Последняя исповедь

Я мотался в церковь каждое воскресенье. Буря и метель или ливень и слякоть никогда не становились для меня непреодолимыми препятствиями, я наматывал потуже шарф и брёл до церкви на окраине города. Там было пристанище для людей, не понимающих замысла Божьего и глубиной сути христианства. Вся их вера держалась на страхе, они просто щемились платить за грехи, надеясь, что их неискренняя молитва смоет кровь с их рук и чернь с сердца. Я же, полностью осознавая свою безнравственность, будучи человеком лицемерным и эгоистичным, ничуть не боялся Божьей кары, поскольку в Бога вовсе и не верил. Но в церковь всё равно ходил. Я каялся во всех своих грехах, и даже в тех, которые не совершал, я ползал на коленях, целовал иконы и крестился по сотне раз, а всё для чего?.. Точно не ради отпущения грехов моих перед Богом. Непокорность моя казалась мне чем-то особенным, своевольным и протестантским, я гордился ею, шёл против системы, которая казалась мне глупой и безосновательной, держащейся лишь на человеческом страхе смерти и животной необходимости верить, не важно во что. Человеку свойственно перекладывать ответственность за свою жизнь и свои действия на высшие силы, так живётся проще. Согрешил — Бес попутал; неудача свершилась — значит, так Богу угодно было; негодяй ребёнка в подворотню тащит — Бог его накажет, а я мимо пройду. И жизнь у нас несчастливая лишь потому, что Ева яблоко вкусила, а не из глупости и слабости нашей... Но мои рассуждения нельзя считать достойным внимания, я никогда не был погружён в веру, может, я просто чего-то не понимаю. Библию я осилить так и не сумел, ведь с первых страниц был разочарован духотой и глухостью слога и смысла. Не хотелось мне тратить время на глупые блоки текста, хотя любопытство во мне было. И это самое любопытство однажды привело меня в церковь, а уходить более не хотелось. Мальчишка. Священник. К нему я приходил. Ни к Богу, ни к вере, ни за спасением души моей, нет, к мальчишке. К чёрту всё. Вспоминаю, как это было... При церкви был детский дом, а дети в нём считались послушниками, и по исполнении шестнадцать лет, при условии безукоризненного поведения и большого старания, удостаивались сана священников. Таким стал мой мальчик, теперь его звали Отец Кирилл. Хотя какой он мне был "Отец"? Ему шестнадцать, мне двадцать семь, он мне в сыновья почти годился. Я так его и звал: "Кирюша, сынок"... И ему, видно, приятно было. Сироту никто не обласкает, никто не окличет нежно, а тут я приблудился, сыном зову. Конечно, он ко мне привязался страшно, каждое воскресенье меня ждал на исповедь, пока молитва шла, косился на меня с амвона, трясся так, что крест на нём качался. В тот день я опоздал. Обычно приходил на утреннюю молитву, а тогда, вдруг, решил на вечернюю заявиться, но и к ней не успел, к самому концу подошёл. Чувствовал я тогда себя странно... Не то тягостно, не от воодушевлённо. Вошёл тихо, дабы не мешать молящимся. Хотя, вру, не для того. Хотел на Кирюшу украдкой посмотреть, как он там без меня. Он читал с молитвослова, и я не видел его глаз, но голосочек у него дрожал. Приклонил я голову, как и все, стал шептать про себя свою "молитву":

Господи, благодарю тебя за этот день!

Я девок всех переебал, кому было не лень,

Я сисек перемял и жоп одна другой упруже.

Спасибо, Боже, завтра дай мне день не хуже.

Я хотел бы прочесть своё сочинение Кирюше, хотел бы лицезреть его личико, искривляющееся в омерзении, его напуганные глаза и светлые бровки, собирающиеся домиком, но сейчас я ничего не видел, только его черную рясу и худые пальцы, перелистывающие страницы молитвослова. Когда это гадское чтение закончится? Ждать уже не долго, но меня распирало от нетерпения, я хотел исповедаться. Я купил в лавке на входе масло ладана и вышел на крыльцо. Позор мне, но закурил я не отойдя даже не пару шагов. Стесняться мне было некого: все на вечерней молитве, — поэтому курил я протяжно и взатяг. Кирюша, как обычно, поругает меня за то, что воняю дымом, но мне это нравится. Только я выбросил и затоптал бычок, двери открылись и из церкви посыпались бабки. Это означало, что чтение окончено, и настал час вечерней исповеди, но я не ринулся внутрь, не желал быть первым, наоборот, последним бы зайти, чтобы никто нас с Кирюшей не торопил. Исповедальня — самое моё любимое место. Ни спальня, ни бордель, нет, сердце трепетало только в этой тёмной коморке. Я вошёл, сел на стул, но нарочно молчал. — Здравствуй, сын мой. В чём готов покаяться сегодня перед Господом? Господь не осудит и простит. Говори, – как обычно нежным и спокойным, но грустным голосом залепетал Кирюша. — Здравствуй, Кирюша, — ответил я. Мальчик мой вздрогнул. Я не видел этого, между нами была деревянная изгородь, пресекаемая лишь небольшим окошком, затянутым чёрной кружевной тканью, но я чётко слышал, как он подскочил на стуле. — А я вас утром ждал, – голос Кирюши сразу поживел и зазвенел. — Я подумал, к вечеру стемнело, и как-то интимнее стало. Под словом "интимнее" я не подразумевал никакой пошлости, но мальчик мой, видно, углядел в этом неприемлемое, напугался и замолк на минуту. А я ничего говорить не стал, ждал, пока Кирюша сам осмелится. — Снова вы ко мне пришли о похоти говорить? — И о похоти, и о чревоугодии. Напился намедни снова в трактире, с девкой спутался, только и помню, что маленькая была, миленькая, совсем, как ты. Слышу, как подол рясы собирается у Кирюши под пальцами, чувствую, как краснеют щёки у него, слышу, как дышит он тяжело и часто, понимаю, как на месте девки той мальчик мой себя представляет, ревнует. Нравилось слушать ему про мои грехи плотские, а мне давно полюбилось смущать его и дразнить всячески. — И что же вы?.. Каетесь? – спросил Кирюша, страшась, но не осуждая. — Каюсь. Да совладать с собой не могу, не могу пообещать ни тебе, ни Господу, что не повториться этого больше. — Бес вас путает, Андрей Сергеевич, но вы... — Путает, Кирюша, ещё как путает, – не дал я ему договорить. — Даже тут, в церкви, управы на него нет. Я, веришь, прямо здесь, прямо сейчас хочу согрешить. Мальчик мой аж пискнул в удивлении и ужасе, но я, не обращая внимания на его негодование, продолжил: — Поди поближе, я тебе на ушко скажу, чтоб Господь не услышал, – я встал со стула и шагнул к оконцу. — Отец наш небесный всё услышит, – шепнул мне Кирюша, но послушно подошёл к оконцу тоже. — Ближе, ближе, не бойся, – всё подзывал его я. Доверчиво и растерянно, мальчик мой уткнулся носом в натянутое черное кружево и стал ждать моего раскаяния, а я рассматривал его большие глаза в полумраке и всё не решался. Он был тёплым лучиком в моей жизни, чистым и ярким, был слабым огоньком свечи, теплящимся на ветру, а мне нетерпелось от него прикурить. Я нагнулся к окошку и перегаром выдохнул Кирюше в лицо, но он стерпел, значит и это стерпит. Я поймал его губы своими и стал целовать, проклятая тряпка мешалась, поэтому лишь частично чувствовал я его нежную кожу на своих губах, но это лишь раззадоривало меня и распаляло. Кирюша мне не ответил, но и не отстранился. Я хотел углубить поцелуй, хотел вторгнуться в его рот, где до меня бывали лишь вода, пресная церковная пища и кагор, но кружево... — Мальчик мой... – шептал я ему в губы, — открой заслонку, впусти меня к себе. Я тебя обласкаю, пригрею, хочешь? – от нетерпения и желания я с силой стукнул по деревянной двери, что разделяла нас, отчего Кирюша шугнулся и отошёл, разорвав поцелуй. — Прости! Напугал тебя, да? Прости, родной... Не уходи, останься со мной, прошу... Он был в замешательстве, я это понимал, и надежды на исполнение моего желания я не имел. — Вы мною воспользоваться решили, да? – вдруг тихо заговорил Кирюша. — Нет, что ты! – сразу стал отговариваться я. — Так знайте!.. Я не против. Эти слова лезвием резанули по ушам, а второй волной прошёлся по мне звук открывающейся защёлки двери, что разделяла нас. Петли тихо скрипнули. Кирюша ждал моих действий, ведь сам был шагнуть мне навстречу не в силах. Я отворил дверь, теперь пространства стало вдвое больше. К такому я не был готов, поэтому медлил, не знал, что делать, боялся напугать, хотя мальчик мой итак был напуган, трясся и жалобно смотрел мне в глаза. Впервые я к нему так близко. От него пахло ладаном, воском, молоком и жжёным сахаром, а крест на нём деревянный, я только сейчас заметил. Глядел он на меня с таким страхом, с такой мольбой, будто я его сечь буду, а не ублажать. И от вида его, жалкого и напуганного, в сердце что-то зашевелилось, как не шевелилось прежде никогда, и совесть зашептала мне остановиться, но мысли эти быстро канули в лету, стоило ему подойти ко мне на шаг. Он стыдливо положил мне ладонь на грудь, но тут же одёрнул её, когда я попытался положить свою поверх. Неумелость его так и сочилась из его глаз слезами, и я понимал, что должен ему помочь. Я притянул его к себе за талию и снова прильнул к его губам. — Ответь мне, – попросил я его. И он попытался, стал в такт мне водить губами и даже потянулся к моей шее, обнял и начал гладить. Я стянул с его головы камилавку и с волос сорвал ленту, длинные пшеничные локоны рассыпались по его плечам. Я не удержался и сгрёб их в ладонь, потянул назад, открывая себе доступ к его горлу. Я целовал, оставляя засосы и кусал так, что мальчик мой вздрагивал и скулил от боли, и плевать мне было на то, как он завтра выйдет на службу с синяками. Развернув его спиной к себе и нагнув, я здрал подол его рясы, потом подрясника, и вцепился ему в бёдра. Бельё его было льняное, полупрозрачное, но я и его содрал, и упёрся своим пахом ему в голую задницу. Сам я раздеваться не спешил. Еле слышно Кирюша завопил сквозь слёзы: — Будет очень больно?.. — Больно не будет. — Но в первый раз ведь всегда больно... — Верь мне. Я в последний раз потёрся об него пахом и достал из кармана масло, что купил час назад в лавке. Открыл, и запах ударил в нос, капнул на пальцы и убрал. Стоило мне коснуться его дырочки, он резво дёрнулся и сжался. — Тише-тише! Всё хорошо. Я аккуратно. Только расслабься, – пытался успокоить его я, снова раздвигая его ягодицы. Но совету моему он не последовал и оставался крайне зажатым, так, что даже один палец входил с трудом. Я гладил его по спине и бёдрам, но всё же чтобы расслабить его и дать привыкнуть, ушло не меньше двадцати минут, к тому моменту я уже был на взводе, но уговаривал себя не торопиться, ведь пообещал не сделать больно. А к моменту, как я вставил в него третий палец, у меня внизу живота болело и тянуло, хотелось мне поскорее засадить ему, но не смог. Хоть я и мерзавец, но капля сострадания во мне есть. Наконец я расстегнул ширинку и выправился из брюк. Кирюша не оглядываясь всё понял и пуще заскулил, но остановиться не потребовал. Ноги у него тряслись и подкашивались, так что мне приходилось периодически подтягивать его под живот, чтоб он вовсе не сполз на пол. Входил я медленно и с трудом. — Не больно? — Н-нет. — А чего ревёшь? Он не ответил, но я итак знал ответ. Всё в душе его рушилось и переворачивалось вверх дном, он боялся и стыдился, предавал Бога и себя, поддавался соблазну и подло грешил — так он думал. Я же был уверен, что всё в порядке. Я продолжал трогать его и мять, гладить по голове и поступательно вторгаться. Внутри было тепло и узенько. А он продолжал шептать что-то невнятное, но с каждым толчком щебетал всё громче, так что скоро я расслышал его. — Господи, прости, прости меня грешного, отпусти грех, прости слабость мою, сжалься, прошу, Боже... Отче Наш, Иже еси на небесах! Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое... — Кирюша, молчи, – не сдержался я. Кончив в него, я усадил моего мальчика на стул и залез под подол головой. Чувствуя мои губы на своём члене, скулил и плакал он ещё пуще, чем когда я драл его сзади. Он закрыл рот ладонями, сдерживая стоны, и тёплая сперма растеклась по моему рту и смешалась со слюной. Когда я вылез из под ткани, я помог Кирюше надеть снова бельё и поправить рясу и подрясник, ведь сам он был не в состоянии это сделать. Он всё ещё дрожал и смотрел на меня ещё более жалобно и растерянно, чем прежде. Вдруг он упал предо мной на колени, сложил ладони в мольбе и стал тараторить, заливаясь слезами: — Пожалуйста, заберите меня отсюда! Заберите, молю! Мне всё здесь осточертело! Я больше не хочу здесь быть! Мне не нужен Бог, мне не нужна вера, я не хочу в Рай после смерти, я просто хочу нормально прожить эту жизнь! Я здесь ни жив ни мёртв, я существую, а хочу жить! Вы мне показали, как это, так прошу вас, заберите меня!!! – он ухватился за мою штанину и стал ждать ответа. Я думал над его словами, и мне было приятно, что всего за один лишь секс Кирюша променял Бога на меня. Раньше он молился Богу и ползал перед иконами, а теперь передо мной. Но, конечно, забирать я его не собирался. На кой чёрт он мне нужен был? — Нет, милый мой, я не смогу. Тебе и восемнадцати то нет, как я тебя заберу? Вот вырастешь, выпустишься, тогда и посмотрим. Кирюша в последний раз всхлипнул и встал с колен. Видно, другого ответа он и не ожидал, но оно и к лучшему, я не хотел, чтоб он меня умолял. Он утёр слёзы и сопли рукавом и вышел из исповедальни, а я за ним. Он больше не смотрел на меня, и только на прощание мельком глянул мне в след и тихо спросил: — Вы же ещё придёте, да?.. А я притворился, что не услышал, и молча ушёл, не зная, что ответить. Зачем я это сделал? Я вышел из церкви и закурил. Тогда я осознал, что я последний трус и слабак: сигареты бросить не могу, а Кирюшу бросил. Это решительно была моя последняя исповедь. Я не мог больше смотреть Кирюше в глаза и пришёл вновь лишь однажды: принёс большой золотой крест, завёрнутый в плотную бумагу с подписью: "Отцу Кириллу", – и передал архиерею, чтоб тот вручил подарок моему мальчику, надеясь лишь на честность этого архиерея. С тех пор в этой церкви я больше не появлялся. Я почти сразу понял, что... Я его изнасиловал. Нет, я не взял его силой, я уверен, он был рад моему телу, был рад в ответ отдать мне своё, был рад впустить меня и подарить свою невинность. Но я изнасиловал его морально. Использовал, надругался и ушёл. А сейчас я не знаю что с ним, где он, кому он молится и кого исповедует, носит ли мой крест и получил ли его вовсе. А что до меня... В Бога я так и не поверил, курить так и не бросил, и Кирюшу так и не забыл.