В пыли у её ног

Бета лежит, скорчившись, колени вдавливаются в грудь, кости острые под комбинезоном — серым, слишком тесным, синтетическая ткань липнет к её потным бёдрам. Лаборатория Зенитов гудит, как дрон в её черепе, стальные стены плачут конденсатом, влажные, как её глаза, влажные, как — Элой. О, Элой. Рыжие волосы струятся, словно лесной пожар, запутываются в снах Беты, её пальцы дрожат, желая схватить их, потянуть, зарыться лицом — запах земли, металла, крови. Она стонет, звук треснувший, горло саднит. Её Фокус мигает — данные, код, всё бесполезно — потому что видит она только её. Элой. Бежит. Мышцы бёдер напрягаются под кожей, вздымается пыль, золотые искры на солнце. Бёдра Беты сжимаются, спазмы, внизу скапливается жар, липкий, порочный. Она лишь копия. Бэкап. Ногти впиваются в ладони — красные рубцы, капли крови — наказание за желание. «Нет», — выплёвывает она, голос режет гул, — «я ничто—ничто—», но язык тяжёлый, влажный, облизывает потрескавшиеся губы, ощущая призрачную соль — шея Элой, вся глянцевая от пота после падения Пилоноса, его металлическая туша ещё искрит и дымится. Грудь Беты вздымается, соски трутся о ткань комбинезона, твёрдые, ноющие, крик застревает в рёбрах. Ей нужны эти руки — руки Элой, грубые, мозолистые, в шрамах — рвущие эту серую ткань, царапающие мягкий, бледный живот, оставляющие следы. Её кожа слишком чистая, слишком гладкая — кожа труса — а у Элой исцарапанная, в веснушках, живая. Бета хочет прижаться к ней, тереться, пока не станет покрасневшей, кровоточащей, единой. Воздух густой — озон, спёртый, переработанный — душит её. Она задыхается, проводит рукой под комбинезоном, дрожащие пальцы касаются ключицы, холодной, затем ниже — грудь маленькая, мягкая, нетронутая — представляя хватку Элой, оставляющую синяки, присваивающую. «Элой —» вырывается у неё, всхлип, мольба. Рука скользит вниз, живот дрожит, кожа липкая, затем ещё ниже — жар, влага, стыд. Она надавливает, сильно, отчаянно, ногти впиваются в её собственную плоть, гонясь — за чем? Весом Элой? Её криком? «Иди сюда», — слышит она, ложь, призрачный голос Элой в голове, резкий, словно крик Буревестника. Бёдра Беты дёргаются, с губ срывается рыдание, рваное и влажное. Она видела её однажды — настоящую, не в записи. Древний комплекс, осыпающийся камень и ржавые балки, воздух густой от пыли и механического жужжания резервных копий ГАЙИ, оживающих. Элой дралась отчаянно, как всегда — сапоги били по треснувшим плитам, грязь размазывалась по голеням, кровь коркой на костяшках от какой-то машины, которую она выпотрошила снаружи. Её туника прилипла, пропитанная потом, обрисовывая твёрдую линию рёбер, изгиб талии — вода из протекающей трубы стекала по шее, скапливаясь в ямке у горла. Бета тогда замерла, присев у консоли, её собственное дыхание предатель — рваное, громкое — рот наполнился слюной, густой, желая броситься, слизать эту воду, ощутить грязь, бой, её. Глаза Элой метнулись — коротко, резко, солнца прожгли череп Беты — затем прочь, обратно к данным, к миссии. «Ты — это я!» — вопил разум Беты, молча, тело как оголённый провод — пульс бился о рёбра, жар поднимался снизу, ноги поджимались под теснотой комбинезона. Ей хотелось сорвать эту броню, вонзить зубы в мышцы руки Элой — кусать, пока не пойдёт кровь, пока Элой не увидит её, не почувствует, не прижмёт к холодному каменному полу. Призрак утащил её, прежде чем она успела сделать что-то совсем глупое, безумное. Лучше б не утаскивал. Теперь — уже одна — Бета раскачивается, колени врозь, комбинезон натирает внутреннюю сторону бёдер, оставляя красные следы. Она чувствует запах — призрачный — земли, пота, кожи Элой после равнин Утару, мокрая трава под ней. Ноздри Беты раздуваются, втягивая стерильный воздух, ненавидя его. Ей нужен запах Элой, она хочет засунуть лицо в ложбинку её бёдер, глубоко вдохнуть, языком пройтись по мышцам — твёрдым, напряжённым, живым. «Богиня», — бормочет она, — «я — слабая — в пыли у твоих ног —» и смеётся, задыхаясь, кашляя, слёзы текут, соль на губах, соль, которую она хочет слизать с подбородка Элой. Рука движется всё быстрее — отчаянно, небрежно — пальцы скользят, ногти царапают её собственную мягкость, слишком мягкую, слишком слабую. Элой там — вершины Отвесных гор пронзают небо, песок поглощает остовы машин, океан ревёт — сражается, потеет, живёт. Зубоскалы вопят, мечутся Терзачи, а плечи Элой напрягаются, крепкие руки размахивают копьём — острым, смертельным. Бета хочет, чтобы оно оказалось у её горла, чтобы Элой прижала её, чтобы остриё кололо её горло, рыча: «Ты моя, Бета, моя—», но нет, нет, Элой спасает ГАЙЮ, спасает мир, не её. Её — никогда. Пол лаборатории холодит позвоночник, пока она оседает, задыхаясь, рука липкая, бесполезная. Волосы влажные, прилипли ко лбу — тонкие, вялые, не как дикая грива Элой. Она представляет это — волосы Элой касаются её лица, щекочут губы, грудь, ниже — мягкие и грубые разом, дразнят, мучают. «Пожалуйста», — хрипит она, голос ломается, — «Элой — коснись меня — сделай мне больно —», но стены не отвечают, только гудят, гудят, гудят. Барабаны Тенакт стучат вдали, пульс в её животе, и она видит, как Элой танцует — отблески огня на коже, пот блестит, бёдра покачиваются, оружие, приманка. Бета ползёт на коленях, губы касаются икры Элой — пыльной, тёплой — и дальше вверх к колену, по бедру, дрожа, умоляя. Она клон — оболочка — мягкая там, где Элой сталь, хрупкая там, где Элой камень. Её тело предаёт, дрожит, течёт, желает. Она кусает запястье, зубы впиваются в кожу, выступает кровь — железо, настоящее — заглушая крик. «Я бы умерла — я бы — жила — в твоей тени —», это бессмыслица, напев, молитва. Голограммы заикаются, и в их отсвете корчится её тень— маленькая, сгорбленная, жалкая. Снаружи бушует Запретный Запад— джунгли, опутанные кабелями, горы, царапающие облака, машины рычат. Элой там, охотница, спасительница. Бета здесь, призрак, изъян, её одержимость — опухоль, разрастающаяся, лопающаяся. Она сворачивается теснее, рыдания отдаются эхом, влажные всхлипы, тело истощено — пусто. «Элой», — хрипит она, окончательно, сломленно, — «ты — ты — не знаешь —», и лаборатория равнодушно поглощает всё это, пока её пальцы царапают воздух, тянутся к пустоте. Механический гул затихает, угасающий пульс, и Бета растягивается — ноги раскинуты, грудь вздымается — на ледяном полу, сталь целует её позвоночник сквозь тонкую ткань комбинезона. Её руки дрожат, испачканы её собственной тоской, ногти обломаны от царапанья призраков. Элой где-то там — на вершине утёса, Шпили пронзают горизонт, океанский бриз оседает у неё на лице, капли ловят свет — бриллианты на ресницах, скулах, язык высовывается, чтобы попробовать соль. Бета тоже высовывает язык, жадный, обводит воздух, ощущая лишь тоску, пустоту, что расцветает красным и диким в её животе. Она бы отдала эту клетку, эту кожу, эту полужизнь — чтобы рухнуть на колени там, прижаться губами к лодыжкам Элой, почувствовать сердцебиение под кожей, забраться выше, и дрожащими губами боготворить каждый её шрам. Она перекатывается на бок, щека прижата к мокрому металлу, и напевает — низкую, ломаную мелодию, что-то, что Утару могли бы петь под своими светящимися лианами. Её пальцы тянутся, словно могут пробить стены, мили, пустоту, и коснуться запястья Элой — тёплого, пульсирующего, живого биением сердца, которое Бета не может присвоить, и в её голове Элой оборачивается, глаза расплавлены, губы разомкнуты, богиня, склоняющаяся, чтобы обнять её тень. Тогда приходят слёзы, горячие, оставляющие мокрые дорожки на лице, отражая голографические огни, как звёзды, которых она никогда не коснётся. Бета смеётся — тихо, дико, звук, рождённый из обломков — и позволяет своему телу растаять на полу, жертва, возлюбленная, её тоска — река, что прорезает руины её костей. Элой никогда не узнает, но здесь, в этом дрожащем молчании, Бета горит для неё, ярко и вечно, словно искра на фоне кромешной тьмы.

***