Il ne manquait que toi

Il ne manquait que toi Pour que le combat ne se livre pas Je prends les larmes Toutes celles qu'on pleure de joie Maintenant que mon âme se souvient de toi Il ne manquait que toi

(с) Lara Fabian

      Слабый мороз. Мелкий холодный дождь сменяется мокрыми клейкими снежинками, которые липнут к волосам или быстро тают на коже.       Сонхва тяжело дышит. Он пытается выровнять дыхание, хотя не бежал. Не в прямом смысле. От себя он сбегает постоянно. Каждый день.  Каждую чертову секунду.       Лобовое стекло залепляет мокрым снегом, превращающимся в месиво, которое развозят полукругом щетки стеклоочистителя. Ночью на шоссе пусто, но у авто летняя резина, и сцепление на скользкой мокрой дороге не самое безопасное. Особенно когда глаза, помимо снега, застилают слезы.       Холодный голубовато-серебристый свет трассы режет глаза.       Сонхва, съехав с замудренной развязки незнакомого города, виляет в ближайший квартал и тормозит у тротуара. Небрежно припарковав  — если не сказать «бросив», — машину, он вываливается из нее, качаясь, будто пьяный, и хватается за голову. Безостановочный шум бьет по вискам, жжет уши. Сонхва кидается во дворы.       Грязные, замызганные и неухоженные переулки. Мусор, разнесенный от пункта сортировки ветром по проломленному,  давно не ремонтированному асфальту. Битые автомобили, повидавшие множество аварий или проржавевшие. Лопнувшая штукатурка стен с трещинами, проникающими до самого фундамента и образовывающими на домах болезненные язвы. Расколотая плитка. Переполненные свалки. Обплеванные тротуары. Рваные объявления и плакаты. Разбитые или нервно моргающие тусклые фонари, которые едва способны осветить желтым сиянием часть улицы, оставляя в углах и переулках густую влажную тьму.       Все это укрывает крупным мокрым снегом.       В Сеуле Сонхва давно отвык от подобного — даже забыл, что так бывает.       И от этого становится хуже и противней, еще более мерзко, до тошноты.       Кожанка только холодит кожу, неприятно возя по ткани водолазки, и Сонхва невольно ежится, не понимая, куда себя девать от всего. Изнутри выворачивает, снаружи давит, и он мечется по дворам и улицам как загнанный зверь, не находя умиротворения ни в чем. Ему хочется забиться в какой-нибудь грязный угол и исчезнуть, просто слиться со стенами, чтобы больше не пришлось вдыхать с такой резью воздух.       У какого-то из обшарпанных домов, чей узкий заасфальтированный дворик рассчитан лишь на ширину пары лестниц между двумя корпусами, Сонхва не выдерживает. Он опирается о стену, пальцами цепляя волдыри на краске и корку, и проходит глубже. На полу вода — снег падает между пролетами и оседает в центре, где и тает, растекаясь в лужи. Ладонь ведет по двери чьей-то квартиры, пальцы пересчитывают  прутья решеток на окнах. Сейчас глубокая ночь, в окнах не видать ни одного огонька, а дом кажется нежилым и безлюдным. Об обратном говорят только развешенные на веревках тряпки и велосипед у одной из квартир где-то в глубине. Сонхва поджимает губы, боясь снова сорваться, и сползает по стене на землю. Голова падает на руки, все тело неконтролируемо дрожит.       Исчезнуть. Перестать существовать. Ни за что не отвечать. Не терпеть. Не преодолевать. Не пытаться из каждой ситуации выйти честно и красиво. Не держать лицо. Не заставлять вести себя правильно. Не улыбаться. Просто прекратить каждый день обороняться, но не отступать от своих идеалов. Перестать пытаться всем угодить и понравиться, всегда быть идеальным и правильным. Перестать быть удобным.       И хоть раз доставить всем знатный дискомфорт. Просто так, одним днем заставить всех побегать, всполошиться, потому что все начнет разваливаться.       А пока на куски разваливается только он. Рассыпается, будучи едва в состоянии держать себя в руках и не позволять отчаянию взять верх.       Но оно накатывает  цунами и сбивает с ног.       Сонхва срывается и отпускает себя. Он плачет навзрыд, болезненно, до хрипа и заикания. Не знает, как долго, но из бесконечного круговорота самобичевания, роняющего обратно в состояние истерики при малейшей попытке освободиться и вдохнуть холодного зимнего воздуха, его вырывает голос.       — Вы выбрали неудачное место для отдыха.       Голова свинцово тяжелая, и Сонхва морщится, когда поднимает ее навстречу голосу, ожидая наткнуться на презрение, брезгливость, раздражение или даже злость. Возможно, его приняли за какого-то бездомного, который решил переночевать под дверью.       Но у незнакомца в глазах лишь мягкое сочувствие, а рука протянута навстречу Сонхва.       — Пойдемте. Здесь холодно.

***

      Со спины талию обвивают теплые крепкие руки, и Сонхва с тихим довольным стоном откидывается назад, нежась в объятиях. Ощущение надежности и безопасности, которое несет с собой Сан, обволакивает, как если бы это была плотная защитная пленка. В этих руках ничего не страшно, никакие беды и проблемы. От Сана неизменно веет уютом, и поцелуй, который он оставляет на плече, вызывает приятную легкую дрожь. Сонхва чаще водит щеткой по зубам, чтобы освободиться побыстрей, но дыхание уже скользит вверх по изгибу шеи, а затем поцелуй отпечатывается на щеке.       — Сан-ааа… — Сонхва сплевывает пену от пасты, свободной ладонью прихватывая крепкую руку поверх своего живота, чтобы удержать Сана еще подольше рядом и не дать ускользнуть безнаказанным. Наклонившись, Сонхва подставляет лицо под струю из-под крана и заодно набирает в рот воды, которую потом тоже сплевывает, а к Сану тянется мокрыми и пахнущими клубникой губами, чтобы оставить влажный поцелуй на остром изгибе скулы.       — Эй! — хотя чужая узкая рука все еще сжимает запястье, пальцы Сана щекотно проходятся по ребрам через тонкую ткань майки, и он довольно морщит нос: от хохота Сонхва скручивает в его объятиях в три погибели, давая время вытереть щеку от капель. — Я, между прочим, только намазался бальзамом.       — А я только что чистил зубы! — парирует, задыхаясь от смеха, Сонхва и вертится в руках ужом, пока не разворачивается лицом к лицу, заключая Сана в плен собственных объятий. Руки обвивают шею и ерошат короткие колкие волоски пониже затылка. — Ты меня бессовестно отвлек. Из-за тебя я схалтурил.       — Правда? — ладонь скользит по пояснице, и Сонхва прижимается к Сану плотнее, когда их губы соприкасаются. Касание тягучее, глубокое, Сан языком давит на нижнюю губу и язык, проводит вдоль неба и цепляет острый краешек зубов. Смеется самодовольно в поцелуй. — Не схалтурил. На мой вкус — отлично справился.       Сонхва краснеет до самых ушей и дергает за короткие пряди волос на затылке, так удобно попавшие под пальцы. Но Сан только улыбается и щурится — прикосновение родных рук ему всегда приятно, пусть оно иногда и не слишком ласковое. Им обоим известно, что это лишь шутливое напоминание, кто тут хен.       Они не завтракают, даже не пьют кофе. Просто одеваются, Сонхва поправляет Сану воротник, а Сан мимоходом зачесывает волнистую прядку волос за ухо и притирается на мгновение щекой к плечу, словно большой кот. В отличие от завтрака, это — обязательный ритуал.       А все остальное они сделают в городе.       На самом деле, на улице солнце утопает в закатных плотных тучах, подкрадываются синие парижские сумерки. Но иногда можно сбить режим и нарушить парочку правил, чтобы выйти уже когда последние лучи срываются с крыш, а ветерок, еще не по-весеннему прохладный, приносит плотный сладкий аромат магнолии и нежный — вишни.       Это все совсем не похоже на вечер, когда они впервые встретились.       Больше Сонхва не боится той уродливой улицы, затуманенной липким мокрым снегом и пеленой слез. Теперь старенький райончик уже знакомого города ему кажется даже симпатичным — с оговоркой, что не настолько, конечно, чтобы там жить. Буквально осенью они с Саном закончили перевозить его вещи в Сеул, и первый декабрьский снег встретили уже вместе.       Сонхва поудобней перехватывает сплетенные вместе пальцы, слыша легкое постукивание металла, и прячет их руки в кармане Сана, как прятал тогда, и улыбается в легкий шарф. Это уже привычно. Многое — то, о чем было невозможно подумать год с лишним назад, — теперь иначе. Сонхва больше ничего не боится. Больше не хочет исчезнуть. Напротив, он хочет стать всеобъемлющим и кричать на целый мир, со всеми делиться распирающей грудь теплотой и нежностью, что зародил в нем той расколотой ночью Чхве Сан, впервые протянув ладонь.       Теперь эти руки не разъединяются.       Даже когда с неба начинает накрапывать легкий свежий дождь, Сан и не думает отпускать его ладонь — подтягивает за руку поближе и уводит в сторону булочной, встречающей теплыми приятными огоньками. По горячему напитку, по парочке вкуснейших круассанов и свежих пирожных, по впечатлению с каждого и по маленькому баловству в виде обмена игривыми поцелуями. И, как только дождик умывает улицу, они вдвоем снова ныряют наружу, в сырой густой вечер, наполненный ароматами цветущих деревьев и жареных каштанов.       Париж заново встречает их уже зажженными вывесками и фонарями, переливающимися полосами света на дорожках и мокрых камнях брусчатки, по которым так скользко, но бесконечно необходимо танцевать. Сан идет задом наперед, любуясь Сонхва, пока тот, в свою очередь, любуется им и городом, в котором всегда хотел побывать, но еще год назад боялся даже допустить мысль, что когда-нибудь здесь окажется. Еще и в свой — а Сан согласился это так называть — медовый месяц. Теперь у Сонхва легкие полнятся весной; в глазах вместо острых серебристых вспышек, сменяющихся на скорости, — россыпь теплых медленных огней; изломанному болезненному оскалу на смену пришла самая нежная цветущая улыбка. А руки — их сцепленные руки — больше не мерзнут, потому что Сан бесконечно украшает их поцелуями и самыми трепетными словами любви, пускающими по пальцам искры. Потому что Сан и сам как солнце.       Солнце, одной зимней ночью впервые пустившее в жизнь Сонхва весну. ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤ