Живое мертвому

Мальчишка входит в его жизнь мягко – скользит за заставы, которые он возводил на протяжении долгих веков, обходит ловушки, расставленные для особо любопытных, усмиряет внутренних демонов одним взмахом руки, растворяется в тенях, что бродят по его сознанию неприкаянными душами; мальчишка подбирается к самому сердцу, крадясь осторожно, как дикий зверь, пригибаясь к выжженной земле, что является его личностью.                 Мальчишка заглядывает в самое его нутро, с любопытством перебирая грехи и пороки; он смотрит так, словно ничто его не может удивить, - отделяет ужасное от кошмарного, сортирует, приводит в порядок.                 Мальчишка несет с собой хаос, смятение и вместе с тем – поразительное по силе своей успокоение («Упокоение?» - откликаются эхом голоса в голове, надеясь на вечный покой).                 Он приходит раз за разом, каждый день; подчиненные привечают его, улыбаются ему, о чем-то расспрашивают – он терпеливо рассказывает, пересказывает (Надя записывает за ним сказки и легенды – говорит, что будет рассказывать их сыну, оставшемуся с отцом в Снежной, и Капитан хмурится, надеясь, что она все-таки исполнит мечту). Он приносит овощи и фрукты, объясняет, как и что хранить, как и за чем ухаживать; и то и дело поглядывает в сторону шатра Капитана.                 Мальчишке не занимать терпения; Капитан мысленно склоняет голову перед его способностями.                 Но умоляет сам себя не привязываться.                 Он подпускает с каждым днем все ближе; в один день обнаруживает, что его совершенно не трогает чужое присутствие – мальчишка сидит рядом, чинно сложив руки на коленях и виновато опустив голову. Мальчишка что-то бубнит про свой день – из его потока слов Капитан едва улавливает нужные сведения, прислушивается, вслушивается; а потом до него доходит – Оророн специально дает ему слишком много ненужной информации, чтобы прощупать границы терпения.                 В глазах мальчишки вспыхивает торжествующая радость, когда он ловит взгляд («Взгляд?» – скептично уточняют голоса, явно намекая на черный провал вместо лица) Капитана.                 В глазах мальчишки вспыхивают и умирают звезды, опадая пеплом на душу Капитана, чтобы прорости, дать крепкие корни, укорениться там, где ничто никогда не приживалось; он течет по мертвым венам свежей кровью, не боясь отравиться миазмами вечного разложения, он заставляет сердце потревожено биться – Капитан чувствует его вибрацию в груди, всякий раз морщится, когда ощущает удар за ударом.                 Мальчишка делает все, чтобы оживить неживое и воскресить проклятое; он с поразительным – раздражительным? – упорством тянется, касается, изучает, не проявляя хоть какого-нибудь подобия отвращения.                 Он нависает над картами, пробегает взглядом по отчетам и сводкам; спрашивает что-то тихо – намеренно, чтобы Капитану пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.                 Капитан умоляет его про себя так не делать; он нависает над ним скалой, в тени которой Оророн прячется от любопытных глаз, оберегает его ревностно, каждый раз обещая себе, что это – последний раз.                 Мальчишка не пытается притворяться или скрыть интерес; он смотрит в самую душу, склонив голову набок и упрямо поджав губы.                 Он сметает все, что когда-то собственными руками возвел Капитан; просачивается сквозь едва заметные щели в обороне – и ведет себя совершенно по-хозяйски.                 Поэтому Капитан не удивляется, когда в один момент Оророн оказывается меж его разведенных ног; мальчишка ерзает, пытаясь встать на коленях так, чтобы дощатый, наскоро кинутый на голую каменистую землю, пол не упирался больно в колени. Мальчишка трогает его осторожно, будто на пробу; и смотрит с вызовом, зная, что уже победил.                 - Уверен? – раскатисто спрашивает Капитан.                 Вид его волнует; Оророн играет в покорность – склоняет голову, будто поклоняясь, льнет к коленям, прижимается щекой к холодным доспехам.                 Он растекается горячей лавой, что сжигает на своем пути сомнения; он ничего не говорит – касается сжатых кулаков Капитана, прижимается губами к холодному металлу, как будто делал это всегда.                 Мальчишка дарит ощущение жизни; наполняет волнением, о болезненной сладости которой Капитан давно забыл, - он кружит все также деликатно, касается быстро, словно пытаясь успеть. Словно его кто-то ограничивает по времени.                 Был бы он в праве – то посадил бы мальчишку на цепь достаточной длины, чтобы тот считал себя свободным; обратил бы весь мир в золотую клетку.                 Но вместо желаемого ошейника Капитан сжимает пальцы на горле Оророна; вглядывается в его лицо, надеясь уловить отблески страха и презрения, что позволяет ему отступить, но видит только вожделение и преклонение – Оророн смотрит так, будто бы в мире никого и ничего, кроме Капитана, не существует.                 Мальчишка сглатывает – под пальцами чувствуется движение кадыка, - прикрывает глаза, расслабляясь; он заманивает в свои сети обманчивой покорностью и тяжелым дыханием, влечет к себе обещаниями чего-то большего.                 Капитан умоляет себя не сдаваться; но он кидает свои флаги к его ногам, нисколько не жалея о поражении. Это он склоняется перед ним – над ним, - чтобы запомнить его лицо; это он мажет пальцами по губам, желая ядовитого поцелуя – Оророн тянется к его прикосновениям, льнет к грубо ласкающим рукам, выдыхает тихо.                 Капитан умоляет себя не вестись; но мальчишка тянет руки к черному провалу лица.                 - Нет, - Капитан отстраняется, ослабляет хватку – самое время Оророну сбежать, пока не зашло все слишком далеко. Пора отступиться, плюнуть на неприступную крепость, махнуть рукой; скрыться среди подчиненных, укрыться покровом теней, вернуться к обычной жизни.                 Мальчишка точно чувствует дыхание смерти; оно подобно едкому запаху лилий, оно звучит нескончаемой панихидой по живому мертвецу, влачащему жалкое болезненное существование в мире, принадлежащим живым.                 - Да, - напирает Оророн, хмурясь.                 Он видит незаживающие вечно гниющие раны; скользит взглядом по обнажившейся некогда белой кости, пронизанной сеткой гнили. Он смотрит на черные, треснувшиеся губы; утирает сукровицу, целует трещины в уголках губ – порхает поцелуями по лицу, избегая зияющих смертью провалов.                 Оророн смотрит в глаза – единственное яркое пятно, оставшееся на изуродованном смертью лице; он оглаживает острые скулы, не обращая внимания, что серая кожа под его руками сыпется струпьями, - и улыбается, словно солнце озаряет мир.                 Он буквально растекается по груди Капитана; прячет лицо в изгибе шеи, дрожит под прикосновениями – и Капитан умоляет себя не обращать внимания на тугой ком вожделения.                 - Так везде, – зачем-то уточняет Капитан, замирая и выжидая.                 Оророн хмыкает.                 - Покажи.                 Мальчишка тянется к мертвой плоти; вздрагивает из-за холода, который дарит ему Капитан, - прижимается ухом к груди, тихо отмечая, что слышит, как бьется сердце.                 Оророн разительно отличается от тонких юношей, к которым привык когда-то Капитан; у него широкие плечи, сильные руки и широкие запястья – он крепко сжимает коленями бедра Капитана, кусая губы и подавляя стоны («Крики?» - снова поднимают головы внутренние голоса, с жадностью наблюдая за происходящим).                 Мальчишка ласкает края боевых ран; он запрокидывает голову, когда Капитан снова и снова сжимает его шею, желая оставить как можно больше ярких отметин. Он дышит тяжело и поверхностно, вцепляется в плечи Капитана, заставляя его смотреть глаза в глаза.                 Капитан умоляет себя не поддаваться; но Оророн не обращает внимание на вечный тлен, окутавший Капитана, сжимается на его плоти, снова тянется целоваться, выдыхая что-то совершенно глупое ему в губы.                 Оророн благодарно стонет, когда Капитан прячет его от мира в кольце своих рук; кутает его в свой плащ, говорит, что в его дыхании скрывается бог, - шепчет много чего странного, отпуская себя на мгновение.                 Мальчишка пальцами пробирается в рану, раздвигает сопротивляющуюся плоть, тронутую гнилью, касается вибрирующего сердца; он пачкает руки в черной отравленной крови – и смотрит на Капитана так, словно тот позволяет коснуться священного.                 Капитан умоляет себя не привыкать к тяжести тела на своих коленях; умоляет себя не вслушиваться в тяжелые удары чужого сердца; умоляет себя не верить тихим твердым словам. Он снова и снова вжимает в себя дурного мальчишку, надеясь, что тот растворится в его ранах; проникнет свежей кровью в нутро, оживит изнутри – надеется, что на мертвую землю зернами упадет жизнь.                 Оророн говорит что-то про привязанность, рожденную из чего-то совершенно иного, чем просто похоть или вожделение; говорит про родство душ и про принятие; пробует на вкус мертвую кровь – морщится, заявляет, что горько; и совершенно точно не обращает внимания на то, что глубоко в нем растекается мертвое семя, холодя изнутри.                 Капитан умоляет себя не стыдится, когда мальчишка снова вскидывает бедра, тихо поскуливая; Оророн отзывается на каждое его движение тихим стоном, восторженно всхлипывает, когда на коже набухают алым порезы и царапины; Оророн снова и снова принимает его, пачкает собственным семенем живот Капитана, завороженно глядя на белесые подтеки на серой коже.                 Капитан умоляет себя поверить, что это первый и последний раз; но мальчишка приходит и приходит, каждый день, через день – и в какой-то миг Капитан чувствует иллюзорный ошейник на своей шее, сжимающий горло так сильно, что трудно дышать.                 Оророн дергает каждым своим действием поводок на себя, и потому Капитану кажется совершенно правильным, когда он обнаруживает себя на коленях перед ним.                 Капитан умоляет себя одуматься; но мальчишка снова целует его, и голоса внутри торжествующе ревут.