Об искажениях и прощаниях

- Собираешься уходить? - вместо приветствия спрашивает Дегтярёв. Теперь не просто вольный сталкер, решивший помочь его группе. Майор СБУ, решивший помочь. Есть ли в этом злой умысел или Дегтярёв, больше не Дёготь, и правда такой человек? Так странно. Монолит больше не имеет над ним власти, но вещи искажаются всё так же. Что-то привычное становится другим, оставаясь всё тем же. Бродяга не удивляется и не расстраивается. Он не уверен, что всё ещё умеет. - Так заметно, - скорее утверждает, чем спрашивает. Дегтярёв стоит близко, Бродяга почти касается плечом чужого бедра. Наверное, это считается приватной беседой. Хотя кроме них в этой комнате только часовой у двери. Вряд ли этот молоденький солдат вообще думает о том, что можно подслушать. Монолитовский неофит бы слушал. И обязательно передал старшему. Личные разговоры недопустимы. Бродяга встряхивается, отгоняя эту мысль. Дегтярёв смотрит с участием, то ли сочувствуя, то ли пытаясь поймать чужую неприятную мысль. Но пауза длится не долго. Они оба не решаются преследовать эту чужеродную мысль. Лучше сделать вид, что её и не было. - Тебе же не интересен ни “Форватер”, ни военные, ни наша группа, ни я, - пожимает плечами мужчина. Бродяга поднимает голову, смотря прямо в глаза. Лицо Дегтярёва спокойное, больше не участливое, но и не нейтральное. Есть в нём что-то удивительно тёплое. Будто он переживает за самого Бродягу. Не за его дела или работоспособность, а за саму душу, если таковая в нём осталась. Бродяга не отвечает, решив дождаться, что будет сказано дальше. Ведь пока что это просто было устное повторение того, что они оба понимали без лишних слов. И пусть сам Дегтярёв почему-то интересовал бывшего монолитовца, чем-то неуловимо цеплял его разум, то, что он делал в Припяти Бродяге было не интересно. Ему было нужно попасть в город, он попал в город. Его благодарностью было прикрытие в туннелях и пять мёртвых братьев на подземном посту. Но почему-то для Дегтярёва хотелось сделать что-то ещё. - Я бы, на твоём месте, тоже ушёл. Судя по всему, у тебя есть дела поважнее, чем прикрывать наши задницы, - Бродяга помимо воли косится на упомянутую часть майора. Глупость чистой воды, но почему-то расцветка камуфляжа на секунду чудится точно такой же, как на нём самом. Но серо-синий тут же уступает место зелёному. Наверное, для Дегтярёва хотелось сделать что-то ещё, потому что он один относился к Бродяге как к человеку. Будто он не был тем, кто годами убивал “неверных”, страшилкой для обычных сталкеров, будто майор один верит, что Бродяга вышел из-под контроля местного Бога. Даже эта секундная галлюцинация с формой. Простое деление на “свой-чужой”. И даже поломаная часть его мозга определила Дегтярёва как “своего”. Бродяга просто соглашается с ним. Это он мог сделать. - Так и знал. Не буду тебя переубеждать, - в воздухе повисает недосказанность. Дегтярёв хотел сказать что-то ещё, будто дальше следовало “но”, к которому Бродяга не был способен сформулировать какого-либо продолжения. Щелчок ремня. Бродяга не спрашивает, только чуть хмурится, когда ему на колени падает ремень с прикреплёнными к нему военными подсумками. Запасные магазины для его СВУ, аптечка, две гранаты и плотно набитый подсумок, содержимое которого он не может определить на глаз, - Брал на своё имя, но у тебя никаких проблем не возникнет. Бродяга удивлённо приоткрывает рот. Он мог понять невмешательство, закрытые глаз на его уход. Но вот помощи не ожидал. Не может ведь этот мужчина быть… святым. Ощущение, что сердце сжимается. Бродяга закрывает глаза и медленно кивает. Наверное, нужно сказать хоть слово благодарности, но вместе с сердцем сжимается горло. Он встаёт, чуть толкнув Дегтярёва. Это должно быть неловко, но никак не ощущается. То ли будто мужчины рядом нет, то ли потому что он не чужой. Пояс оказывается ему большим. Он никогда не замечал сильной разницы в их телосложении. Костюм с замкнутый циклом был подогнан почти идеально по фигуре, не то, что научный и даже тот, что был у майора. Но он сомневается, что только это было причиной, не настолько костюм прибавлял в объёме. Возможно, причина была в том, что на майоре остался ещё один пояс, уже с его снаряжением. Бродяга теряется, рассматривая пряжку. Он понимает как её затянуть, но рука даже не двигается. Будто это выше его воли. Дегтярёв молча убирает его руки, выученным движением подгоняет длину ремня. Но после не убирает руки. А Бродяга не может перестать смотреть. Как чужие пальцы лежат на инородно зелёной полосе. Как полоса горит на контрастном ей камуфляже. Пауза затягивается. Бродяге кажется, что это длится уже достаточно, чтобы стать намёком. Но только на это умозаключение его и хватает. Намёки не были его сильной стороной и до Монолита. Он поднимает взгляд и встречается с внимательным взглядом Дегтярёва. Понятнее не становится. Почему-то хочется улыбнуться. То ли непонятому намёку, то ли по всем мерилам должной быть неловкой ситуации, то ли просто Дегтярёву. И он улыбается, отдавая себе отчёт, что это больше похоже на оскал. Когда-то в прошлом он смог бы улыбнуться весело или очаровательно, в воспоминаниях даже всплывают нужные положения губ. Но мышцы будто сводит судороги, делая его похожим на неагрессивное животное. Сколько лет он не улыбался? Сколько лет на его губах бывал жестокий оскал, предвкушающий бойню, но не было даже простой улыбки? И было ли это на самом деле? Дегтярёв будто не замечает ни этого метания, ни того, что чужое выражение лица выражает что-то не то. Дегтярёв улыбается ему как-то совершенно особенно, и прикрывает глаза, убирая пальцы с пояса. И Бродягу прошибает множество непонятных, несвязных желаний. В ту же секунду рвущих его на части. Ему хочется упасть на колени, будто в самой рьяной молитве, биться у ног майора. Разбивать собственную голову и камень под ней. Ему хочется притянуть майора к себе, собственнически пометив сломаными рёбрами и собственным запахом. Ему хочется уйти, убежать немедленно. Не дать ни себе, ни собственным мыслям причинить вред стоящему перед ним. Ему хочется нежно коснуться чужого лица, будто лица любимого человека. Дышать одним воздухом. Ему хочется распять майора как символ. Подвесить над алтарём, как изображение своего нового божества. И любоваться, любоваться, любоваться… Взгляд не скользит, прыгает по чужим чертам лица. Часть него выцепляет губы, он почти чувствует покалывание в собственных. Часть него находит линии, с которых стоит начать снимать скальп. Часть выцепляет тёмный омут глаз. В глаза просто хочется смотреть. Бесконечно смотреть, без жестоких или нежных мыслей. Без собственных мыслей. Ловить чужие. Как ловил отголоски Его воли. Бродяга жмурится. Оскал-улыбка сам собой сходит с лица. Какой бред. Какая каша у него в голове. Хочется дать себе пару крепких затрещин. Но не на людях. Позже, если мысли вернуться. Откуда-то он знал, что они вернутся. Вернутся и будут уже иными. Искаженными хуже, чем то, что делал с ним Монолит. Потому что теперь это делает он сам. Его собственный мозг. Дегтярёв зовёт его по имени. По кличке. Кажется, он волнуется. Возможно, тянется рукой к его плечу, чтобы сжать или похлопать. Привлечь внимание или приобрдрить. “Волновался бы лучше за себя,” - злобная мысль и руки работают быстрее мыслей. Майор напрягается, но недостаточно, когда Бродяга вталкивает его в закуток за их спинами. Под ботинками еле слышно шуршит строительный мусор. Света становится меньше. Перед закрытыми глазами мешанина из образов. На первом плане богохульно расчленённое тело. Не распятие, а разложение на залитом кровью полу смутно знакомого зала. Рваные жилы и переломный кости. Всё остальные мысли будто фон для этой яркой и живой в своём умирании картины. Бродяге кажется, что его руки и лицо тоже залиты кровью. Ведь это может быть его работа. Он бы не позволил совершить это никому другому. Бродяга выдыхает сквозь зубы. Хочется зарычать. На самого себя, на Монолит, на всю эту жизнь. На Дегтярёва рычать почему-то не хочется. Хочется другого. Он открывает глаза. Сам чувствует жар ярости, которой опаляет майора. Засомневался ли он хоть на мгновение? Предположил возможность ошибки? Пожалел о доверии к монолитовцу? Как всё неправильно. И Бродяга делает самое безопасное из того, что мелькало среди его желаний. Подаётся вперёд, целует ожесточённо. Отчаянно. Как не нужно целовать. Как нужно просить помощи. Как нужно атаковать. Не губы, нож врезается в чужие. Не поцелуй - попытка изувечить, отметить. Майор замирает, позволяя ему это. Кладёт руки на плечи, но не отталкивает и не притягивает. То ли сам не уверен, что собирается сделать, то ли не знает, что вызовет новую волну безумия. Бродяга закрывает глаза, упираясь лбом в чужой лоб. Как-то фоном слышит, что часовой не двигается с места. Кажется, даже спит прямо там, стоя у тяжелых дверей. Хороша охрана, нечего сказать. Наверное, он мог бы вырезать большинство этих уставших солдат, прежде чем они заметят что-то неладное. Дегтярёв чуть расслабляется и, вместе с тем сжимает пальцы на его плечах. Что-то внутри шепчет, что майор слишком рано успокоился. Бродяга не открывает глаз, пытаясь бороться с этой мыслью. Дышит часто, как загнанный зверь. Как будто борьба реальна, не только внутри его головы. Перед глазами ни единого образа. Блаженная пустота. Он снова подаётся вперёд. Целует аккуратно, почти так, как, он откуда-то знал, нужно целовать любимую женщину. Почему-то он не помнил, была ли у него когда-либо любимая женщина. Мысли путаются. В ответ на этот поцелуй Дегтярёв всё же притягивает к себе ближе. Неудобно приобнимает. И это внезапно так правильно. Так правильно, что хочется остаться. От этой мысли глаза распахиваются. Чтобы увидеть прикрытие глаза майора. Внезапно нежного. Внезапно не такого. Что-то настолько личное на его лице, что Бродяга может только обнять, закрыть собой. Что-то внутри медленно, неприятно перетекает, искажается. Будто вместо эмоций внутри ворочается стальная арматура. Больнее, чем при Монолите. На живую, без анестетика иллюзий, это происходит само собой и от этого только тяжелее. - Наверное, это прощание, - отступает на широкий шаг. Ничего кроме этой глупой фразы в голову не приходит. Возможно, к лучшему. Мог бы сказать что-то ужасное. Больше не говорят ни слова. Рассматривают друг друга долгие полминуты, но молчат. Хотя Бродяге кажется, что майор хочет что-то сказать, подбирает слова. Но он не хочет слышать. Или скорее, не хочет знать. Потому что если Дегтярёв попросит его остаться, он останется. Эти слова станут святей, чем некогда указ Монолита. Важнее, чем его собственная воля. Уходя, Бродяга чувствует на себе чужой задумчивый взгляд. Но не оборачивается.