Сушеная вобла

— У тебя глаза как у сушеной воблы. Кацуки пялится в упор. Шото вопросительно наклоняет голову. — Как к пиву. Бакуго цепляет нольпяшку с пола, одним глотком допивая остатки. — Тогда у тебя волосы как сушеный кальмар. Тоже к пиву. Бакуго хрипло смеется, раздается щелчок и шипение от пивной банки — «алкогольной продукции, полученной методом брожения» — как ее иногда называл Тодороки. — Я бы не отказался сейчас от кальмара. Чипсы почти закончились. — Можно сбегать в круглосутку. — И загрести в ментовку. — Твой батя нас вытащит. — Меня. А ты отсидишь пятнадцать суток за распитие в общественном месте. — Ты такой скучный. Музыка еле слышна. У кого-то, Кацуки не помнит у кого, день рождения. То ли у однокурсника, то ли друг. Это неважно. На кухне их только двое. Кухня, вообще, на любой уважающей себя вписке имеет только два назначения: либо для долгих философских разговоров, либо для ебли — если туалет занят. А они прячутся от людей и пьют пиво. Точнее, Кацуки пьет. Шото пьет водку. Возможно, можно придумать оправдание из серии «я интроверт и мне просто не нравится шум», но, на самом деле, Кацуки похуй было на все эти оправдания, его затащили сюда так то по одной простой причине — бесплатное бухло. Шото, кажется, даже знал, у кого сегодня день рождения, и даже пришел с подарком. И его местоположение на кухни, а не в толпе пьяных и орущих подростков, было разительно неясно. Хотя, может, именно комбо «толпа», «подростки», «пьяные» послежила мотивацией спрятаться от всех. И оказаться вместе с Кацуки. — Можно спереть из гостинной. — Они все сожрали. Шото пил немного, как казалось со стороны. Кацуки пил нескончаемо. — Ты какого хуя не пьешь вообще? Кацуки хмелел так же быстро, как и отрезвлялся, но протрезветь когда ты бесконечно пополняешь желудок новыми миллилитрами просто невозможно. — Я никогда не пьянею. — Ну и лошара. На самом деле, если посмотреть на Шото, бутылка стремительно пустела — а Шото не становился ни на грамм пьянее. Безмятежное, ничего не выражающее лицо выводит из себя. Посмотреть бы, как он, раскрасневшийся и отпустивший себя, перестал поддерживать этот ебучий образ ледяной глыбы. Ибо даже с чекушкой в руках, Тодороки выглядит слишком отстраненно. Напоминает икону. Не в том смысле, что он святой — вряд ли того, кто залпом осушает стакан за стаканом в течении уже которого часа подряд, можно назвать святым — а в том лишь, что выражение лица такое же, как у Богородицы. Беспристрастное. В детстве Кацуки бывал в церквях, но лишь таскался бесцельно-бессмысленно по огромным залам, вдыхая душный запах ладана. Хотелось открыть форточку — разбить маленькие окна церквушки — впуская свежий воздух. Но он лишь останавливался перед иконами и смотрел в их пустые глаза — без жизни. Они святые, им жизнь уже не нужна. Кацуки не святой — он живой. — Бля, невозможно смотреть на твою трезвую рожу. Шото, между прочим, тоже сидел на полу, прислонившись к батарее. И почему-то даже тепло радиатора не способствовало опьянению. Бакуго чувствовал жар, и ребра старого радиатора упирались ему в спину — и его вело. Шото и правда дурацкая льдина. — Может дело в водке? — Я просто никогда не пьянею. — А вдруг там вода? Кацуки потянулся к стакану Шото — ни о каких «красных одноразовых пластиковых стаканчиках, как в американских фильмах» и речи не шло — они пили из бабушкиного сервиза. Бакуго отглоткнул и скривился. Ладно, там действительно водка. Много. — Как ты это пьешь. Вопрос риторический. Словно подтверждая это, Шото принимает стакан назад и допивает его. — Я в ахуе, ты хоть закусываешь? — Нет. Чипсы же закончиись. — Точно, — усмехнулся Кацуки — мне придется выколоть тебе глаза и съесть с пивом. — Звучит как комплимент. Кто-то прошел в коридоре, ломая чудно царившую на кухне атмосферу вакуума. — Ты когда домой? — Уже прогоняешь? Вопросом на вопрос. — Наоборот. Еще глоток. Кадык Шото дергается при каждом глотке. Кацуки нервно сглатывает. — А ты? — Мне незачем идти домой. — Тогда я останусь с тобой на подольше. Почему-то. — Почему? — Мне все еще хочется тебя напоить. Кажется, хлопнули входной дверью. Люди уже стали расходиться. — Не получится. Звуки стихали. Скоро оставшиеся уснут. И останутся только они двое на холодном кафельном полу кухни. — Я быстро. Если Шото не берет водка, тогда его возьмет виски — по крайней мере, так думал Кацуки, пока переступал через спящие на ковре в гостинной тела. Бутылка нашлась, открытая, но почти нетронутая. Даже толпы подростков не хватило для полного разорения запасов родителей. — Если тебя не берет водка, ты будешь пить виски. Тодороки поднял голову, вопросительно смотря на стоящего в проходе Кацуки — с бутылкой колы и вискарем. — Я никогда не пробовал. Если лучший отдых это смена деятельности, то лучший способ напиться — смена напитка. Бакуго плюхается рядом, забирая пустой стакан из рук. Концепцию алкоголя стоило разделить на три категории: до бесполезного пафоса дорогой, андеграунд крафт и то, что пьют алкаши и малолетки. При всей своей любви к острому томатному пиву (с неоправданно дорогой ценой за банку), Кацуки не мог отрицать, что дешевое пойло попадало внутрь него гораздо чаще остальных вариантов. Хер знает как сделан этот виски. Лишь бы не ослепнуть. — Никогда бы не подумал, что ты не пьешь. — Все пьют. Тодороки осушает стакан залпом. Кацуки наполняет новый и быстро выпивает сам. Им бы шоты. На третьем стакане, который они почему-то упорно хлещут залпом, Бакуго поворачивается к Тодороки — и тот не выглядит пьяным. Кацуки толкает его в плечо. — С хуя ли. Шото выпивает еще. — Я же говорю. Я не пьянею. Бакуго наливает ему следом. Сам не пьет — не перепил. Тодороки встает с фразой «ща вернусь» и путается в собственных ногах. Кацуки ловит его, не давая разбить половинчатую голову о кафель. — А говоришь не пьянеешь. — Голова просто закружилась. Ложь. Бакуго по себе прекрасно знает — выпей ты хоть литр водки, окончательно унесет с глотка виски. Убойная смесь. Бакуго сидит под дверью туалета, как собака у будки. Докатились. — Ты там сдох что ли? Ответа не следует. — Э. Робко дергая за дверь ручки — она поддается, — он открывает дверь. Тодороки пусто пялится в зеркало. — Двумордый, ты чего? — Может правда выколоть себе глаза. Не вопрос. Утверждение. Шото проводит рукой по веку. Давит на глазное яблоко под кожей. — Э, хватит. Это моя закуска. — Это мой глаз. — Мы уже решили, я съем его под пиво. Кацуки держит его руку в своей. Шото смотрит. — Что еще во мне можно съесть? — Язык — не подумал ляпает Кацуки. Тодороки, точнее, пьяный мозг Тодороки не придумал ничего умнее, чем высунуть язык и ждать. Зараза. Кацуки, впрочем, ничем не лучше. Потому что он кусает его за язык. Больно. Шото хочет отстраниться, но Кацуки притягивает его к себе ближе, и Шото больно упирается копчиком в край раковины. Кацуки целует его. Ни один из них не прерывается — оба, скорее, пытаются сожрать друг друга. — На вкус ты не как вобла. Шото глупо хмыкает и впивается в него взглядом — кажется, уже не таким уж и святым. Кацуки думает, что нашел в иконе живого. — Звучит как комплимент.