнет. Медленно и мучительно. Погаснет. Сгорит.       «…когда очнётся»… — сказал реаниматолог.       «Когда». Не «если».       И такая мелочь Тёму почему-то успокаивает.

***

      Артём не помнит, как умудрился уснуть, но просыпается он от того, что кто-то трясёт его за плечо, и с удивлением обнаруживает, что спал, уткнувшись в бок Толика.       — Тебе, может, нормально поспать?..       У Артёма это уже давно выработанный условный рефлекс — улыбаться при виде Вали. Правда, в этот раз какая-то уж слишком болезненная и натянутая улыбка получается.       — Сколько ты уже здесь сидишь?       Тёма пожимает плечами. Откуда он знает, сколько? Много, наверное…       Он не отходил от Толика с того момента, как приехал в больницу сразу же после звонка.       Валя гладит его по плечу, осторожно присаживается на стоящий рядом стул. Тёма, морщась от боли в затёкших от сна в неудобной позе мышцах, кое-как поднимается, садится, легонько бьёт себя по щекам.       — Пойдём в буфет, кофе попьём, — предлагает Валя. — Заодно и поговорим.       — Я не могу, — мотает головой Тёма. — Я должен быть здесь, когда он придёт в себя…       Очень больших усилий слёзы сдерживать, когда рядом Валя и она смотрит вот так. Артём этот взгляд знает. А ещё он знает, что ему очень хочется разрыдаться у неё на плече, но позволить себе такую роскошь он действительно не может…       — Здесь врачи, они следят… Пожалуйста, пойдём хотя бы поедим… Ты Толе сильным нужен…       Валя возражений не принимает. Помогает Тёме подняться и тащит его к двери. Артём невольно вспоминает обеденное время в ФЭС, когда очень больших трудов ему стоит затащить Толю в буфет и заставить поесть нормально. Толя отмахивается, прикрывается объёмом работы, вот только Артёма не переспорить — берёт его, как котёнка, за шкирку и тащит из лаборатории.       А сейчас Толика с собой позвать не получится…       Валя тащит его в больничную столовую, даже занимает столик, пока Тёма покупает им по чашке кофе. Он отмахивается, когда Валя спрашивает, сколько она ему должна, в конце концов, почему бы её и не угостить.       Желудок Артёма уже начинает неприятно сводить от голода, но есть он не хочет. Он хочет знать ответы на вопросы, у него в голове крутящиеся.       — Как это случилось?..       Валя вздыхает.       — Вы не виноваты, нет, ни в коем случае, — поспешно заверяет Тёма, — я не поэтому спрашиваю. Я просто хочу знать.       — В буфете уснул, — горько вздыхает Валя. — Его и не будили поначалу. Галина Николаевна первая неладное заподозрила, проверила — оказалось, он уже не дышал… Пульс бешеный, тахикардия, сам понимаешь… Держали его, как могли, до приезда «Скорой»…       Тёма молчит, кивает. Слушает. Нет, он не злится ни на Валю, ни на врачей, ни тем более на Толика. Только на себя.       — Скажи, а часто его беспокоят ночные кошмары?..       Тёма нервно сглатывает. Есть у него подозрение, что Валя знает ответ на этот вопрос. Хочется ответить «да», но Толя так не любит обсуждать своё состояние с окружающими… Уже тем более психологическое…       Даже с Валей. Даже с самим Артёмом.       — Ему явно что-то снилось, или это был уже бред, не знаю, — Валя отпивает кофе из бежевой чашки. — Но до второй остановки дыхания в «Скорой»… Я же с ним поехала… В общем, он очень беспокойный был, спокойно никак не мог на каталке лечь, ему даже седативное вкололи, хотя и нельзя при астме, но у них не было нужных препаратов…       Ну конечно. Толе приснился кошмар, это и спровоцировало сильнейший ночной приступ… Толя даже не проснулся — не успел.       — Он… Он что-то говорил в бреду?       Тёма почему-то боится знать ответ на этот вопрос. Хотя, казалось бы, что такого страшного может наговорить человек в бессознательном состоянии? Но Тёме всё равно страшно.       Валя невесело усмехается.       — Выпустить его просил… Не знаю, откуда... В «Скорой» так кашлял сильно, аж пополам сгибался…       Тёма тяжело вздыхает и опускает голову на руки. Он видел дренажную трубку, тянущуюся из Толиной груди.       — Левосторонний пневмоторакс, — кивает и чувствует, как Валя мягко касается его плеча. Коротко натянуто улыбается — привычка такая.       Толя говорит, что на такую улыбку смотреть больнее, чем на слёзы…       — Артём… Прогнозы очень хорошие, Толя выкарабкается! Он сильный, он должен справиться… Приступ купировали, по сути, он сейчас просто спит после тяжёлого потрясения…       — Я просто не понимаю, — Тёма поднимает голову и смотрит Вале в глаза. — Я же сделал ему укол, я вечером дал ему лекарства. Утром тоже заставил выпить… Да и ситуация в целом печальная, конечно, но такого не было даже когда его чуть не убили из револьвера, помните?..       Валя накрывает ладонь Артёма своей в знак поддержки. Тёма собирается с силами, дышит глубоко, прежде чем задать один единственный вопрос.       — Почему?.. Где я не досмотрел?..       Валя открывает рот, видимо, намереваясь что-то ответить, но её прерывает телефонный звонок.       Становится страшно.       А если звонят по поводу Толи?       А если он уже…?       О таком лучше не думать. Артёму кажется, что он не дышит, когда прикладывает трубку к уху.       — Алло?       А в трубке — бодрый голос реаниматолога.       — Артём Вадимович, Анатолий приходит в себя!       За всю свою жизнь Тёма ещё никогда не бегал так быстро.