Свет в его глазах

Утро в квартире Намджуна началось с тишины, мягкой и ненавязчивой, как дыхание спящего города. Джин проснулся медленно, неохотно выныривая из сна, где песок Аль-Шаира смешивался с морозом Сеула. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя тепло одеяла, обнимающего его плечи. Постель пахла чем-то чистым, чуть смолистым — запахом Намджуна, который всегда оставался в квартире. Джин повернул голову: сквозь приоткрытую дверь доносился тихий звон посуды и шипение масла на сковороде. Он сел, потирая глаза, и опустил босые ноги на пол. Дерево под ступнями было гладким, прохладным. Свет из окна сегодня вместо теплоты солнечных лучей приносил серость пасмурного неба. Такой погоды в Аль-Шаире почти не бывало, и Джин задержался взглядом на городе за стеклом, на облаках, которые лениво ползли над высотками, словно цепляясь за них. Он прошёл через спальню к гостиной, где рассвет из огромного окна падал на диван, стол и фигуру Намджуна у плиты. Альфа стоял спиной, высокий и спокойный, в белой футболке, что обтягивала широкие плечи, и серых домашних брюках. Его волосы, ещё влажные после душа, блестели под тёплым светом ламп. На плите шипели яйца, рядом в кастрюле грелся рис, а на столе уже стояли миски с кимчи и маленькие тарелочки с маринованными овощами. Джин замер в дверях, глядя на эту картину — простую, обыденную, но такую далёкую от той жизни, где завтрак был куском лепёшки и мутной водой с привкусом глины и песка. — Доброе утро, жаворонок, — Намджун обернулся, заметив его. Его голос был низким, тёплым, как рис на плите. Улыбка тронула только уголки губ — едва заметная, но такая, от которой у Джина каждый раз что-то сжималось внутри. — Выспался? Джин кивнул, опуская взгляд на свои босые ноги. Он всё ещё не привык отвечать громко, но Намджун никогда не требовал слов — ему хватало этих тихих жестов. — Садись, сейчас всё будет, — альфа махнул рукой на стул, возвращаясь к сковороде. Джин послушно устроился на мягком сидении, глядя, как Намджун ловко переворачивает яйца. Запах еды наполнял кухню — солоноватый, чуть острый, с ноткой уюта, которого Джин не знал раньше, но пытался привыкнуть сейчас. Альфа поставил перед ним тарелку с рисом, сверху положил яичницу с золотистым краем. Себе он взял то же самое, лишь добавил побольше кимчи, и сел напротив. Они ели молча первые минуты — только стук приборов о керамику да редкие звуки города за окном нарушали тишину. Джин пробовал, чувствовал, как тепло растекается по горлу, по груди, словно смывая остатки сна. Это было так просто, но каждый раз он удивлялся — еда может быть не просто едой, а чем-то большим. — Сегодня пасмурно, — Намджун кивнул на окно, где серые облака висели низко над небоскрёбами. — Говорят, дождь к обеду пойдёт. Ты не мёрзнешь? Джин покачал головой, сжимая палочки чуть сильнее — непривычные, скользкие в пальцах, они всё ещё казались ему чужими, хотя за последние дни он старался освоиться. Поначалу было неудобно, руки дрожали, но Намджун терпеливо показывал, как держать их правильно, поправлял его пальцы с мягкой улыбкой. Джин учился не только ради еды — каждый раз, когда он брал палочки, он чувствовал тонкую связь с Минхо, с его рассказами о Корее, о том, как тот ел ими дома. И альфа помогал ему, поддерживал, видел, как это важно для него. Джин опустил взгляд, не зная, как сказать, что чувствовал тепло здесь не только от еды или одеяла, а от того, как Намджун смотрит на него. — Я сегодня рано уезжаю, — продолжил он, отпивая воду из стакана. — Но после обеда вернусь. Чимин скоро придёт, отвезёт тебя в одно место. Интересное, обещаю. — Куда? — Джин поднял глаза, голос его был тихим, но любопытство пробилось сквозь привычную робость. Намджун улыбнулся шире, откинувшись на спинку стула. — Увидишь. Я бы сам с вами поехал, но нужно работать. Чимин позаботится обо всём, я уверен. Джин кивнул, опуская взгляд на тарелку. Он не знал, что сказать, но в груди шевельнулось что-то лёгкое, почти радостное. Намджун всегда говорил так — будто Джин был чем-то важным, чем-то, что стоит внимания. Это смущало и грело одновременно. Когда тарелки опустели, Намджун встал, убрал посуду в посудомойку и прошёл к вешалке. Он надел пиджак, тёмно-серый, под стать небу за окном, и вернулся к Джину. Альфа наклонился, его рука легла на затылок омеги, тёплая и большая, а губы мягко коснулись лба. Джин зажмурился, щёки вспыхнули, и он отвернулся, пряча смущение в плече. Намджун тихо засмеялся. — Не скучай, жаворонок, — сказал он, поправляя воротник. — Скоро увидимся. Дверь щёлкнула, и квартира опустела. Джин остался сидеть, глядя на пустую столешницу. Тишина вернулась, принесла с собой спокойствие. Он встал, прошёл к окну, где Сеул лежал под тяжёлыми облаками. С 25 этажа город казался огромным и чужим, раскинувшись под ногами, как бесконечное полотно, сотканное из серости и движения. Высокие башни, что окружали квартиру Намджуна, растворялись в густой дымке, их острые шпили терялись где-то в низких, тяжёлых облаках, будто кто-то небрежно стёр верхушки карандашом. Ханган внизу блестел тускло, словно полоска старого металла, забытого под дождём — река текла медленно, лениво, отражая бледное небо и редкие пятна света от фонарей вдоль берега. Машины ползли по улицам внизу, маленькие, как капли воды, стекающие по стеклу, мигали фарами, выстраивались в цепочки, застревали в утренней пробке. Джин разглядел крошечные фигурки людей на тротуарах — зонты, как цветные пятна, мелькали среди чёрных пальто и серых курток, спешили куда-то под этим усталым небом. Шум города доносился приглушённо, словно из-под толщи воды: гудки, шорох шин, редкие голоса, сливающиеся в низкий гул. Небо висело низко, давящее, но не злое — оно было мягким, почти осязаемым, как старое одеяло, наброшенное на Сеул, чтобы дать ему передохнуть перед неизбежным дождём. Джин прижался лбом к стеклу, чувствуя, как холод пробирается через кожу, и подумал, что этот дом — не совсем его. Ещё не его. Здесь было тепло, безопасно, пахло кедром и книгами Намджуна, стены хранили эхо его голоса, но Джин всё ещё не решался назвать это своим. Словно стоял на пороге, не переступив черту, ожидая разрешения — не от альфы, не от Чимина, а от самого себя. От той части, что всё ещё помнила песок и страх. Омега отошёл от окна, взял телефон с дивана. Экран был гладким, чуть холодным под пальцами. Джин открыл камеру, навёл её на город за окном. Щёлк. Серые облака, размытые огни, кусочек реки. Ещё раз. Угол небоскрёба, исчезающий в дымке. Он смотрел на снимки, удивляясь, как просто поймать этот мир в маленькую коробочку. Вчера Чимин учил его пользоваться мессенджером, смеялся, когда Джин тыкал не туда, и обещал слать голосовые, потому что "читаешь ты пока медленно, а слушать — в самый раз". Экран мигнул. Новое уведомление. Джин ткнул в жёлтую иконку, и голос Чимина ворвался в тишину, звонкий и быстрый, как всегда: — Джи-Джи, я уже иду к тебе, минут десять, ну, может, пятнадцать, если пробка опять помешает. Сегодня будем веселиться, Намджун сказал купить тебе всё, что захочешь. Потащу тебя по магазинам! Не спорь, я уже почти у дома, сейчас в лифт зайду! Голос оборвался, и Джин замер, глядя на телефон. Покупки? Он опустил глаза на свою пижаму — серую, чуть свободную, но чистую, без дыр. Зачем новая? В Аль-Шаире вещи меняли, только когда они рвались до ниток, становились тряпками, непригодными даже для уборки. Халид бросал деньги на стол, рычал: "Не бережёте, только траты от вас!". Джин нахмурился, теребя край рукава. Может, здесь так принято? Он решил спросить у Чимина, когда тот приедет. Джин прошёл в спальню, в углу комнаты, за аккуратной перегородкой, скрывалась небольшая гардеробная. Он открыл раздвижную дверь и вошёл внутрь — уютное пространство, аромат дерева от тёмных полок. Его вещи занимали одно отделение шкафа — джинсы, пара футболок, свитер, куртка. Он взял то, что обычно носил на прогулки, надел медленно, аккуратно, поправляя складки. Привычка осталась — выглядеть так, чтобы не заметили слабости, не нашли повода ударить. Провёл рукой по волосам, глядя в зеркало. Лицо было бледным, но глаза уже не такие пустые, как раньше. Почти живые. Тишина квартиры прервалась громким голосом из коридора: — Джин, я тут! Джин вздрогнул, но улыбнулся — едва заметно, только уголками губ. Он поспешил к двери. Чимин ввалился внутрь, как вихрь, в новой ярко-жёлтой куртке и с растрёпанными розовыми волосами. В руках — два стаканчика с кофе, от которых пахло ванилью и чем-то сладким. Его глаза блестели, как всегда, когда он что-то задумывал. — О, ты уже готов! — Чимин окинул его взглядом, чуть склонив голову набок. — Намджун сказал: "Всё, что Джин захочет". А я знаю, что тебе нужно, даже если ты сам пока не знаешь. Пошли, кофе в машине допьём! Он сунул стаканчик Джину, тёплый и чуть влажный от конденсата, и потащил его к лифту. Джин едва успел схватить свой телефон, шаги Чимина гулко отдавались в коридоре. Лифт спустился быстро, и вот они уже на улице — холодный ветер ударил в лицо, серое небо нависло ещё ниже. У тротуара ждало такси — чёрное, блестящее, с запахом кожи и чистоты внутри. Чимин плюхнулся на заднее сиденье рядом с Джином, хлопнув дверью. — Lotte World Mall, — Чимин проговорил адрес с нетерпеливой улыбкой. Водитель — альфа, с короткими волосами и спокойным лицом — просто кивнул и тронулся с места. Без вопросов, без хмурого взгляда, без резкого "кто ты такой, омега, чтобы указывать мне?". Джин моргнул, глядя на его затылок. Он привыкал к этому — к альфам, которые не рычат, не бьют, не смотрят как на тень. Но каждый раз забывал. Тело всё ещё ждало удара, напрягалось. А удара не было. Никогда. — Ты чего задумался? — Чимин ткнул его локтем, ухмыляясь. — Расслабься, Джи-Джи. Сегодня только ты, я и куча шмоток. Намджун будет в шоке, когда увидит, сколько мы накупим! Джин кивнул, глядя в окно. Такси ехало по серому Сеулу, мимо высоких зданий и тусклых огней. Небо всё ещё молчало, но первые капли дождя уже стучали по стеклу, мелкие и робкие. Он подумал, что веселье, о котором говорит Чимин, может быть не таким страшным. Может, даже хорошим. Если забыть, что за спиной всегда стоит тень Аль-Шаира.

***

Утро для Хосока начиналось раньше, чем для большинства в Сеуле. Ещё до того, как солнце пробивалось сквозь серую пелену облаков, он уже шагал по тротуару, сжимая в руке высокий стаканчик кофе. Воздух был холодным, влажным от нависшего дождя, и асфальт блестел под фонарями, отражая их тусклый свет. Хосок любил американо с двойным эспрессо и щепоткой корицы — напиток, который стал его подписью в маленькой кофейне у станции метро. Бариста, пожилой омега с добрыми глазами, всегда добавлял корицу без лишних слов, зная его уже три года. Этот кофе был как он сам: крепкий, слегка горький, с тёплой, почти неуловимой сладостью, что пряталась за резкостью. Горький, как правда, которую он видел каждый день, и тёплый, как та часть его души, что ещё верила в справедливость. Он сделал первый глоток, чувствуя, как жар пробегает по горлу, разгоняя сонную тяжесть в теле, и ускорил шаг. Полицейское управление Сеула встретило его привычным гулом. Он толкнул тяжёлую стеклянную дверь, кивнул охраннику — седому бете с усталым взглядом, который вечно жевал жвачку, — и шагнул внутрь. Шум отдела международных преступлений обрушился на него, как волна: звонки телефонов, стук клавиш, голоса, перебивающие друг друга. Здесь не было тишины даже в шесть утра. Альфа прошёл по коридору, где стены были увешаны старыми грамотами и выцветшими плакатами о наборе в академию. Воздух пах кофе из автоматов, бумагой, чернилами и чем-то металлическим — запахом оружия, что лежало в сейфах за углом. Отдел кипел жизнью. У столов толпились люди в форме и штатском, кто-то кричал в трубку на английском, требуя данные из Интерпола, кто-то склонился над мониторами, выискивая в базах пересечения маршрутов — наркотики через Японское море, оружие из Восточной Европы. На огромной доске у стены висели карты, утыканные красными булавками, словно кровавыми точками: следы дел, что они вели месяцами. Хосок прошёл мимо, вдыхая этот хаос, который давно стал его домом. — Суперинтендант Чон, доброе утро! — детектив Чан поднял голову от экрана. Его тёмные волосы торчали в разные стороны, глаза покраснели от бессонной ночи. Перед ним лежала стопка распечаток и пустая чашка из-под лапши. — Отчёт по оружию почти готов, к обеду сдам. — Хорошо, — Хосок кивнул, не замедляя шага. — Ли подключился? — Уже на линии с Токио, — Чан усмехнулся, потирая шею. — Говорит, там опять тянут, но он их дожмёт. — Пусть давит сильнее, — бросил Хосок через плечо, сворачивая к своему кабинету. — У нас нет времени. Дверь кабинета скрипнула, когда он вошёл, отрезая шум отдела, как занавес. Здесь было тише, но не спокойно — воздух пропитался запахом старой бумаги, металла от шкафов с архивами и лёгким ароматом корицы от его кофе. На стене фотография в рамке: Хосок и его команда три года назад, после раскрытия дела, улыбающиеся, усталые, но счастливые. Он бросил взгляд на неё, ставя стаканчик на стол рядом с грудой документов, что принесли вчера вечером. Пальто соскользнуло с плеч, повисло на крючке у двери, и Хосок подошёл к окну — его ежедневный ритуал. Альфа распахнул створку, впуская внутрь холодный утренний воздух, пахнущий дождём и асфальтом. Офис находился в центре Сеула, на восьмом этаже, и отсюда открывался вид на город, просыпающийся под тяжёлым серым небом. Звуки улицы долетали обрывками: гул машин, редкие гудки, шорох зонтов, раскрывающихся под первыми каплями. Хосок опёрся руками о подоконник, глядя вниз. Улицы оживали медленно: машины ползли по проспектам, люди спешили к метро, пряча лица в воротниках. Оранжевые такси мелькали среди серости, как искры, а вдали Ханган блестела тускло, словно полоса старого металла, разрезанная мостами. Это был его Сеул. Город, который он выбрал защищать ещё в восемнадцать, когда поступил в Полицейскую академию Кореи — юный, полный огня и веры, с руками, ещё не знавшими тяжести оружия. Хосок смотрел на людей внизу — альф, омег, бет, — идущих по своим делам. Мужчина в деловом костюме шёл к офису, омега с ребёнком тянул малыша за руку, старик с газетой ковылял к скамейке. Они жили, работали, смеялись, спали спокойно только потому, что система держалась. Потому что полиция — такая, какой он её видел, — стояла барьером между ними и хаосом. Он вспомнил слова преподавателя из академии, сказанные на первом курсе: "Безопасность — это цепь. Одно слабое звено, и всё гниёт изнутри". Тогда он решил стать самым крепким звеном. И каждое утро, стоя у окна, напоминал себе, зачем. Его отдел был его гордостью, его силой. Команда, собранная по крупицам. Они работали как единый организм — слаженно, чётко, не щадя себя. Ловили контрабандистов, вытаскивали жертв из лап торговцев, разрывали сети, что тянулись через границы. Но если хоть один из них оступится, если он сам дрогнет, цепь треснет. Кто-то там, внизу, не вернётся домой. Хосок сжал подоконник сильнее, чувствуя, как холод проникает в кожу, как сквозняк треплет волосы. Он делал всё — возможное и невозможное, — чтобы этого не случилось. Чтобы ни одна жизнь не растворилась в безразличии системы. Альфа вернулся к столу, допил кофе одним глотком — корица оставила лёгкий привкус на языке — и бросил пустой стаканчик в урну. Сел, подтянув к себе стопку документов. Старые, пожелтевшие листы шуршали под пальцами, пахли пылью и временем. Дело Минхо. Вчера он запросил всё, что удалось найти в архивах, и теперь это лежало перед ним: тонкая папка, будто жизнь человека могла уместиться в десяток страниц. Хосок открыл её, пробежал глазами по строчкам: "Пропал без вести, 2005 год. Предположительно похищение". Он листал страницы медленно, отмечая детали карандашом. Заявление родителей — Джухёна и Сохёна, — поданное в первый же день, как сын не вышел на связь. Почерк дрожал, бумага выцвела, но слова кричали: "Наш сын пропал, помогите". Показания свидетелей: "Видели, как за омегой на рынок зашли альфы". Отчёты первых поисков: обыски в портах, допросы уличных торговцев, пустота. Последняя дата активности — 2010 год. Пять лет. Хосок стиснул зубы, глядя на эту цифру, выведенную чёрными чернилами. Всего пять лет искали, а потом сдались. Дело отправили в архив, закрыли, забыли под грудой новых папок. Более важных. Более простых. Он откинулся на спинку стула, сжимая карандаш так, что дерево скрипнуло. Пятнадцать лет в архиве. Пятнадцать лет Минхо — живой или мёртвый — оставался строчкой на бумаге, которую никто не открыл. Хосок чувствовал, как в груди поднимается тяжесть, холодная злость, что жгла лёгкие. Злость на систему, на тех, кто бросил это дело, кто решил, что оно не стоит времени. На тех, кто выбрал удобство вместо правды. Он не был таким. Никогда не будет. Его взгляд упал на фото в папке — старое, выцветшее, приколотое маленькой скрепкой. Минхо смотрел с него, молодой, с мягкой улыбкой и тёмными глазами, полными света. Не просто строчка. Не просто архив. Живой человек. Где-то там, в Аль-Шаире, за тысячи километров, он мог всё ещё дышать, бороться, ждать. Или не ждать — после двадцати лет надежда умирает даже в самых стойких. Но Хосок не сдастся. Он вытащит его. Во что бы то ни стало. Он пролистал дальше, выискивая хоть что-то полезное. Заметки были скудными. Нет улик. Нет тела. Нет подозреваемых. Последняя запись — "Пропал без вести. Предположительно похищение" — висела в конце, как точка, поставленная слишком рано. Хосок сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Это было слишком знакомо. Три года назад, в порту Инчхона, он видел такое же. Наводка пришла поздно ночью — корабль с контейнерами, готовый уплыть в темноту. Хосок гнал машину через пробки, сжимая руль так, что костяшки побелели, молясь, чтобы успеть. Он помнил, как ворвался со своей командой на причал. Как ломали замки, как кричали жертвы внутри — омеги, связанные, под наркотиками, с глазами, полными ужаса. Он вытаскивал их сам, хватал за руки, тянул к свету, пока голос не сел от команд. Запах ржавчины, пота и страха до сих пор жил в его памяти. Тогда он поклялся — ни один человек не останется в архиве. Ни одна строчка не будет забыта. Минхо был таким же. Хосок смотрел на его фото и видел тех омег из контейнеров — сломленных, но живых. Намджун рассказал ему немного: Минхо похитили, увезли в Аль-Шаир, он растил сына, Джина, под гнётом какого-то Халида. Это было всё, что он знал пока. Но этого хватило. Хосок чувствовал ответственность — перед Намджуном, перед Джином, перед Минхо, которого он никогда не видел. Перед самим собой. Он не бросит. Не сдастся. Хосок смотрел на фото омеги, чувствуя, как тишина кабинета давит на плечи. Он отложил папку и перевёл взгляд на доску у стены — его "карту войны". На ней были приколоты заметки, фотографии подозреваемых, маршруты контрабанды, ниточки дел, что вели его отдел последние месяцы. Он прищурился, мысленно распределяя задачи. Хосок потянулся к телефону на столе, нажал кнопку внутренней линии. — Чонгук, зайди ко мне. Через пару минут дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Чонгук. Его тёмные волосы были растрёпаны, в руках он держал планшет, а в глазах горел тот самый огонь, что Хосок ценил больше всего. — Хён? — Чонгук улыбнулся, закрывая дверь ногой. Он всегда звал его так, когда они были наедине — не "суперинтендант", а просто "хён". Это было их правило, их дружба, что началась ещё в первый год службы омеги, когда Хосок вытащил его из драки. — Да, садись, — Хосок кивнул на стул напротив, подтягивая к себе две папки с текущими делами. Он открыл одну, пробежал глазами по строчкам: контрабанда оружия, наркотрафик в порту. — Это твоё. Чонгук взял папки, пролистал пару страниц, но вопросов не задал. Он никогда не спрашивал "зачем" или "почему" — просто брал и делал. Это было в крови у всего отдела: доверие к Хосоку, как к лидеру, который знал, кому что поручить, и как к человеку, который никогда не ошибался в главном. Хосок откинулся на спинку стула, глядя на него. — Я хотел сам это взять, — начал он, постукивая пальцем по столу. — Но ты справишься лучше. Тэхён поможет, если что. — Конечно, хён, — Чонгук кивнул, ухмыльнувшись. — Справлюсь. Тэ, правда, опять будет ныть, что я забрал самое интересное, но это его проблемы. Хосок хмыкнул, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. — Скажи ему, пусть свои дела сначала закроет, прежде чем ныть. У него и так полные руки. — О, я скажу, — Чонгук рассмеялся, качнув головой. — Сколько обиды будет, он же любит такое. — Он кивнул на папки в руках. Хосок улыбнулся уголком губ, глядя на Чонгука. Их перепалки с Тэхёном были как фоновая музыка в отделе — привычный шум, который только скреплял команду. Чонгук посерьёзнел, заметив, как взгляд Хосока упал на тонкую папку с делом Минхо, лежащую на краю стола. — А ты что берёшь, хён? — спросил он, прищурившись, и кивнул на пожелтевшую бумагу. Хосок не любил тайн в работе. Это было его правило — команда должна знать, ради чего он отдаёт поручения. Он подтянул папку ближе, открыл её на странице с фото Минхо. — Другое дело. Похищение. Двадцать лет назад. Чонгук нахмурился, отложив свои папки на край стола. — Двадцать лет? Холодное? — Да, — Хосок кивнул, глядя ему в глаза. — Омега, Минхо. Его увезли в 2005-м. Пять лет искали, потом бросили. Пятнадцать лет оно лежало в архиве, пока Намджун не принёс мне ниточку. Этот омега жив. Всё ещё там. И я его вытащу. Лицо Чонгука изменилось — улыбка пропала, глаза потемнели. Он сжал планшет в руках, и Хосок видел, как в нём вспыхивает та же злость, что жгла его самого. — Двадцать лет… Неужели, никто не копал? — Никто, — Хосок сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Сдались. Выбрали дела полегче. Но я думаю, это звено той сети, что мы накрыли три года назад. Помнишь? Чонгук кивнул, его челюсть напряглась. — Как забудешь. Мы думали, с ними покончено. — Я тоже думал, — Хосок выдохнул, глядя на фото Минхо. — Но, похоже, нет. И этот омега… он не может больше ждать. Чонгук молчал секунду, глядя на папку. Хосок видел, как в нём борются эмоции — злость, тревога, желание бросить всё и копать вместе с ним. Любой в его отделе среагировал бы так же. Хосок заражал их своей страстью, своей верой в дело, своим упрямством. Чонгук сглотнул, подняв глаза. — Хён, если что-то нужно… я в деле. Ты знаешь. — Знаю, — Хосок кивнул, чувствуя тепло от этих слов. — И Тэхён тоже. Но пока работайте над своим. Чонгук кивнул, хоть по его лицу было видно, что он разрывается. В отделе Хосока не делили дела на "более" и "менее важные". Пострадавшие от контрабанды оружия, от наркотрафика — их жизни не стоили меньше, чем жизнь Минхо. Это были их ценности, их правда. Нельзя выбрать одно, бросив другое. Поэтому Хосок брал Минхо на себя — один, пока не вытащит первую ниточку. — Комиссар тебя живьём съест, когда узнает. — Чонгук встал, сжимая папки. Хосок усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Пусть попробует. Чонгук отразил его улыбку, возвращаясь взглядом к бумагам в своей руке. — Если что, зови. Серьёзно. — Позову, когда будет нужно, — Хосок усмехнулся, глядя на него с тёплой уверенностью. — Вы с Тэхёном первые в списке, сам знаешь. — Знаю, — Чонгук кивнул, направляясь к двери. — Ладно, хён, удачи с твоим делом. Вытащи его. Дверь закрылась, оставив Хосока одного. Пора было идти к комиссару. Выбивать разрешение, ресурсы, время — всё, чтобы возобновить расследование, вытащить Минхо из двадцатилетнего рабства. Альфа вышел из своего кабинета, сжимая в руках потрёпанную папку с делом. Она была тяжёлой — не весом, а грузом двадцати лет забвения. Хосок поправил пиджак, перехватил папку поудобнее и направился к лифту. Его шаги гулко отдавались в коридоре — резкие, уверенные, как ритм сердца, что бьётся ради жизни других. На девятом этаже воздух был пропитан чистотой и свежестью, кабинеты начальства выстроились в ряд, как судьи на трибуне. Хосок ненавидел эту часть управления — слишком тихо, слишком стерильно, слишком далеко от настоящей работы. Внизу, среди следователей, пахло чернилами, кофе и бумагой, там кипела жизнь. Здесь же, на верхнем этаже, всё было застывшим, будто время остановилось вместе с надеждами тех, чьи дела пылились в архивах. Лифт звякнул, выпуская его в длинный коридор с выцветшей плиткой. Таблички на дверях мелькали мимо. Хосок шёл быстро, чувствуя, как папка в руках становится горячей — или это его ладони горели от напряжения? Он заранее договорился о встрече с комиссаром Кимом. Ещё утром отправил запрос через секретаря, зная, что без этого Ким просто отмахнётся: "Занят". Но Хосок не собирался отступать. Не с этим делом. Он постучал в дверь кабинета и вошёл, не дожидаясь приглашения. Дверь скрипнула, пропуская его внутрь. Ким сидел за массивным столом, с аккуратными стопками бумаг. Альфа лет шестидесяти, с сединой на висках и взглядом, холодным, как лёд. Его погоны блестели в свете лампы, отражая цинизм, который он носил как вторую кожу. Он поднял голову от отчёта, увидел Хосока и папку в его руках, и уголок его рта дёрнулся — не то гримаса, не то усталый вздох. — Суперинтендант Чон, — Ким отложил ручку, сложил руки на столе, будто выстраивая барьер. — Надеюсь, это что-то срочное. У меня через час совещание по квартальным показателям. Хосок кивнул, коротко, но не сел — остался стоять и бросил папку на стол. Она упала с глухим шлепком, подняв лёгкое облачко пыли. Ким взглянул на неё, прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Дело Ким Минхо, — начал Хосок, его голос был ровным, но в нём уже звенела сталь. — Двадцать лет назад. Похищение. Я хочу его возобновить. Ким постучал пальцами по подлокотнику кресла, его взгляд скользнул по обложке папки, как по старой игрушке, которую мальчишка притащил вместо настоящего дела. Он откинулся назад, скрестил руки. — Архив, Хосок. Двадцать лет. Нет тела, нет улик, только какая-то наводка от омеги, который недавно свалился в Сеул. Это что, шутка? — Его голос был сухим, как песок пустыни, и таким же безжизненным. — У тебя на столе контрабанда оружия, наркоторговля, а ты копаешься в пыли. Зачем нам это? Хосок сжал челюсть, чувствуя, как злость поднимается в груди от несправедливости, что жгла его изнутри. Но он ответил спокойно, с уважением, которого требовал возраст Кима. Его голос стал твёрже: — Это не просто архив, комиссар. Это человек. Живой. Минхо всё ещё там, в Аль-Шаире, в плену какого-то ублюдка. У меня есть свидетель — Джин, его сын. Он родился там, жил там все восемнадцать лет. Это не наводка, это доказательство. Ким хмыкнул, его губы скривились в усмешке. Он смотрел на Хосока сверху вниз, хотя тот стоял выше, и в его взгляде читалось: "Мальчишка". Хосок видел это — видел, как Ким считает его героем вчерашнего дня, который забыл, где его место. — Три года назад ты был героем, Хосок, — Ким ткнул пальцем в воздух, будто ставя точку. — Развалил сеть торговцев людьми, получил звёзды на погоны раньше, чем многие. Но сейчас ты суперинтендант. Думай о приоритетах. Закрывай дела, которые можно закрыть быстро. Показатели, бюджет, порядок. А это? — Он кивнул на папку, его палец чуть дрогнул. — Это слова. У тебя нет ничего, кроме слов. Хосок почувствовал, как внутри него закипает огонь. Он шагнул вперёд, упёрся руками в стол, наклонился ближе к Киму. Папка оказалась между ними, как вызов, как граница. Его голос стал резче, стальным, но всё ещё не грубым. — Приоритет — это человек, который двадцать лет ждёт, пока мы его найдём. Его родители, Джухён и Сохён, каждый год подают заявления. Каждый день надеются, что он вернётся. А этот ублюдок Халид до сих пор там, комиссар. Джин видел его, жил под его гнётом. Это не холодное дело — это продолжение той сети, что я развалил три года назад. Дайте мне шанс, и я вытащу Минхо оттуда. Он выпрямился, но не отступил, его пальцы сжали край стола. В голове крутились мысли, горькие, как остатки кофе, что он допил утром. Такие, как Ким, бросили Минхо двадцать лет назад. Посмотрели на него, как на строчку в отчёте, и закрыли папку. Списали. Потому что проще считать бюджет, чем копаться в боли. Проще выбрать лёгкое, быстрое, закрытое. Но если бы тогда кто-то не сдался, Минхо мог бы быть дома. А теперь? Теперь Ким снова закрывает глаза. И таких, как он, слишком много. Если все будут плевать на звенья этой цепи, система рухнет. Безопасности не будет. Ни для кого. Каждое звено важно. Каждое. Ким нахмурился, его пальцы замерли на подлокотнике. Он молчал, глядя на Хосока, будто взвешивал его слова на невидимых весах. Потом покачал головой, медленно, с ленцой. — Это ещё не доказательства, Хосок. Мне нужно больше, чем твоя вера в какого-то омегу из пустыни. Докажи, что это реально. Тогда я подумаю. Хосок кивнул, резко, как солдат, принимающий приказ. Но его взгляд не дрогнул — в нём была сталь альфы, который не просто командует, а защищает. Он сжал папку в руках, чувствуя, как её края впиваются в ладони, как живое напоминание о Минхо. — Я докажу, — сказал он, и его голос был твёрдым, с клятвой в глубине. — Найду улики, вытащу Джина на разговор, подниму каждый контакт отсюда до Аль-Шаира. Но вы выделите мне ресурсы, комиссар. Это не просьба. Ким прищурился, его пальцы дёрнулись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. В его глазах мелькнуло что-то — не уважение, пока нет, но тень сомнения. Он махнул рукой, коротко, словно отгоняя муху. — Иди. И не трать моё время, если вернёшься с пустыми руками. Хосок вышел из кабинета, сжимая папку так, что суставы побелели. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и он остановился в коридоре, выдохнул резко, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. Напряжение всё ещё гудело в груди, как ток, но он сжал кулаки, заставляя себя отпустить этот разговор. Именно поэтому он никогда не рвался на такие посты — в тихие кабинеты с кожаными креслами, где считают показатели и закрытые дела, а не людей, что ждут спасения. Настоящая работа была внизу, в его отделе, в других таких же отделах, в гудящем хаосе голосов, в папках, которые пахли пылью и надеждой. Там, где он мог что-то изменить. "Если я не вытащу его, кто это сделает?" — подумал он, шагая к лифту. И ответ был прост: никто.

***

Машина остановилась у широкого тротуара, и Чимин выскочил первым, хлопнув дверью такси с такой силой, что водитель бросил на него короткий взгляд через окно. Джин выбрался следом, чуть медленнее. Чимин уже доставал карточку из кармана своей жёлтой куртки — тонкую, чёрную, с золотыми буквами, которые блестели под тусклым светом фонарей. Он приложил её к терминалу в руках водителя, и тот кивнул, даже не моргнув. Джин смотрел на это, как заворожённый. Он уже видел, как Чимин платит этой штукой — в кафе, на катке, за браслет с красной нитью, теперь вот в такси, — но каждый раз внутри что-то сжималось. Омега с деньгами. Омега, который сам решает, что купить, куда пойти, без альфы, без разрешения, без страха. В Аль-Шаире такое было невозможно — там деньги были только у Халида, тяжёлые монеты и мятые купюры, которые он швырял на стол с презрением, будто делал одолжение. А тут Чимин просто махнул рукой, и всё. Джин опустил взгляд на свои ладони, пустые и чуть дрожащие от ветра. Сможет ли он когда-нибудь так же? Просто взять и заплатить за что-то своё? — Джи-Джи, ты чего застыл? — Чимин повернулся к нему, засовывая карточку обратно в карман. Его голос вырвал Джина из мыслей, звонкий и лёгкий, как капли дождя, что уже стучали по асфальту. — Пошли, это Lotte World Mall! Самое крутое место в Сеуле, сейчас сам увидишь! Джин поднял глаза и замер. Перед ним возвышалась громада здания — стеклянная, сияющая, уходившая в небо так высоко, что её верхушка растворялась в серых облаках, цепляющихся за шпили. Это была не просто высотка, а целый мир, огромный и чужой. Чимин, заметив его широко распахнутые глаза, засмеялся, хлопнув себя по колену. — Это Lotte World Tower, примыкает к моллу. Сто двадцать три этажа, представляешь? — Он ткнул пальцем вверх, будто мог дотянуться до облаков. — Если успеем, поднимемся туда, вид с обзорной площадки — просто космос! Но сначала шопинг, пошли! Джин только кивнул, не находя слов. Сто двадцать три этажа. В Аль-Шаире дома были низкими, приземистыми, из глины и песчанника, вросшими в пустыню, как корни сухого дерева. А тут… Он даже представить не мог, как это — жить или работать так высоко. Чимин схватил его за руку и потащил ко входу в торговый центр, что раскинулся рядом с башней, — стеклянные двери распахнулись автоматически, впуская их в тепло и гул. Когда они шагнули внутрь, Джин остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Перед ним открылся атриум Lotte World Mall — огромное пространство, залитое мягким светом, что лился с потолка, уходящего вверх на десятки метров. Стеклянные балконы этажей громоздились друг над другом, словно лестница в небо, их перила блестели хромом, отражая тысячи огоньков. В центре зала бил фонтан — струи воды поднимались вверх, переливались под подсветкой, падали в круглый бассейн. Вокруг фонтана вились люди — альфы в строгих пальто, омеги в ярких куртках, дети, тянущие родителей за руки. Их голоса сливались в низкий гул, смешиваясь с музыкой, что лилась откуда-то сверху, мягкой и ненавязчивой, как шёпот ветра. Джин медленно повернул голову, пытаясь уложить это в голове. Справа — стойки ресепшена, гладкие, белые, с улыбчивыми омегами в униформе, которые что-то печатали на компьютерах. Над ними висели электронные табло, мигающие красными и зелёными буквами. Корейские символы мелькали рядом с английскими словами, и Джин напрягся, вспоминая уроки Минхо и Намджуна, но всё равно не успевал разобрать. Слева — витрины магазинов, сияющие, как драгоценности: манекены в ярких платьях, сумки на подставках, туфли, что блестели так, будто были из стекла. Воздух пах чем-то сладким — ванилью, кофе, цветами, — и чем-то резким, вроде парфюма, что витал над толпой. Это было слишком много. Слишком громко, слишком ярко, слишком… живо. Чимин стоял рядом, скрестив руки на груди, и улыбался так широко, будто этот торговый центр принадлежал ему, а он привёл Джина сюда, чтобы похвастаться. Его глаза блестели от восторга, и каждый раз, когда Джин замирал, глядя на что-то новое, Чимин чуть ли не подпрыгивал от радости. — Ну как тебе, Джин? — спросил он, наклоняясь ближе. — Это Корея, настоящая! Тут всё для людей — еда, одежда, кино, развлечения. Я твой личный гид сегодня, а ещё… — он сделал театральную паузу, выпрямляясь с гордым видом, — твой стилист! Джин моргнул, глядя на него непонимающе. — Стилист? — переспросил он тихо, голос почти утонул в гуле толпы. Слово было незнакомым. Чимин засмеялся, хлопнув его по плечу. — Это просто, Джи-Джи! Стилист — тот, кто помогает выбрать одежду. Красивую, чтобы всё сочеталось и подходило именно тебе. Чтобы ты выглядел так, как хочешь, понимаешь? Джин нахмурился, опуская взгляд на свои джинсы и свитер под распахнутой курткой — серые, простые, но чистые и целые. Зачем выбирать одежду? В Аль-Шаире она была только для того, чтобы закрыть тело, спрятать его от жары, от пыли, от взглядов альф. Греться, когда ночи становились холодными, или не сгореть под солнцем. Он вспомнил рассказы папы о Корее — как омеги тут носят яркие вещи, шляпы, что угодно, лишь бы нравилось. Но одно дело слушать это в темноте, как сказку на ночь, а другое — стоять здесь, где Чимин смотрит на него с горящими глазами и говорит про "красивую одежду". Зачем она красивая? Разве не главное, чтобы она просто была? Мысли закрутились, цепляясь друг за друга, как песок в бурю. А можно ли ему такое? Заслужил ли он? Почему Намджун отправил его покупать вещи, если он ничего не сделал? В Аль-Шаире всё было за что-то — еда за работу, вода за молчание, одежда за то, что ты ещё жив и не посмел умереть. Джин не убирался эти дни, не готовил, не помогал Намджуну — он просто спал, ел, смотрел в окно, гулял… За что это? Не может же быть просто так… Только Минхо делал для него всё просто так, отдавал последний кусок лепёшки, укрывал своим рваным одеялом, шептал слова любви, даже когда сам дрожал от холода. А тут… Джин сжал кулаки, чувствуя, как лоб хмурится, как вопросы жгут внутри, но ответа нет. — Эй, Джи-Джи, ты чего? — Чимин махнул рукой перед его лицом, улыбка стала чуть мягче, но всё ещё сияла. — Не грузись, пошли. Я всё тебе объясню по ходу. Нам столько всего надо обойти, примерить, купить! Я уже вижу, как подчеркнём твою красоту — глаза, волосы, всё-всё! Он схватил Джина за запястье и потащил вглубь торгового центра, не давая мыслям зацепиться и утянуть омегу обратно в пустыню. Джин споткнулся, но пошёл за ним, шаги отдавались по мраморному полу и терялись в шуме вокруг. Чимин что-то говорил — быстро, весело, перескакивая с одного на другое: "косметика", "аксессуары", "Диор", "тренды". Слова были чужими, скользкими, как палочки в его руках за завтраком, и Джин не успевал их поймать. Но и додумывать было некогда — вокруг всё двигалось, сверкало. Торговый центр раскрылся перед ним, как книга с картинками, которую он не умел читать, но не мог оторваться. Витрины справа и слева горели светом — в одной висели пальто, длинные, тёмные, с меховыми воротниками, в другой сверкали украшения: цепочки, кольца, серьги, что переливались, как звёзды. Люди текли рекой: омега в розовом пиджаке нес бумажный пакет с логотипом, альфа в костюме говорил по телефону, дети бежали к эскалатору, смеясь так громко, что Джин вздрогнул. Над головой гудели кондиционеры, гоняя тёплый воздух, пахнущий чистотой и чем-то сладким — может, выпечкой с нижнего этажа. Эскалаторы гудели, унося людей вверх и вниз, их стальные ступени блестели, отражая свет. На одном из балконов висел огромный экран, где крутили рекламу — омега с яркими губами улыбался, держа флакон духов, и Джин отвернулся, чувствуя, как щёки горят от этого напора. Он шёл за Чимином, и каждый шаг был как шаг в другой мир. Пол под ногами — гладкий, мраморный, с прожилками, будто река замёрзла под стеклом. Стены — стекло и металл, холодные на вид, но тёплые от света ламп. Люди вокруг не прятали лиц — омеги смеялись, альфы болтали, никто не смотрел на него с презрением, не рычал, не отводил взгляд. Джин чувствовал себя маленьким, потерянным в этом огромном пространстве, где всего было слишком много — слишком красиво, слишком громко, слишком свободно. Но в то же время что-то внутри шевельнулось. Удивление. Восторг. Может, даже радость. Он не знал, как это назвать, но смотрел на Чимина, на его спину в жёлтой куртке, и думал, что, может, этот день не так страшен. В H&M Чимин влетел, как маленький ураган, его жёлтая куртка мелькнула между вешалками, будто солнечный зайчик в серый день. Джин шёл за ним, чуть сутулясь, оглядываясь по сторонам. Магазин был просторным, но не таким пугающим, как атриум: белые стены, ряды одежды на вешалках, манекены в джинсах и свитерах, музыка — лёгкая, ненавязчивая, с басами, что гудели под ногами. Люди бродили между полок, кто-то примерял кроссовки у зеркала. Джин вдохнул — пахло новой тканью, чистотой, немного пластиком от пакетов, что шуршали в руках покупателей. — Так, Джин, начинаем с базы, — Чимин резко остановился у стойки с джинсами, хлопнув в ладоши так громко, что Джин вздрогнул. — Тебе нужны джинсы, нормальные, не эти… — он махнул рукой на те, что были на Джине, — нужно выбрать те, что будут для твоей фигуры. Джин опустил взгляд на свои джинсы — серые, в отличном состоянии. Он нахмурился, теребя край свитера. — Они ещё хорошие, — тихо сказал он, голос почти утонул в шуме магазина. — Зачем новые? Чимин закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. Он схватил с вешалки тёмно-синие джинсы, чуть зауженные, с аккуратной строчкой, и сунул их Джину в руки. — Затем, что ты теперь в Сеуле, а не в пустыне. Тут можно носить не только то, что "ещё хорошее", но и то, что нравится. — Он схватил ещё одну пару, чёрную, и повесил её Джину на предплечье. — Примеришь. Джин смотрел на джинсы, чувствуя их вес в руках. Ткань была плотной, но мягкой, не то что те грубые тряпки, что он носил в Аль-Шаире. Он заметил маленький белый ярлычок, свисающий с пояса, — на нём были цифры и значок, похожий на букву "W" с двумя чёрточками. "35 000" — было написано мелким шрифтом. Джин прищурился, пытаясь понять, что это значит. В Аль-Шаире он видел деньги — монеты, мятые бумажки с арабскими буквами, — но тут всё было иначе. Это что, цена? Он поднял глаза на Чимина. — Это… сколько? — спросил он, показывая на ярлычок. Чимин замер на секунду, а потом расхохотался, чуть не уронив стопку футболок, которую уже успел набрать с соседней полки. — Ой, Джи-Джи, ты серьёзно? — Он вытер несуществующую слезу с уголка глаза. — Не смотри туда, это не твоя забота. Намджун сказал — бери всё, что захочешь, и я выбираю за тебя. Цифры — это просто цифры, забудь! Джин моргнул, всё ещё держа джинсы. Забыть? Как забыть, если он привык считать каждый кусок лепёшки, каждую каплю воды? Но Чимин уже тянул его к примерочным — маленьким кабинкам с чёрными шторками, где висели зеркала от пола до потолка. — Идём, идём, примеряй, — Чимин подтолкнул его внутрь, закинув сверху ещё футболки — белую, голубую и одну тёмно-зелёную. — Это тоже бери, они тебе пойдут. Джин зашёл в кабинку, задёрнул штору и остался один. Он положил одежду на скамейку, глядя на неё так, будто это был какой-то чужой клад. В Аль-Шаире он никогда не выбирал — Халид приносил, что хотел, а Минхо чинил, пока ткань не рвалась в клочья. А тут… Он взял тёмно-синие джинсы, провёл пальцами по швам. Они были гладкими, без дырок, без пыли, что цеплялась к старым вещам в пустыне. Джин снял свои старые джинсы, аккуратно сложил их в угол — привычка осталась, — и натянул новые. Они сели иначе: плотнее, но не жали, подчёркивая ноги, которых он раньше почти не замечал под широкими штанами. Он поднял глаза на зеркало и замер. Это был он — но не совсем. Джин в новых джинсах выглядел… живее? Он не знал, как это назвать. Чимин стукнул по шторке снаружи. — Ну что там, Джи-Джи? Выходи, я посмотрю! Джин отодвинул штору, шагнув наружу. Чимин тут же сложил руки на груди, прищурился, а потом хлопнул в ладоши так громко, что пара омег у соседней кабинки обернулись. — Вот это да! — Он обошёл Джина вокруг, будто тот был манекеном. — Смотри, какие ноги! Намджун упадёт, когда тебя увидит! Теперь футболку примерь, зелёную. Джин кивнул, возвращаясь в кабинку. Он снял свой свитер, натянул тёмно-зелёную футболку — мягкую, чуть свободную, с запахом новой ткани, который он вдохнул почти случайно. В зеркале он увидел себя снова, и что-то внутри шевельнулось. Это было не просто прикрытие для тела. Это было… красиво? Он тронул воротник, вспоминая слова Чимина про "стилиста". Может, это и правда про то, чтобы выглядеть как-то особенно? Чимин заглянул через шторку, не дожидаясь приглашения. — О, Джи-Джи, я гений, — он сунул ему в руки ещё свитер — голубой, крупной вязки, с широкими рукавами. — Это тоже бери, он тёплый, как одеяло. И куртку ещё, весеннюю, а скоро потеплеет, а у тебя нет ничего весеннего. Джин смотрел на растущую стопку вещей в своих руках. Он заметил ярлычки на свитере и куртке — "50 000", "80 000". Цифры мелькали перед глазами, но он не понимал, много это или мало. В Аль-Шаире он не считал деньги — их просто не было у него в руках. А тут… Он открыл рот, чтобы спросить снова, но Чимин опередил: — Не-не-не, даже не думай! — Он ткнул пальцем в воздух, будто ставя точку. — Это не твоя забота, Джи-Джи. Намджун дал мне карт-бланш, и я решаю. Тебе нравится? Джин посмотрел на свитер, на его мягкие голубые нитки, и кивнул — медленно, но честно. Ему нравилось. Не цифры, не ярлычки, а то, как это ощущалось на коже. — Тогда берём! — Чимин схватил всё из его рук и понёс к кассе, где бета с короткими волосами пробил покупки, не задавая вопросов. Чёрная карточка Намджуна мелькнула в пальцах Чимина, терминал пискнул, и всё. Джин смотрел на это, как на волшебство. Ни монет, ни споров, ни рычания Халида. Просто так. Чимин сунул ему в руки большой бумажный пакет с логотипом H&M, ухмыльнулся: — Это только начало, Джи-Джи. Дальше будет ещё круче. Джин сжал ручки пакета, чувствуя его шуршание под пальцами. Он не понимал, сколько это стоило, и, может, это было даже к лучшему. Потому что впервые в жизни ему не пришлось думать, заслужил ли он. Они вышли из H&M, шурша пакетами в руках, и остановились посреди этажа. Чимин прищурился, будто генерал, оценивающий поле боя. Джин стоял рядом, сжимая свой пакет с джинсами и свитером, и смотрел, как Чимин крутит головой, разглядывая витрины. Толпа текла мимо — омеги в ярких пальто, альфы с кофе в руках, дети, тянущие шарики с логотипами магазинов. Воздух гудел от голосов, шагов и далёкого шума эскалаторов. Дождь за стеклянными стенами молла лил всё сильнее, барабаня по крыше где-то высоко, но внутри было тепло, сухо, почти уютно. — Так, — Чимин хлопнул себя по лбу, будто его осенило, и повернулся к Джину с широкой улыбкой. — Пошли в Zara, там весенняя коллекция уже висит, а тебе надо что-то яркое, классное, чтобы прям омега-вайб был! Он схватил Джина за рукав и потащил дальше по этажу, уверенно лавируя между людьми. Вывески мелькали, какие-то названия с иностранными буквами, которые Джин не успевал разобрать. Чимин шёл быстро, его розовые волосы подпрыгивали, а жёлтая куртка выделялась в серой толпе, как маяк. Джин смотрел на его спину и думал, что этот омега, кажется, никогда не устаёт. Zara встретила их стеклянной витриной, где манекены стояли в лёгких пальто и цветных рубашках. Над входом висел баннер: белые буквы на фоне пастельных цветов, розовых и мятных пятен. Джин прищурился, пытаясь понять, что это значит, но Чимин уже влетел внутрь, не дав ему задуматься. Магазин был больше, чем предыдущий, с длинными рядами вешалок, зеркалами во всю стену и светом, что лился с потолка, отражаясь от мраморного пола. Пахло чем-то свежим — может, новой тканью, а может, парфюмом омеги-консультанта, что стоял у входа. Чимин тут же рванул к стойке с рубашками, его руки замелькали, вытаскивая одну за другой. — Весна на носу, Джин, — сказал он, держа в руках атласную нежно-розовую рубашку с длинными рукавами. — Скоро март, сакура зацветёт, и мы будем гулять по Хангану, фоткаться с цветами. Тебе надо что-то в тон, чтобы Намджун упал от восторга! Джин моргнул, глядя на рубашку. Розовая. Такая непривычная, что глаза щипало. Такие цвета больше для Чимина, разве ему пойдёт такое?.. В Аль-Шаире он видел только песок, серые тряпки да редкие пятна крови на ткани, когда Халид бил слишком сильно. А тут — розовый, как рассвет. Он тронул рукав, чувствуя гладкость под пальцами. — Это… для чего? — спросил он тихо, поднимая глаза на Чимина. — Для красоты, Джи-Джи! — Чимин сунул рубашку ему в руки, добавив сверху ещё одну, белого цвета с мелким кружевом. — Это тренд сейчас, весенние цвета. В Корее все такое носят, когда снег тает. Смотри, какая ткань лёгкая — для прогулок самое то. Джин смотрел на рубашки, потом на Чимина. Тренд? Весенние цвета? Слова были как песок в пустыне — сыпались, но не держались вместе. Он знал времена года от Минхо — зима холодная, лето жаркое, — но чтобы вещи были "для сезона"? В Аль-Шаире одежда была одна на всё, пока не рвалась. А тут, похоже, всё иначе. Он заметил ярлычок на розовой рубашке — "90 000". Цифры. Опять цифры. Джин уже понял, что Чимин не ответит, сколько это, но всё равно смотрел на них, пытаясь угадать. Много? Мало? В Аль-Шаире он бы спросил у Минхо, но тут папы не было, а Чимин только отмахивался. — Не смотри туда, Джи-Джи, это не важно, — Чимин заметил его взгляд и ткнул пальцем в сторону. — Примерь, я хочу видеть. Джин кивнул и пошёл к примерочным — таким же, как в H&M, с чёрными шторками и зеркалами. Зашёл внутрь, задёрнул ткань и снял свой свитер. Розовая рубашка легла на плечи, прохладная, почти невесомая. Он застегнул пуговицы, глядя в зеркало. Это был не он. Или он? Лицо то же, глаза те же, но этот цвет… Он будто кричал: "Я здесь!" Джин привык прятаться, а эта рубашка не прятала — она светилась. Чимин нетерпеливо постучал по шторке. — Выходи, Джи-Джи, не тяни! Джин шагнул наружу, и Чимин тут же хлопнул в ладоши, глаза загорелись. — О, вот это да! — Он обошёл Джина, теребя рукав. — Смотри, какой цвет! Это прям для сакуры, для фоток! Берём, сто процентов! Джин кивнул, хотя всё ещё не понимал, зачем нужно так много фоткаться. Но имя "Намджун" грело внутри, и он подумал, что, может, альфе правда понравится. Чимин уже тянулся за следующим. — А теперь эту, — омега сунул Джину вторую рубашку. — Она в тренде, кружево сейчас в моде. Весной все такое носят, чтобы было свежо, как цветы. Джин вернулся в кабинку, переоделся. Белая рубашка была мягче, с мелким узором кружева, что напомнил ему рассказы Минхо о полях цветов за Сеулом. Он вышел, и Чимин снова засиял. — Джи-Джи, ты как весна! — Он потянул его к зеркалу. — Смотри, это для прогулок с Намджуном. Он любит такие вещи, я знаю! А ещё тут весенняя коллекция, видишь? Чимин махнул рукой на витрину, где висело пальто — длинное, кремовое, с поясом. Оно было лёгким, с мягкой тканью, и Джин уставился на него, не понимая, зачем оно такое тонкое. — Это тоже весеннее, — пояснил Чимин, заметив его взгляд. — Не для зимы, а для марта-апреля, когда тепло, но ветер ещё холодный. Берём, тебе пойдёт! Он снял пальто с вешалки и накинул на Джина прямо поверх рубашки. Джин посмотрел в зеркало — кремовый цвет делал его лицо мягче, светлее, а пальто спадало до колен, как плащ, только без тяжести. Ярлычок болтался у рукава — "160 000". Джин скосил глаза на цифры, но уже не спрашивал. Чимин не ответит. Это просто цифры. Большие, маленькие — какая разница, если он не знает, что они значат? — Это для Хангана, — продолжал Чимин, поправляя пояс на пальто. — Скоро снег растает, и мы пойдём гулять. Ты, я, Намджун, Юнги. Будем есть булочки у реки, фоткаться с сакурой. Это пальто — прям в тон, как будто для тебя шили. Джин слушал, теребя рукав. Ханган. Сакура. Булочки. Слова кружились, но он видел картинку — Намджун рядом, цветы вокруг, Чимин с его смехом. Может, это и правда будет? Он кивнул, и Чимин просиял. — Отлично, берём всё! — Он собрал рубашки и пальто в охапку, добавив ещё белые кроссовки с полки у кассы. Джин смотрел, как Чимин несёт всё к кассе. Омега пробил покупки, карточка Намджуна мелькнула в его руках, терминал пискнул. Ещё один пакет — больше, тяжелее — оказался у Джина. Он сжал ручки, чувствуя, как шуршит бумага. — Это для Намджуна? — спросил он тихо, глядя на кремовое пальто, что торчало из пакета. — Для него и для тебя, Джи-Джи! — Чимин подмигнул. — Он увидит тебя в этом и скажет: "Мой жаворонок — самый красивый!" Поверь, я знаю, что ему нравится! Джин улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Он не понимал трендов, моды, сезонов, но мысль о Намджуне, о прогулке, о весне грела где-то внутри. Чимин уже тянул его к выходу. Он махнул рукой куда-то в сторону эскалаторов. — Теперь кое-что покруче, чтобы ты сиял! Джин пошёл за ним, пакеты шуршали в руках. Он не знал, что такое "покруче", но с Чимином это, кажется, было не страшно. Они вышли из Zara с двумя большими пакетами, шуршащими, как осенние листья, и остановились у стеклянной колонны посреди этажа. — Пошли, сдадим в камеру хранения, там внизу есть, около фудкорта. Нам ещё столько обойти надо. Джин кивнул, не совсем понимая, что такое "камера хранения", но пошёл за Чимином. Они спустились на этаж, где у стены стояли ряды металлических шкафчиков с дверцами и маленькими экранами. Чимин сунул пакеты в один из них, ткнул пальцем в кнопки, и дверца пискнула, захлопнувшись. Джин смотрел на это, как на чудо, а Чимин просто пожал плечами: "Потом заберём, не переживай!" И потащил его обратно наверх, где магазины сияли витринами, как звёзды в ночной пустыне. С этого момента всё закрутилось слишком быстро. Чимин бегал между бутиками, как маленький вихрь, а Джин еле поспевал, шаги гулко отдавались по полу. Торговый центр был огромным, новым, чужим — стекло, свет, люди, запахи кофе и парфюма смешивались в голове Джина, и он не успевал ничего разобрать. Всё цеплялось одно за другое: яркие вывески, манекены в странных позах, голоса продавцов, что улыбались Чимину, будто знали его сто лет. Джин шёл за ним, и впечатления путались — он видел, но не понимал, смотрел, но не запоминал. В COS Чимин схватил тёмно-серый свитер с высоким горлом и кремовые брюки, сунул их Джину: "Это минимализм, всегда в тренде!" Джин примерил, кивнул, и вещи улетели в очередной пакет. В Gucci Чимин вытащил тёмно-зелёную толстовку с золотыми буквами и кожаный ремень, бормоча: "Это люкс, надо сочетать с джинсами!" Джин трогал ткань, а Чимин уже бежал к кассе. В Dior он закинул на Джина белую рубашку с цветочным узором и чёрные ботинки, приговаривая: "Весна — это элегантность, Джи-Джи, Намджун оценит!" Джин смотрел в зеркало, не узнавая себя, а пакеты множились. Он не замечал, как камера хранения наполнялась. Каждый раз, когда они спускались с очередным уловом, Чимин закидывал пакеты в шкафчик, и Джин видел только мелькание цветов: голубой свитер, кремовое пальто, белая рубашка, чёрные ботинки с блестящей кожей, широкий плащ пастельного оттенка, белые кроссовки, бордовый шарф… Ценники мелькали перед глазами — "80 000", "200 000", "350 000" — и становились всё выше, но он уже не спрашивал. Чимин болтал без остановки, и его голос был как фоновый шум — быстрый, звонкий, полный слов, что Джин понимал лишь наполовину. "Это тренд, Джи-Джи, пастель в моде. Сочетай свитер с брюками, будет прекрасный лук! Весенняя коллекция — это про лёгкость, видишь?" Джин кивал, но "лук", "тренд" и "мода" скользили мимо, как ветер в пустыне. Он не спрашивал — мысли были заняты другим: стеклянными стенами, смехом людей, запахом новой ткани. Это было слишком много, слишком быстро, и Корея, где он жил всего несколько дней, всё ещё казалась сном, в который он не успел поверить. Когда они вышли из очередного магазина — кажется, Adidas, где Чимин взял синие кроссовки и спортивный костюм, — Чимин остановился, скрестив руки. Джин стоял рядом и смотрел, как омега прищурился, оглядывая этаж. — Так, куда дальше? — Чимин потёр подбородок, будто решал судьбу мира. — Мы уже взяли базу, стиль, спорт… Надо что-то ещё. Джин молчал, переводя взгляд с одной витрины на другую. Его глаза зацепились за магазин чуть дальше — стеклянная стена, мягкий свет, манекены в… нижнем белье? Он прищурился. Там были не просто майки и шорты, как он привык, а что-то странное: кружева, тонкие лямки, формы, которых он не понимал. Один манекен стоял в чёрном комплекте с прозрачными вставками, другой — в розовом, с бантиками. Джин нахмурился, потянул Чимина за рукав и указал туда. — Чимин… это зачем продают? — спросил он тихо, голос дрогнул от любопытства и лёгкого смущения. Чимин повернулся, посмотрел на витрину и улыбнулся — медленно, с какой-то хитринкой. Его брови дёрнулись вверх, глаза заблестели. — О, Джи-Джи, — протянул он, чуть понизив голос, будто делился секретом. — Тоже для красоты, понимаешь? Для себя, чтобы приятно было носить. Ну и… — он поиграл бровями, — для альфы, если что. Джин уставился на него, моргнув. Для альфы? Он открыл рот, но слова застряли. Зачем альфе такое нижнее бельё? В смысле — смотреть на него? Он вспомнил Намджуна — его тёплую улыбку, руку на затылке, — но мысль не сложилась. Это было слишком странно, слишком далеко от его мира. — Для альфы? — переспросил он, хмурясь ещё сильнее. — Как это? Чимин засмеялся, махнув рукой, будто отгоняя его вопрос. — Не, не думай об этом, — Он хлопнул его по плечу. — Тебе пока рано, Намджун эту тему ещё долго не затронет, я его знаю. Он слишком… — Чимин покрутил прядь волос пальцами, — правильный для такого. Джин кивнул, хотя ничего не понял. Чимин тем временем уже шагал к магазину, бросив через плечо: — Но зайти надо. Тебе нужно что-то попроще, базовое. Джин пошёл за ним, всё ещё хмурясь. Магазин встретил их мягким светом и запахом лаванды — не резким, а лёгким, как утренний ветер. Вешалки были полны тканей: шёлк, атлас, хлопок, цвета от белого до тёмно-синего. Чимин прошёлся вдоль полок, быстро набирая вещи в руки. — Вот, смотри, — он показал Джину пижаму: шёлковую, тёмно-зелёную, с гладкими штанами и рубашкой на пуговицах. — Это для дома, уютно и красиво! И вот эту, — он добавил голубую, атласную, с шортами. — Очень сексуальная, Джи-Джи. Джин моргнул, глядя на пижамы. Его серая пижама в звёздочках, в которой он спал у Намджуна, была мягкой, уютной. А эти… Он тронул зелёный шёлк — гладкий, холодный. — Сексуальная? — переспросил он тихо, почти шёпотом. — Это что значит? Чимин замер, потом улыбнулся шире, но не стал объяснять. — Потом узнаешь, Джи-Джи, — сказал он, подмигнув. — Это просто красиво, для дома идеально. Намджун увидит — скажет, что ты как ангел. Берём обе! Джин кивнул, хотя слово "сексуальная" улетело куда-то вглубь сознания, утонув под волной впечатлений. Чимин понёс пижамы к кассе, карточка Намджуна мелькнула снова, и ещё один пакет — маленький, лёгкий — оказался у Джина. Он сжал его, и забыл про свой вопрос. Слишком много всего — магазины, цвета, слова Чимина, — чтобы держаться за одну мысль. — Теперь точно перерыв! — Чимин потянул его к эскалатору. — Поесть надо, а то ты уже бледный. Джин пошёл за ним, пакеты шуршали где-то в камере хранения, а голова гудела от нового мира, который он всё ещё не мог поймать. Они остановились у эскалатора, и Чимин бросил взгляд на Джина, который выглядел чуть бледнее обычного, с лёгкой тенью усталости. Пакеты из последнего магазина — кажется, с шёлковыми пижамами — всё ещё шуршали в его руках. — Всё, Джи-Джи, — сказал он, забирая пакет у Джина. — Пошли, сдадим это в камеру хранения и поедим. Я знаю классное кафе, там токпокки — пальчики оближешь. Спустившись на уровень B1, Чимин закинул очередной пакет в металлический шкафчик. Дверца щёлкнула, экран мигнул зелёным, и Чимин махнул рукой: "Готово!" Джин смотрел на ряды камер, что уже полных их покупок, и думал, что это похоже на маленькое сокровище, которое он не успел осознать. Они поднялись на другой этаж, где гул толпы смешивался с запахами еды — острым, сладким, жареным, — и Чимин уверенно повёл его к кафе. Кафе было небольшим, с деревянными столиками и мягкими диванчиками, выходящими окнами на атриум. Сквозь стекло виднелся фонтан внизу — струи воды переливались под светом. Джин сел напротив Чимина, опустив взгляд на стол, и подумал, что этот торговый центр — как город в миниатюре. Магазины, еда, диваны для отдыха, даже фонтан — всё здесь было. Он поднял глаза, оглядывая людей: омеги с пакетами, альфы за ноутбуками, беты, несущие подносы с кофе. Это было слишком много, слишком живо. Официант — молодой альфа с короткими тёмными волосами и лёгкой улыбкой — подошёл к их столику, положив перед ними меню. Ламинированные листы блестели, пестрели картинками еды и корейскими буквами, рядом с которыми мелькали цифры. Джин взял меню, пробежал глазами по строчкам. "Кимбап — 8 000", "Токпокки — 12 000", "Рамён — 10 000". Опять цифры. Дорого? Дешево? Он не знал и пытался найти что-то знакомое — рис, который ел с Намджуном, или кимчи, что тот ставил на стол. Но половина слов ускользала. Он читал медленно, буквы складывались с трудом, и меню дрожало в его руках. Чимин придвинулся ближе, заглядывая через его плечо. — О, Джи-Джи, ты обязан попробовать токпокки, — сказал он, ткнув пальцем в картинку с красными цилиндрами в соусе. — Это безумно вкусно, остренько, с сыром ещё бывает. И кимбап возьми, это рис с начинкой. Джин кивнул, но поток слов Чимина захлёстывал его, как волна. Он слушал вполуха, улавливая только "вкусно" и "Намджун". Чимин заметил его растерянный взгляд и замедлил речь, улыбнувшись мягче. — Ладно, давай проще, — сказал он, понизив голос. — Что бы ты хотел? Какой вкус тебе нравится? Горячее, острое, может, что-то лёгкое? Джин задумался, сжимая меню чуть сильнее. Вкус… Он вспомнил рис с Намджуном — тёплый, чуть солоноватый, с кимчи, что жгло язык. — Горячее, — тихо сказал он. — И… с рисом. Чимин просиял, хлопнув в ладоши. — Отлично! Тогда бери пибимпап, это рис с овощами и соусом. А я закажу ттокпокки. — Он повернулся к официанту, который уже стоял рядом, держа блокнот. — Мне ттокпокки с сыром и холодный чай. Официант кивнул, а потом посмотрел на Джина, чуть приподняв бровь. Чимин легонько толкнул его локтем под столом, подбадривая. Джин замер. Альфа перед ним был высоким, с тёплыми глазами и лёгкой улыбкой, но всё равно альфа. В Аль-Шаире незнакомые альфы были запретом. Разговаривать с ними было нельзя, даже приближаться. Омега сжал кулаки под столом, сердце заколотилось, но Чимин смотрел на него так мягко, так уверенно, что он выдохнул. Это Корея. Не Аль-Шаир. — Пибимпап… с яйцом, — сказал он тихо, голос дрогнул, но не сорвался. — И чай. Официант улыбнулся шире, кивнул, записал заказ и сказал: — Сейчас принесу. — Его голос был спокойным, без тени угрозы, и он ушёл, оставив Джина смотреть ему вслед. Джин моргнул. Он сказал. И альфа просто кивнул. Не рыкнул, не нахмурился, не ударил. Просто улыбнулся. Он повернулся к Чимину, который смотрел на него с гордостью, чуть ли не подпрыгивая на месте. — Видишь, Джи-Джи, ничего страшного, — Чимин наклонился ближе. — Это Корея, тут альфы не такие, как там. Тебе надо привыкать пользоваться своей свободой, ты теперь сам выбираешь, что хочешь. Джин кивнул, но внутри всё ещё гудело. Он понимал, что это не Аль-Шаир, видел, как Намджун, Юнги, даже водитель такси вели себя иначе — спокойно, тепло. Но поверить до конца не мог. Мир, где омеги говорят, а альфы слушают, казался сказкой. В его прошлом омеги прислуживали, молчали, прятались. А тут… Через несколько минут официант вернулся, неся поднос. Перед Джином поставили миску с бибимбапом — горячий рис, овощи, ярко-жёлтое яйцо сверху, красный соус, что пах остро и сладко одновременно. Чимину принесли токпокки — красные цилиндры в соусе с тянущимся сыром и два стакана чая со льдом. Официант улыбнулся ещё раз. — Приятного аппетита, — сказал он, глядя на них. — Надеюсь, наша кухня порадует таких очаровательных омег. Он ушёл, а Джин замер, глядя ему вслед. Очаровательных? Он медленно повернулся к Чимину, который уже зачерпнул токпокки и жевал, улыбаясь во весь рот. — Какой милый попался, да, Джи-Джи? — Чимин проглотил кусок. — Ещё и комплимент сделал. Джин нахмурился, сжимая палочки в руке. — Комплимент? — переспросил он тихо. — Зачем он это сказал? Чимин засмеялся, откинувшись на спинку дивана. — Просто так, Джи-Джи, — сказал он, махнув рукой. — В Корее такое часто, люди говорят приятное, потому что хотят. Мне постоянно комплименты делают — в кафе, в метро, в магазинах. Ты красивый, вот и всё. Джин смотрел на него, не понимая. Незнакомый альфа просто так сказал, что он очаровательный? Без причины? В Аль-Шаире слова были редкостью, а добрые — тем более. Он опустил взгляд на пибимпап, щёки чуть покраснели. — И тебе будут делать, — продолжал Чимин, зачерпывая ещё токпокки. — Когда начнёшь чаще ходить по городу, все заметят, какой ты. Тебе невозможно не делать комплименты, поверь. Джин смутился, отвернулся к еде и сжал палочки крепче. Он смешал рис с соусом, попробовал — тепло разлилось по языку, острое, но мягкое. Чимин жевал рядом, болтая между глотками. — Мы одежду купили, теперь надо в косметику зайти, — сказал он, ткнув ложкой в воздух. — Я научу тебя краситься, Джи-Джи! Губы, глаза — всё как надо. Джин моргнул, проглотив овощи. Косметика? Он вспомнил, как Минхо рассказывал про Корею — как он красил губы, чтобы они были яркими, красивыми. На Чимине он видел блеск на губах, но зачем? В Аль-Шаире это не имело смысла. Для чего краситься, если это не для выживания, не для пользы? Он открыл рот, чтобы спросить, но Чимин уже перескочил на другое. — И в салон красоты надо будет съездить, в другой день, — продолжал он, не замечая растерянности Джина. — Стрижку обновим, может, маникюр сделаем. О, и уход надо купить, чтобы кожа сияла. Слова сыпались — "косметика", "маникюр", "средства ухода". Джин слушал, но мысли улетали. Зачем краситься? Зачем крем? Он не понимал, но спрашивать не стал — Чимин говорил слишком быстро, а еда перед ним пахла слишком вкусно. Он взял ещё кусочки овощей, и обед прошёл под этот поток слов, смешиваясь с теплом еды и лёгким шумом кафе. Когда Чимин всё доел, он встал из-за столика и потянулся так, что жёлтая куртка задралась, и бросил взгляд на Джина, который доедал последние кусочки пибимпапа. Пустая тарелка из-под токпокки стояла рядом, как и стаканы чая. Чимин улыбнулся, хлопнув в ладоши. — Всё, Джи-Джи, поели — теперь идём дальше, — голос был мягче, чем утром. — Основное взяли, осталось пару штрихов. Джин кивнул, вытирая руки салфеткой, и пошёл за ним. Они покинули кафе, спустились на эскалаторе обратно к первому этажу, где гул толпы стал чуть тише — обеденное время прошло, и людей стало меньше. Шаги Чимина были лёгкими, но не такими торопливыми, как раньше. Джин смотрел по сторонам — стеклянные витрины, диванчики с мягкими подушками, где кто-то смотрел в телефон, а кто-то просто сидел, глядя на фонтан внизу. Этот торговый центр всё ещё казался ему городом — маленьким, но живым. Они поднялись на этаж с косметическими магазинами, и Чимин уверенно шагнул в один из них. Джин остановился на пороге, замерев. Перед ним открылся мир, которого он не понимал: полки с баночками, тюбиками, коробочек всех цветов и форм. Белые, розовые, золотые — с блестящими крышками, с матовыми стенками, с какими-то кнопками и дозаторами. Над головой висели баннеры: омеги с сияющей кожей улыбались, держа в руках баночки, а надписи обещали "увлажнение" и "сияние". Консультанты — тоже омеги, в чёрных фартуках, — ходили между полок, помогая покупателям: один мазал что-то на руку клиента, другой показывал зеркальце парню с яркими волосами. Джин стоял, открыв рот, и чувствовал себя так, будто попал в другую страну. Зачем это всё? Что это делает? Чимин потянул его за рукав, уводя к полке с разноцветными тюбиками. — Так, Джи-Джи, пока возмём то, что я обычно беру, — сказал он, хватая несколько штук. — Это мои любимые фирмы, потом сам выберешь, что тебе нравится, когда разберёшься. Он взял один тюбик — розовый, с блестящей крышкой — и открыл его, провёл линию на запястье. Блеск оставил лёгкое сияние. — Смотри, это блеск для губ, — Чимин показал руку Джину. — Наносишь на губы, и они становятся красивыми, блестящими, как у меня, видишь? — Он улыбнулся, и Джин заметил, как его губы правда блестят, отражая свет ламп. Джин нахмурился, глядя на каплю блеска. Красиво? Он вспомнил рассказы Минхо про Корею — как он красил губы. Но зачем? В Аль-Шаире такого не было — там всё было для выживания, для пользы альфам, а не для красоты. Чимин заметил его взгляд и рассмеялся — легко, без насмешки. — Не смотри так, Джи-Джи! — сказал он, вытирая руку салфеткой. — Со временем поймёшь, станешь профи в этом. Смотри, тут пробники есть, можно тестить, — он махнул на полку, где стояли тюбики. — Когда покупаешь косметику — сначала пробуешь, чтобы понять, твоё или нет. Чимин взял ещё три блеска — персиковый, прозрачный, красноватый — и нанёс полоски на свою руку, показывая Джину. — Какой нравится? — спросил он, поднося руку ближе. Джин посмотрел на цвета, не понимая, зачем выбирать. Но персиковый — тёплый, мягкий — показался ему… приятным? Он указал пальцем на него. — Этот, — тихо сказал он. — Отлично, берём! — Чимин схватил новый тюбик с полки и потащил Джина дальше, к другой секции. — Купим базовый набор, чтобы ты учился. Они остановились у полки с белыми баночками и тюбиками. Чимин быстро набрал несколько штук: маленькую коробочку, чёрный карандаш, что-то под названием "тушь". — Это декоративка, Джи-Джи, — пояснил он. — Тени на веки, тушь на ресницы, карандаш — подвести. Я научу, не переживай. Джин кивнул, хотя слова "тени" и "тушь" звучали как иностранные слова. Он не понимал, зачем это наносить на лицо, но Чимин уже тянул его к следующему отделу — с баночками побольше, прозрачными бутылочками и чем-то вроде мыла. — А это уход, — сказал Чимин, беря белую банку. — Это важнее декоративки. Крем увлажняет кожу, чтобы она сияла, как у тех омег на баннерах. А это, — он показал бутылочку с жидкостью, — смывать косметику. Это надо, чтобы кожу не портить. Обязательно смывать, понял? Джин кивнул, уловив только часть слов. Если краситься, то смывать. Понятно. Но почему не водой, а этим? Он не спросил — Чимин уже набирал кучу всего: крем, пенку, что-то с названием "тонер". Слова сыпались: "увлажнение", "очищение", "питание". Джин понимал половину, но спорить не стал. Если Чимин говорит "надо", значит, надо. Они дошли до кассы, Чимин вывалил кучу баночек и тюбиков перед омегой-консультантом. Чёрная карточка Намджуна опять мелькнула в его руках, терминал пискнул, и ещё один пакет — лёгкий, но полный — оказался в руках. Они вышли из магазина, и Чимин остановился, глядя по сторонам. — Так, Джи-Джи, что ещё? — сказал он вслух, потирая подбородок. — Одежда есть, косметика есть… Может, аксессуары? Или домой? Джин слушал вполуха, шагая рядом. За день Чимин сказал столько новых слов, что голова гудела, как от иностранного языка. Он уже не пытался запоминать, просто плыл по течению, глядя на витрины. И тут его взгляд зацепился за одну — стеклянную, с мягким светом, где лежали украшения. Браслеты, кольца, цепочки с кулонами, а ещё маленькие штучки, которые он видел у Чимина в ушах — блестящие, свисающие, сверкающие на свету. Джин остановился, прищурившись. Как они держатся? Это больно? Чимин ничего не говорил про боль, просто носил их, и всё. Чимин заметил его взгляд и подошёл ближе, улыбнувшись. — Хочешь зайти? — спросил он, кивая на магазин. — Давай купим тебе что-нибудь. Джин обернулся, моргнув. Купить? Ему? Он вспомнил браслет от Намджуна — тонкий, кулон-звезду, подарок в Аль-Шаире. Это были первые украшения в его жизни, и они грели душу. А теперь… можно просто выбрать? Чимин, не дожидаясь ответа, потянул его внутрь. Магазин был небольшим, но ярким — витрины сверкали золотом и серебром, камни переливались под лампами. Консультант-омега в чёрной рубашке улыбнулся им, а Чимин подвёл Джина к одной из витрин. — Выбирай, Джи-Джи, — сказал он, махнув рукой. — Что угодно, что понравится. Джин посмотрел на стекло, и глаза его забегали по украшениям. Браслеты с цепочками, кольца с большими камнями, кулоны в виде сердец и звёзд, часы на руку с разными циферблатами. Ценники мелькали — "1 500 000", "3 000 000", "5 000 000". Цифры были больше, чем на одежде или в кафе, и Джин понял, что это, наверное, дороже. Но насколько? Он не знал. Чимин молчал про цены, как всегда, и Джин просто смотрел, не задерживаясь ни на чём. И тут он увидел их — маленькие золотые птички, две, с крошечными камушками вместо глаз. Они лежали на чёрной подушечке, блестящие, изящные, будто готовые взлететь. Джин замер, потом несмело ткнул в них пальцем, не сказав ни слова. Чимин просиял. — Птички? О, они классные, — он повернулся к консультанту. — Достаньте нам эти, пожалуйста. Омега-консультант кивнул, открыл витрину и протянул птичек Джину. Они были крошечными, лёгкими, лежали на его ладони, как капли золота. Чимин наклонился ближе. — Это серьги-гвоздики, — пояснил он. — Для ушей. Джин смотрел на них, и что-то внутри шевельнулось. Птички. Жаворонок. Так звал его Намджун — тихо, тепло, с улыбкой. Эти серьги были как он сам — маленькие, но живые. Чимин заметил его взгляд и улыбнулся ещё шире. — Нравятся, да? — сказал он. — Тогда берём, но надо будет уши проколоть, чтобы носить. Не бойся, это не больно. Джин резко поднял глаза, сжав птичек в руке. Проколоть уши? Он представил иглу, кожу, боль — в Аль-Шаире любая рана была опасной, и он нахмурился. — Больно? — спросил он тихо, почти шёпотом. Чимин рассмеялся, махнув рукой. — Да не переживай, Джи-Джи, — сказал он. — Это быстро, раз — и всё. Не больно, честно, я себе прокалывал, даже не заметил. Потом заживёт, и будешь носить эту красоту. Джин не поверил. Проколоть кожу — как это может быть не больно? Но птички лежали в его ладони, маленькие, золотые, и он не хотел их отпускать. Они были слишком… его. — Берём, — сказал Чимин, не дожидаясь ответа, и понёс серьги к кассе. Карточка Намджуна мелькнула, консультант положил птичек в бархатную коробочку, и пакет — маленький, почти невесомый — оказался у Джина. Чимин повернулся к нему, сияя. — Теперь ты настоящий жаворонок, Джи-Джи, — сказал он, подмигнув. — Как Намджун и говорил. Джин сжал коробочку в руках, уголки губ дрогнули в лёгкой, смущённой улыбке. Он не знал, решится ли на прокол, но птички уже были с ним — маленькое напоминание о том, кто он теперь. Чимин и Джин спустились к камерам хранения, окружённые гулом торгового центра. Шаги людей отдавались эхом по мрамору, где-то вдалеке звенел детский смех, а запах кофе из фудкорта всё ещё витал в воздухе. Чимин скрестил руки, глядя на металлические шкафчики, полные их покупок, и задумчиво потёр подбородок. — Так, — начал он, прищурившись, будто решал сложную задачу. — Одежда есть, косметика есть, украшения… Вроде всё основное взяли. — Он бросил взгляд на часы в телефоне. — Ого, уже за обед перевалило. На сегодня хватит, но это не конец. Через пару дней докупим что-нибудь детальное — сумки там, шарфики. Джин кивнул, сжимая маленький пакет с серьгами-птичками. Он не совсем понимал, что ещё можно докупать — пакетов и так было больше, чем он мог сосчитать. Его взгляд скользнул к камерам, и тут в голове всплыли слова Намджуна, сказанные утром: после обеда они поедут куда-то знакомиться. С кем? Куда? Альфа не объяснил, только улыбнулся своей тёплой улыбкой и ушёл в костюме на работу. Джин сжал пакет чуть сильнее, мысли закружились, но Чимин уже вытащил телефон. — Наберу Намджуна, — сказал он, ткнув в экран. Через пару гудков раздался голос — низкий, мягкий, такой родной, что у Джина внутри что-то дрогнуло. — Чим, вы закончили? — спросил Намджун, и Джин невольно вытянул шею, чтобы лучше слышать. Чимин рассмеялся, откинув розовые волосы со лба. — На сегодня закончили, Наму, но это не всё! — сказал он, подмигнув Джину. — Мы внизу, у камер хранения. Приезжай, забери нас, а то пакетов — целая гора. Намджун хмыкнул в трубке, и Джин уловил его смех — тёплый, чуть хрипловатый, от которого уголки губ сами собой потянулись вверх. — Скоро буду, — ответил альфа. Чимин бросил короткое "Ждём!" и сунул телефон в карман. Он повернулся к Джину, глаза его блестели от восторга. — Ох, Джи-Джи, когда ты это всё примеришь, Намджун просто упадёт! — сказал он, махнув рукой на шкафчики. — Ты будешь такой красивый, он глаз не отведёт! И дома, — Чимин наклонился ближе, понизив голос, — в этих шёлковых пижамах ты будешь сиять так, что Намджун вообще обо всём забудет. Джин смущённо отвёл взгляд, щёки порозовели. Мысль, что Намджуну может понравиться его вид — в новой одежде, в шёлке, в этом новом образе, — была непривычной, почти невозможной. Но внутри что-то грело — мысль, что Намджун будет смотреть на него с тем же трепетом, что в первую ночь, когда снял с него ткань и увидел его лицо. Тогда альфа смотрел так, будто Джин был сокровищем, и Джину это нравилось. Очень. Чимин выпрямился, ухмыльнулся и добавил, глядя куда-то в сторону: — Да, Наму точно оценит, — он подмигнул, и его голос стал чуть ниже, с намёком. Джин не понял, на что намёк, но тут шаги отвлекли его. Намджун появился из-за угла — высокий, статный, в тёмно-сером костюме, который Джин видел утром. Тогда альфа ушёл в спешке, но сейчас, в свете торгового центра, он выглядел ещё красивее: пиджак подчёркивал широкие плечи, белая рубашка сияла чистотой, а волосы чуть растрепались от ветра снаружи. Джин замер, опустив взгляд на свои кроссовки, чувствуя, как щёки горят. Намджун подошёл, закатив глаза на последние слова Чимина — он явно услышал конец фразы. Но вместо ответа только хмыкнул, уголки губ дрогнули в улыбке. Он шагнул к Джину, обнял его за плечи — легко, тепло — и коснулся губами его щеки. Поцелуй вышел мягким, почти невесомым, но Джин почувствовал, как жар заливает лицо, и сжал пакет в руках сильнее. — Ну что, шопоголики, как дела? — спросил Намджун, отстраняясь и кивая на шкафчики для хранения. Чимин подпрыгнул, широко улыбаясь. — Наму, мы накупили всё на свете! — сказал он, открывая камеры с пакетами — Gucci, Dior, Zara, Kiehl’s. — Ты только посмотри. Намджун взглянул на гору покупок, глаза его округлились, а потом он рассмеялся — тихо, но искренне, качая головой. — Чимин, ты явно себя не сдерживал, — сказал он, разглядывая логотипы. — Одежда, косметика… что там ещё? Мне даже интересно, что вы набрали. — Зато теперь Джи-Джи будет весной сиять! — сказал Чимин, ткнув пальцем в воздух. — И дома тоже. Намджун кивнул, улыбка его стала ещё теплее, но он бросил на Чимина короткий взгляд — тот всё ещё ухмылялся, подмигивая с намёком. Альфа закатил глаза, явно понимая, куда клонит омега, но промолчал, только уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. Джин не уловил подтекста, но заметил эту молчаливую перепалку и смущённо опустил взгляд ещё ниже, к пакету в своих руках. Почему шёлк? Почему это так важно? Он не понимал, но слова Чимина — "Намджун оценит", "будет в восторге" — застряли в голове. Он вспомнил первую ночь в Аль-Шаире, когда Намджун смотрел на него без никаба — с такой нежностью, будто Джин был чем-то бесценным. Если шёлк, новая одежда, косметика сделают так, что альфа будет смотреть на него ещё чаще, с ещё большим теплом, то Джин хотел бы попробовать. Хотел бы видеть в его глазах тот же восторг, что тогда. Намджун тем временем начал собирать пакеты, вытаскивая их из шкафчиков. Тяжёлые — с одеждой и обувью — он взял себе, а Джину и Чимину оставил лёгкие — с косметикой и серьгами. Чимин тут же шагнул вперёд, весело болтая. — Пошли к машине, — сказал он, идя впереди. Они двинулись к выходу, пробираясь через толпу. Чимин снова затараторил, теперь обращаясь к Намджуну. — Наму, потом надо Джи-Джи в салон красоты свозить, — говорил он, размахивая свободной рукой. — И к косметологу записать, и маникюр сделать. Это обязательно, чтобы он стал жить как настоящий свободный омега в Корее. Джин шёл рядом с Намджуном, слушая вполуха. Он бросал взгляды на альфу — тот кивал Чимину, отвечал что-то вроде "Да, сделаем" или "Хорошая идея", и выглядел так, будто всё понимает. Джин удивился — неужели Намджун правда разбирается в этих "салонах" и "маникюрах"? Он смотрел на Чимина, на его азарт, на энергию, с которой тот говорил, и думал, что это, наверное, интересно. Если Чимин так горит, а Намджун слушает и кивает, то, может, и Джин когда-нибудь в этом разберётся? Ему стало любопытно — чуть-чуть, но любопытно, как будто искра от запала Чимина перекинулась и на него. Они вышли на улицу, где дождь уже стих, оставив после себя мокрый асфальт и свежий воздух. Машина Намджуна — чёрная, блестящая — стояла у входа. Альфа открыл багажник, аккуратно загрузил пакеты, и все сели внутрь: Джин спереди, Чимин сзади. Намджун завёл двигатель, бросив взгляд на них. — Пообедали? — спросил он, голос мягкий, как утренний свет. — Да, Джун, всё нормально, — отозвался Чимин, откидываясь на спинку. — Токпокки и пибимпап, Джин даже сам заказал. Намджун улыбнулся, посмотрев на Джина с такой нежностью, что у омеги перехватило дыхание. — Молодец, жаворонок, — сказал он тихо, протянув руку и сжав его ладонь. Его большой палец прошёлся по тыльной стороне ладони омеги — мягко, успокаивающе, как будто стирая всю усталость дня. — Утомил тебя Чимин сегодня? Джин опустил взгляд на их руки, чувствуя тепло пальцев Намджуна, и покачал головой. — Немножко устал ходить, — сказал он робко, голос едва слышный, почти шёпот. — Но… нормально. Намджун кивнул, не убирая руки, и его улыбка стала ещё мягче. — Тогда сегодня больше никуда не пойдём, — сказал он, голос его был как шёпот ветра, обволакивающий и тёплый. — Отвезём Чимина, а потом домой. Отдохнёшь и поедем знакомиться, как я обещал. Джин кивнул, чувствуя, как усталость отступает под этим взглядом, под этим теплом. Чимин сзади широко улыбнулся — до ушей, как будто знал что-то, чего Джин не понимал. — Удачи, Джи-Джи, — сказал он, подмигнув. — Тебе понравится. Джин посмотрел на него, но Чимин только хихикнул и промолчал. Намджун тронул машину, выехав с парковки. Дорога до дома Чимина прошла быстро — тот болтал без умолку, рассказывая Намджуну про их покупки, про токпокки, про то, как Джин заказал еду у альфы-официанта. Когда они подъехали, Чимин выскочил, махнул рукой с ухмылкой: "До завтра, Джи-Джи. Примерь пижаму!" — а потом скрылся за дверью своего дома. Машина снова тронулась, и теперь они остались вдвоём. Тишина в салоне была мягкой, уютной, нарушаемой только тихим гудением двигателя. Намджун вёл одной рукой, другой всё ещё держал ладонь Джина, сжимая её нежно, но уверенно. Джин смотрел в окно, где мелькали мокрые улицы Сеула — серые здания, яркие вывески, редкие прохожие под зонтами. Дождь оставил после себя лужи, в которых отражались огни, и это было красиво — так, как Джин не привык видеть в Аль-Шаире. — Ты хорошо справился сегодня, — сказал Намджун, голос его был низким, тёплым, как одеяло в холодную ночь. — Чимин может утомить кого угодно, но ты держался. Я горжусь тобой, жаворонок. Джин повернулся к нему, щёки снова порозовели, и тихо кивнул. Он чувствовал тепло — не только от руки Намджуна, но и внутри, от его слов, от заботы, что лилась из каждого взгляда. Альфа бросил на него короткий взгляд, улыбнулся краешком губ и сжал его ладонь чуть сильнее. — Если что-то будет тяжело, говори мне, ладно? — добавил он, чуть понизив голос. — Я всегда рядом. Джин кивнул снова, не находя слов. Он привык молчать, прятаться, но тут, с Намджуном, молчание было другим — не от страха, а от того, что слова не нужны. Альфа понимал его и без них. Машина катилась по улицам, и Джин смотрел на Намджуна — на его профиль, на спокойствие в чертах лица, на то, как он иногда хмурил брови, глядя на дорогу. Это было красиво, и Джин подумал, что, может, Чимин прав — в новой одежде, в шёлке, он сможет стать таким же красивым для Намджуна. И эта мысль грела сильнее, чем всё остальное. Машина Намджуна плавно свернула на подземную парковку — просторную, с низким гулом вентиляции и рядами блестящих автомобилей. Свет ламп отражался от чёрного кузова, когда альфа припарковался у лифта. Джин сидел тихо, всё ещё держа маленький пакет с серьгами и косметикой, пока Намджун выключил двигатель и вышел, обойдя машину, чтобы открыть багажник. Он вытащил пакеты — гору шуршащих упаковок, которые еле помещались в его руках, — и кивнул Джину на выход. Омега выбрался из салона, ступив на гладкий бетон парковки, и пошёл за альфой к лифту. Лифт был просторным, с зеркальными стенами и мягким светом. Намджун нажал кнопку "25", и кабина бесшумно пошла вверх, только лёгкое жужжание мотора нарушало тишину. Джин смотрел на отражение — себя в кроссовках, Намджуна в костюме с кучей пакетов, — и чувствовал, как усталость дня медленно растворяется в этой спокойной минуте. Двери открылись, и они шагнули в коридор с тёмным полом и приглушённым светом, а потом в квартиру — просторную, с высокими окнами, за которыми раскинулся Сеул, мокрый и мерцающий после дождя. Намджун прошёл через гостиную, где мягкий диван и низкий столик уже стали для Джина знакомыми, и направился в его комнату — уютное пространство с кроватью, застеленной белым одеялом, и большим зеркалом у стены. Он поставил пакеты на пол, аккуратно сложив их в кучу, и повернулся к Джину. — Отдыхай, жаворонок, — сказал он, голос мягкий, как вечерний свет за окном. — Через пару часов поедем. Если что-то нужно, зови. Джин кивнул, и Намджун вышел, закрыв дверь. Тишина опустилась на комнату — густая, приятная, совсем не такая, как шум торгового центра или гул города. После часов беготни с Чимином, голосов людей, шуршания пакетов эта тишина была как глоток воды в пустыне. Джин стоял посреди комнаты, слушая, как она обнимает его, и поймал себя на мысли, что эта квартира — с её тёмным деревянным полом, мягким светом и видом на Сеул — всё больше становится его домом. День за днём он чувствовал это сильнее: здесь безопасно. Словно стены, окна, сам воздух говорили, что с ним ничего не случится. Потому что это дом Намджуна. Потому что рядом Намджун. Это было как объятие Минхо, как его голос в темноте Аль-Шаира, как защита, которой Джин не знал раньше. Он опустил взгляд на пакеты — их было так много, что они занимали приличную часть комнаты. Когда Чимин таскал его по магазинам, Джин не замечал, как они накапливались, но теперь, в тишине, это казалось почти нереальным. Он присел на пол, прямо на тёмное дерево, и потянулся к одному из пакетов. Вытащил голубой свитер крупной вязки — мягкий, уютный, как облако. Джин провёл пальцами по плетению, чувствуя тепло ткани, и вспомнил слова Чимина: "Ты будешь сиять." Почему бы не попробовать? Он встал, снял серый свитер и натянул новый. Ткань легла на плечи мягко, обняла, как будто кто-то заботливый укутал его в одеяло. Джин вспомнил, как Чимин говорил про "лук" — что свитер надо сочетать с брюками. Слово "лук" всё ещё путалось в голове, но он решил послушаться. Порывшись в пакетах, он нашёл кремовые брюки — свободные, лёгкие, с аккуратной строчкой. Надел их, заправил край свитера в пояс, как показывал Чимин, стараясь сделать это ровно, и шагнул к зеркалу. В отражении был он — но другой. Лицо то же, глаза те же, но голубой свитер и кремовые брюки меняли что-то. Джин смотрел на себя, пытаясь понять, красиво это или нет. Чимин говорил, что каждому нужны свои цвета, и, может, эти — его? Взгляд стал живее, мягче, как будто в нём загорелась искра, которой не было в старой одежде. Он вспомнил про обувь и, порывшись в пакетах, нашёл коробку — чёрные ботинки, кожаные, с лёгким блеском. Чимин называл это "брендом", и Джин не понимал, что это значит, но чувствовал, что это что-то особенное. Он надел их — неуклюже, но аккуратно — и снова посмотрел в зеркало. Теперь это точно был не тот Джин, что прятался в Аль-Шаире. Свитер, брюки, ботинки — всё вместе выглядело красиво, по крайней мере, ему так казалось. Он нравился себе — чуть-чуть, но нравился. И тут в голове мелькнула мысль: а что скажет Намджун? Понравится ли ему? Джин не знал, откуда взялось это желание — чтобы альфа полюбил его наряды, чтобы смотрел на него с тем же восторгом, что в первую ночь. Но оно было, тёплое и настойчивое. Размышления прервал стук в дверь — лёгкий, осторожный. Джин вздрогнул, не от страха, а от внезапности, выдернутый из своих мыслей. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Намджун — всё ещё в костюме, но без пиджака, с закатанными рукавами рубашки. Он замер, увидев Джина перед зеркалом, и его глаза расширились. Тихое "Вау" сорвалось с его губ, почти шёпот. Джин повернулся к нему, чувствуя, как сердце заколотилось. Намджун смотрел на него — пару секунд молча, а потом на его лице расцвёл восторг, такой же, как в ту ночь, когда он впервые увидел его без никаба. Альфа шагнул ближе, тихо, будто боялся спугнуть момент, и взял Джина за руки. Его пальцы скользнули по ладоням омеги, мягко погладили, а взгляд прошёлся с ног до головы. — Ты такой прекрасный, жаворонок, — сказал он, голос низкий, полный нежности, как будто каждое слово было обёрнуто теплом. — Чимин был прав. Ты сияешь. Весной, дома — теперь всегда будешь сиять. Джин почувствовал, как щёки заливает жар, и опустил взгляд, смущённый этими словами, этим взглядом. Намджун улыбнулся, чуть шире, и покачал головой. — Не смущайся, — сказал он, всё ещё держа его руки. — Я говорю правду. Ты действительно прекрасен. Джин смутился ещё сильнее, вопреки словам альфы, и уставился на ботинки, чувствуя, как жар доходит до ушей. Намджун отпустил его руки и повернулся к пакетам, будто ища что-то. Он наклонился, вытащил коробочку с кожаным ремнём из Gucci и открыл её. — Сюда нужен ремень, — сказал он, улыбнувшись. — Чтобы образ был законченным. Он подошёл к Джину, помог просунуть ремень в шлёвки брюк, аккуратно застегнул его, поправил ткань. Джин стоял тихо, чувствуя тепло пальцев Намджуна через одежду, и смотрел, как альфа сосредоточенно работает. Закончив, Намджун выпрямился, и его взгляд упал на маленький пакетик из ювелирного магазина. Он взял его, достал коробочку и посмотрел на Джина с лёгким вопросом в глазах. Не дожидаясь ответа, открыл её — и замер. Золотые птички-серьги лежали на бархате, маленькие, изящные, с крошечными камушками. Намджун выдохнул, почти неслышно, и поднял глаза на Джина. — Ты выбрал их сам? — спросил он, голос дрогнул от чего-то глубокого. Джин кивнул, неуверенно глядя на альфу. Он не понимал, что значит этот взгляд — недоволен Намджун? Удивлён? Но злости в нём не было, только что-то тёплое, почти трепетное. Намджун сжал коробочку в руке, и в груди его что-то сжалось. Птички. Жаворонок. Так он звал Джина ещё с Аль-Шаира — "мой жаворонок", тихо, с улыбкой. И то, что Джин сам выбрал их, значило больше, чем альфа мог сказать. Это было как знак — что Джин принимает это имя, чувствует себя так, начинает учиться летать, расправлять крылья в новом мире. Намджун смотрел на него, и внутри поднималась волна чувств — нежность, гордость, что-то невыразимо большое. Джин нарушил тишину, тихо произнеся: — Чимин сказал… что для них надо проколоть уши. — Он замолчал, оборвав себя, взгляд его стал чуть тревожным. Намджун тут же заметил это — тень страха в глазах, лёгкое напряжение в плечах. Он покачал головой, мягко, успокаивающе. — Не бойся, жаворонок, — сказал он, голос его был как тёплый ветер. — Это не больно. Многие омеги в Корее прокалывают уши, альфы тоже иногда. Это просто для красоты. Он улыбнулся, видя, что Джин всё ещё сомневается, и добавил проще: — Там, где прокалывают, делают обезболивание — укол, чтобы ничего не чувствовать. Это быстро, а потом заживает, и ты носишь такие серьги, какие захочешь. Ничего страшного. Джин слушал, и страх в груди стал меньше. Намджун объяснял так просто, так спокойно, что прокол уже не казался чем-то ужасным. Всё ещё было страшно — игла, кожа, — но не так, как раньше. — Если захочешь, я поеду с тобой, — добавил Намджун, глядя ему в глаза. — Буду рядом. А если не захочешь, тоже нормально. Как решишь. Джин кивнул, чувствуя, как тепло слов Намджуна обнимает его, как стены этой квартиры. Сомнения остались, но обещание альфы быть рядом делало их легче. Он посмотрел на птичек в коробочке, всё ещё зажатой в руке Намджуна, и подумал, что, может, когда-нибудь решится. Не сейчас, но когда-нибудь — ради этих крыльев, ради себя, ради того, чтобы Намджун смотрел на него так же, как сейчас. Время текло медленно, почти незаметно, пока Джин отдыхал в своей комнате. Тишина квартиры обволакивала его, мягкая, густая, как тёплый воздух после дождя. За высокими окнами Сеул растворялся в серой дымке — мокрые крыши блестели, огни небоскрёбов мигали вдали, а низкие облака цеплялись за шпили зданий. Джин смотрел на гору пакетов, что громоздилась перед ним. Их шуршание, яркие логотипы, запах новой ткани — всё это было непривычным, но уже начинало казаться своим. Он встал, чувствуя, как ноги чуть затекли, и решил разобрать хоть что-то. Гардеробная примыкала к спальне — небольшая, но уютная, с тёмными деревянными полками, на которых пока лежали только пара футболок, джинсов, да полотенце. Мягкий свет от встроенных ламп падал на стены, отражался от зеркала в углу, и Джин шагнул туда с несколькими пакетами в руках. Он вытащил тёмно-зелёный свитер, провёл пальцами по мягким петлям. Сложил его на полку, стараясь делать всё аккуратно, рядом пристроил новые джинсы, расправив складки. Потом достал шёлковые пижамы — зелёную, прохладную на ощупь, и голубую. Джин замер, держа их в руках, и вспомнил слова Чимина: "Носи дома, Намджуну упадёт от восторга" Он не понимал, зачем так одеваться дома, но положил пижамы отдельно, на верхнюю полку, и подумал, что, может, попробует. Ради того взгляда у Намджуна. Омега вернулся к пакетам, вытащил кроссовки и ещё одни ботинки — кожа блестела, пахла чем-то дорогим, и Джин поставил их у стены. Разбирать вещи было странно приятно — как будто он оставлял следы себя в этом месте, делал его чуть больше своим. Квартира Намджуна — с её высокими потолками, мягким диваном в гостиной, запахом дерева и кофе, что витал по утрам, — всё больше становилась домом. Джин чувствовал это в груди: здесь безопасно. Стены, окна, даже тишина шептали, что ничего плохого не случится. Прошёл час, может больше, и тишину вновь прервал лёгкий стук в дверь. Джин поднял голову, сердце дрогнуло от неожиданности. Намджун заглянул в комнату — в простом свитшоте, с закатанными рукавами, чёлка чуть упала на лоб. Он улыбнулся, мягко, как закатное солнце, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Жаворонок, пора выезжать, — сказал он, голос низкий, обволакивающий. — Нас уже ждут. Джин кивнул, не зная, куда его повезут, и потянулся к своей старой куртке — серой, что принадлежала Чимину. Она лежала на стуле, привычная, как старый друг, и он уже коснулся её, когда Намджун остановил его движением руки. — Не надо эту, — сказал он, шагнув к пакетам. — Давай лучше пальто. Он порылся в куче, вытащил кремовое пальто из Zara — то, что Чимин выбрал для весны. Ткань зашуршала, когда Намджун встряхнул его, расправляя складки, и накинул на плечи Джина. Пальцы альфы скользнули по воротнику, поправляя его, и Джин почувствовал тепло — не только от ткани, но и от этого жеста. Он посмотрел на Намджуна, нахмурившись. Пальто было тонким, лёгким, с поясом — для тёплых дней, а не для февраля, когда холод пробирает до костей. — Но… сейчас же не весна, — тихо сказал он, голос дрогнул от сомнения, почти шёпот. Намджун улыбнулся, будто услышал его мысли ещё до слов, и покачал головой. — Мы едем на машине, там тепло, — сказал он, завязывая пояс пальто аккуратным узлом, чтобы оно закрывало Джина полностью. — На улице будешь всего минут пять, не успеешь замёрзнуть. А свитер тёплый, всё будет хорошо, Джин. Омега кивнул, чувствуя, как пальцы Намджуна мягко затягивают ткань. Пальто село идеально — кремовый цвет перетекал в брюки, голубой свитер выглядывал из-под воротника, и весь образ стал мягким, почти сияющим. Намджун отступил на шаг, осмотрел его с ног до головы и кивнул, довольный. — Вот теперь идеально, — сказал он, протягивая руку. Джин вложил свою ладонь в его — нежно, трепетно, чувствуя, как пальцы альфы обхватывают его, тёплые и сильные. Они вышли из комнаты, прошли через гостиную, где за окнами Сеул уже зажигал вечерние огни, и шагнули в коридор. Лифт спустил их вниз бесшумно, зеркала отражали их силуэты — Намджуна в тёмной куртке, Джина в новом пальто, — и Джин смотрел на это, чувствуя, как внутри что-то дрожит от новизны. На парковке машина ждала их, чёрная, блестящая, и Намджун открыл дверь для Джина, помогая ему сесть. Двигатель завёлся с тихим гудением, и они выехали на улицу, где мокрый асфальт отражал свет фар, а редкие капли дождя ещё блестели на стекле. Намджун вёл машину спокойно, одной рукой на руле, другой сжимая ладонь Джина — крепко, но мягко, как будто боялся отпустить. Он бросил взгляд на омегу, и в глазах его мелькнула гордость, смешанная с любовью. — Теперь, когда мы будем гулять вместе, все будут смотреть на тебя, — сказал он, голос низкий, полный тепла. — Ты такой прекрасный, такой красивый, что невозможно не смотреть. Все взгляды будут твоими, жаворонок. Джин нахмурился, глядя на него. В Аль-Шаире взгляды были опасны. Привлекать внимание значило рисковать, и Джин привык к этому страху, к тени, в которой жил. А тут Намджун говорил это с гордостью, с радостью, как будто хотел, чтобы все видели. Почему? Это смущение, этот вопрос отразились в его глазах, и он сжал губы, не зная, что сказать. Намджун заметил его взгляд, улыбнулся мягче и сжал его руку чуть сильнее, продолжая. — Я рад, что ты со мной, Джин, — сказал он, голос стал глубже, почти дрожал от эмоций. — Когда все будут смотреть на тебя — а они будут, поверь, — я буду гордиться, что ты именно мой. Мой жаворонок. Пусть другие завидуют, что самый прекрасный, самый великолепный омега идёт рядом со мной, а не с кем-то ещё. Джин слушал, и слова Намджуна падали в душу, как камни в тихую воду, оставляя круги. Намджун хотел показать его миру — не прятать за тканью, не закрывать от взглядов, а показывать, гордиться, что Джин выбрал его. Выбрал? Джин замер, глядя на профиль альфы, освещённый светом фонарей. В Аль-Шаире выбора не было — там был Халид, законы, цепи, которые держали его и Минхо. Но тут… Он вспомнил первую ночь, когда Намджун снял с него никаб, посмотрел с такой нежностью, что Джин почувствовал себя живым. И подумал: а если бы выбор был? Если бы его спросили, с кем он хочет быть? Ответ пришёл сам собой, тёплый и ясный — с Намджуном. Не с кем-то другим, только с ним — с его голосом, что успокаивает, с руками, что защищают. И то, что Намджун благодарен за этот "выбор", было таким невероятным, таким новым, что Джин просто молчал, чувствуя, как грудь сжимается от эмоций. Машина катилась по улицам, шины шуршали по мокрому асфальту, и Намджун перевёл тему, голос его стал чуть серьёзнее, но всё ещё мягким. — Мы едем к важным людям, — сказал он, глядя на дорогу, где огни машин сливались в длинные полосы. — Я надеюсь, знакомство пройдёт хорошо. Джин повернулся к нему, вопрос в глазах, и Намджун поймал этот взгляд. Он понизил голос, произнося слова с особым трепетом, будто они были хрупкими, как стекло. — Вчера я говорил с другом из полиции, — начал он, пальцы его дрогнули на руке Джина. — Он расследует дело Минхо. И он нашёл его родителей — отца и папу. Они до сих пор ждут его, ищут все эти годы. Джин замер, дыхание сбилось, как будто кто-то выдернул воздух из груди. Лицо Намджуна было серьёзным, но глаза блестели — теплом, надеждой, чем-то глубоким. Он продолжал, не отводя взгляда от дороги. — Мы едем к ним, жаворонок, — сказал он, сжимая его руку крепче, чтобы удержать от падения в хаос эмоций. — К родителям Минхо. Они живут здесь, в Сеуле, и очень хотят с тобой познакомиться. Он замолчал, выдохнул, а потом добавил тише, почти шёпотом: — Они твоя семья. Твоя настоящая семья. Джин смотрел на него, и слова Намджуна бились в голове, как птицы в клетке. Родители Минхо? Его дедушки? Весь день — беготня с Чимином, шуршание пакетов, смех в кафе — отодвинулся, стал далёким, почти нереальным. Мысли вернулись к папе — к его голосу, нежному и тёплому, к рукам, что закрывали его от Халида, к рассказам. Джин вспомнил, как маленьким сидел у ног папы, слушая его шёпот в темноте: "Мои родители полюбили бы тебя, Джинни. Очень сильно". Тогда это были просто слова, сказка перед сном, а потом Минхо замолчал об этом, и Джин больше не спрашивал, думая, что это прошлое, которого нет. А теперь… Они ждут его? Ищут? Двадцать лет — целая жизнь — прошло с тех пор, как Минхо украли, а они всё ещё ищут? Сердце заколотилось, вопросы роились в голове, быстрые, острые, как ветер с песком в пустыне. Если они искали, почему не нашли? Что им помешало? Как это — ждать двадцать лет, не теряя надежды? Джин смотрел в окно, где Сеул проносился мимо — мокрые улицы, серые дома, огни, что дрожали в лужах, — но не видел их. Всё застилали воспоминания: лицо Минхо, его улыбка, редкие слёзы, что он прятал, думая, что Джин спит. И теперь — дедушки, которых Джин не знал, но которые знали его папу. Они его ждут. Хотят увидеть. Это было слишком много, слишком громко, и Джин чувствовал, как грудь сжимается — от шока, от страха, от чего-то тёплого, что пробивалось сквозь хаос. Он вспомнил Минхо — как тот говорил о Корее, о свободе, о мире, где нет цепей. "Там мои родители, Джини. Они бы тебя обняли". Тогда это было мечтой, а теперь мечта ехала к нему навстречу, в этой машине, на этих улицах. Джин думал: понравится ли он им? Что сказать? Как посмотреть в глаза тем, кто потерял сына, но не сдался? Вопросы метались, путались, и он сжал руку Намджуна сильнее, ища опору. Намджун молчал, но его взгляд — короткий, брошенный в сторону Джина — был полон обещания. Он улыбнулся — едва заметно, уголком губ, — и сжал его ладонь в ответ, крепко, уверенно. Одним этим жестом, одним присутствием он говорил: всё будет хорошо. Я рядом. Джин выдохнул, чувствуя, как тепло руки альфы растекается по телу, успокаивая бурю в груди. Страх не ушёл, вопросы не стихли, но с Намджуном рядом они стали легче, тише. Они остановились у дома, который словно застыл во времени. Джин смотрел в окно, и перед ним выросла невысокая многоэтажка — пять или шесть этажей, не больше, с потрёпанным фасадом, где светло-бежевая краска местами облупилась, обнажая серый бетон. Узкие окна с белыми рамами смотрели на маленький дворик, где голые деревья торчали из-под снега, а клумбы, засыпанные белым, ждали весны. Во дворе стояла одинокая скамейка, потемневшая от времени, и старый фонарь, бросавший жёлтый свет на асфальт, покрытый тонким слоем льда. Это место дышало прошлым — уютным, но усталым, как старый плед, который всё ещё греет, несмотря на потёртости. Намджун выключил двигатель, и тишина салона сменилась лёгким шумом улицы — редким гудением машин вдали, скрипом снега под чьими-то шагами. Джин смотрел на дом, чувствуя, как внутри всё сжимается, и увидел, как Намджун достаёт телефон. Альфа набрал номер, поднёс трубку к уху и заговорил — голос его был спокойным, но тёплым. — Мы подъехали, стоим внизу, — сказал он. Джин не слышал ответа — громкость была слишком низкой, — но заметил, как Намджун кивнул. — Да, я понял. Он убрал телефон в карман и повернулся к Джину, улыбнувшись мягко. — Сейчас зайдём, — сказал он. — Они откроют, мы поднимемся на нужный этаж. Нас ждут. Намджун вышел первым, обошёл машину и открыл дверь для Джина. Холодный воздух ударил в лицо, но пальто и свитер держали тепло, как обещал альфа. Джин шагнул на асфальт, сжимая руку Намджуна, и они пошли ко входу. Дверь — старая, металлическая — открылась после того, как Намджун набрал код на домофоне. Щелчок замка эхом отдался в тишине, и они вошли. Внутри пахло пылью и сыростью, старой штукатуркой, что крошилась под слоями краски. Пол был выложен светло-коричневой керамической плиткой, потёртой в центре от тысяч шагов. На стенах краска облупилась, обнажая серые пятна, а в углу стояли почтовые ящики — металлические, с номерами квартир, написанными от руки. Свет от жёлтой лампы на потолке был тусклым, мягким, и Джин чувствовал, как каждый шаг отзывается внутри — гулко, тяжело, будто молот бьёт по наковальне. Намджун повёл его к лестнице, узкой, с металлическими перилами, холодными на ощупь. Ступени из серого бетона были стёрты посередине, стены — выкрашены в бледно-коричневый, потрескавшийся от времени. Джин шёл за альфой, и каждый шаг поднимал его ближе к чему-то огромному, к чему-то, о чём он даже не мечтал. — Второй этаж, — тихо сказал Намджун, голос его был как якорь в этом шуме чувств. Они поднялись, и Джин увидел дверь — простую, коричневую, с маленькой табличкой "204", приклеенной чуть криво. Намджун остановился перед ней, повернулся к Джину, проверяя его взглядом, и тот шагнул чуть ближе, прячась за его спиной. Альфа постучал — коротко, уверенно, и тут же раздался щелчок замка, быстрый, почти торопливый, будто по ту сторону ждали этого звука. Дверь распахнулась, и время замерло. На пороге стоял альфа — высокий, но сгорбленный, словно годы придавили его плечи. Седые волосы редели на висках, глубокие морщины прорезали лоб, а глаза — тёмные, усталые — смотрели с такой тоской, что Джин почувствовал её на своей коже. За ним виднелся омега — ниже ростом, с серебристыми прядями, что падали на лоб, и лицом, изрезанным морщинами, но с мягкостью, от которой у Джина перехватило дух. Это было лицо Минхо — постаревшее, истончённое временем, но его. Те же скулы, тот же изгиб губ, те же глаза, что смотрели на него в темноте Аль-Шаира, когда папа закрывал его собой от мира. Джин замер, дыхание сбилось, и он сжал руку Намджуна так сильно, что пальцы побелели. Намджун шагнул вперёд, склонившись в коротком поклоне, уважительном и тёплом. — Господин Ким, спасибо, что вы согласились на встречу, — сказал он, голос мягкий, но уверенный. — Я Ким Намджун. А это… — Он отступил чуть в сторону, погладил руку Джина, мягко, как вопрос: "Готов ли ты?" Джин сглотнул, чувствуя, как сердце бьётся в горле, и шагнул вперёд, всё ещё держась за Намджуна. Альфа посмотрел на него, а потом на стариков, и голос его стал тише, почти дрожащим от важности момента. — Это Джин. Сын Минхо. Тишина упала, как камень в воду, тяжёлая, оглушающая. Джин стоял, сжимая руку Намджуна, и неуверенно поднял взгляд. Альфа — Джухён, как позже скажет Намджун, — смотрел на него, и в его глазах вспыхнула буря. Они расширились, зрачки дрогнули, и в них мелькнула боль — такая глубокая, что Джин почувствовал её в своей груди, как нож. Тоска, что копилась двадцать лет, вырвалась наружу, но за ней, где-то в глубине, дрожала надежда — хрупкая, слабая, как первый луч солнца после долгой ночи. Джухён шагнул вперёд, ноги его дрожали, и он смотрел на Джина — на кремовое пальто, на голубой ворот свитера, на брюки, что мягко струились вдоль ног. А потом его взгляд упал на лицо — на глаза, на родинки под левым глазом, на черты, что были зеркалом его сына. Рука Джухёна потянулась к Джину, пальцы задрожали в воздухе, но он отдёрнул её, сжав в кулак, боясь переступить черту. — Ты выглядишь… как Минхо, — прошептал он, и голос его сорвался, слёзы задрожали в уголках глаз, но он сдержал их, сжав губы. Каждое слово было пропитано болью, любовью, неверием, что перед ним стоит кусочек их потерянного ребёнка. Сохён — омега — вышел из-за спины мужа, и свет подъезда упал на его лицо. Морщины изрезали кожу, седые волосы спадали на лоб, но эти черты… Джин видел их каждый день своего детства — в улыбке Минхо, в его взгляде, когда тот рассказывал ему сказки. Сохён смотрел на Джина, и слёзы, что он пытался сдержать, вырвались наружу, побежали по щекам, оставляя мокрые дорожки. Он прижал руку к груди, словно пытался удержать сердце, что рвалось изнутри, и шагнул ближе, почти касаясь Джина, но остановился, боясь спугнуть этот миг. Его губы дрожали, глаза блестели, и он выдохнул, почти беззвучно: — Мой мальчик… ты так похож… Джин чувствовал, как земля уходит из-под ног. Эти лица, эти голоса, эти слёзы — они были как эхо Минхо, как его тень, что жила в нём самом. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах, дыхание сбивалось, и он сжал руку Намджуна ещё сильнее, ища спасение в этом тепле. Без альфы он бы рухнул — ноги дрожали, колени подгибались от волнения, от страха, от любви, что вдруг вспыхнула в груди к этим незнакомцам, которые были его семьёй. — Заходите, — тихо сказал Джухён, голос его дрогнул, но он отшагнул, открывая путь. Они вошли, и квартира обняла их запахом старого дерева, травяного чая и чего-то тёплого, почти выцветшего. Прихожая была узкой, с обоями в мелкий цветочек, что пожелтели от времени, на вешалке висели потёртые пальто, под ними — стоптанные ботинки, покрытые пылью. Их провели в гостиную — небольшую, с диваном, обитым коричневой тканью, и низким столиком, где лежала вязаная салфетка. На стенах висели старые картины — горы, реки, выцветшие краски, а на шкафу и тумбочке стояли фотографии. Десятки фотографий — Минхо в школьной форме, с широкой улыбкой и рюкзаком, Минхо на выпускном, с цветами в руках, Минхо с родителями на фоне моря, где он смеётся, обнимая их. Время остановилось здесь, в этой комнате, пропитанной тоской и ожиданием. На полке у окна — маленькая деревянная шкатулка, рядом с ней — стопка писем, перевязанных верёвкой, пожелтевших от лет. На подоконнике — засохший цветок в горшке, который никто не поливал, но не выбросил. Всё кричало о Минхо — о том, как они ждали, искали, не отпускали его даже спустя двадцать лет. Намджун всё ещё держал Джина за руку, и омега чувствовал, что без этого тепла он бы не устоял. Тревога, страх, любовь — всё смешалось в груди, давило, как камень, и он сжал пальцы альфы так сильно, что ногти впились в кожу. Намджун не отпустил — только погладил его, тихо, успокаивающе, и это было единственное, что держало Джина на ногах. Сохён подошёл ближе, глаза его блестели, слёзы текли по щекам, и он прошептал, дрожащим голосом: — Можно… коснуться тебя? Джин кивнул — едва заметно, но этого хватило. Сохён протянул руки, пальцы его дрожали, как листья на ветру, и коснулся щёк Джина — мягко, осторожно, словно боялся, что тот растает. Он провёл по коже, остановился на родинках под левым глазом, и слёзы хлынули сильнее, капая на пол. Губы его задрожали, и он выдохнул, почти крик: — Как Минхо… мой мальчик… ты его отражение… Джин смотрел на него, и ком в горле вырос до боли. Он чувствовал тепло пальцев Сохёна, видел слёзы, что падали на ковёр, и внутри всё рвалось — от узнавания, от боли, от любви, что он не знал, но уже чувствовал. Он перевёл взгляд на фотографии — Минхо смотрел с них, молодой, живой, с той же улыбкой, что согревала Джина в детстве, но без боли, выжженой внутри. Это был он — но не он. Те же родинки, те же глаза, и Джин невольно задержал дыхание, чувствуя, как слёзы жгут его собственные веки. Намджун сжал его руку, погладил большим пальцем по коже, и Джин понял, что альфа тоже видит это сходство — видит и разделяет его потрясение. Тишина давила, и её разорвал Джухён. Голос его дрожал, но он держался, стараясь быть твёрдым. — Откуда ты? — спросил он тихо, глядя на Джина с такой надеждой, что она резала сердце. — Как ты оказался в Сеуле? Джин открыл рот, но слова застряли — горло сжалось, слёзы подступили, и он не знал, как начать. Намджун почувствовал это, мягко коснулся его спины, успокаивая, и взял слово на себя. — Я расскажу, — сказал он, голос тёплый, но твёрдый, как опора. — Я встретил Джина в Аль-Шаире. Был там по делам, и на одном из мероприятий местный альфа привёл его — своего сына, чтобы найти ему пару. Я увидел его глаза под никабом и… не смог оставить. Забрал в Корею. А потом узнал про Минхо. Узнал его историю. Он замолчал, глядя на стариков, и добавил тише, почти шёпотом: — Мы возобновляем дело. Расследование. Потому что Минхо жив. Сохён ахнул, ноги его подкосились, и он рухнул на колени, прямо на потёртый ковёр. Слёзы хлынули потоком, текли по щекам, капали на руки, что он прижал к лицу, и он задрожал, выплёскивая всё — двадцать лет надежды, пятнадцать лет, когда полиция сдалась, все ночи, когда он шептал имя сына в пустоту. Это был крик без звука, облегчение, смешанное с болью, и он качался на коленях, как ребёнок, потерявший всё и вдруг нашедший крупицу света. Джин смотрел на него, и слёзы жгли его глаза, текли по щекам, и он не мог их остановить. Джухён стоял, кулаки сжаты так, что костяшки побелели, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он сдерживался, губы дрожали, слёзы блестели в уголках глаз, но он держал их, сжимая челюсть до боли. Взгляд его метался — от Джина, чьё лицо было зеркалом их сына, к Сохёну, что плакал на коленях, к Намджуну, чьи слова только что перевернули их мир. Облегчение, что Минхо жив, било в грудь, как молот, но тут же смешивалось с болью — острой, рвущей, от мысли о том, что с ним сделали, где он был все эти годы, почему они не нашли его раньше. Ярость на время, на судьбу, на тех, кто украл их мальчика, кипела в венах, и Джухён выдохнул — тяжело, хрипло, почти рычание, но слёзы всё же прорвались, одна за другой, скатываясь по морщинистым щекам. — Жив… — прошептал Сохён, голос его тонул в рыданиях, почти растворялся в них. — Мой мальчик… жив… Он качался на коленях, руки всё ещё прижимал к лицу, и слёзы текли между пальцев, капали на ковёр, оставляя тёмные пятна. Это был не просто плач — это был крик души, что держалась на ниточке двадцать лет, что цеплялась за каждую крупицу надежды, когда полиция бросила дело, когда соседи перестали спрашивать, когда друзья отводили глаза. Пятнадцать лет назад расследование заморозили, сказали, что шансов нет, что Минхо, скорее всего, мёртв, и Сохён помнил, как тогда рухнул на этот же ковёр, как выл в подушку, чтобы Джухён не слышал. А теперь — эти слова, "Минхо жив", — как луч света в бесконечной тьме, как дыхание после удушья. Он поднял голову, глаза красные, мокрые, и посмотрел на Джина — на внука, которого не знал, но который был их сыном в каждом изгибе лица, в каждой родинке. И слёзы текли сильнее, потому что перед ним стоял Минхо — молодой, живой, но не тот, кого они потеряли. Джин смотрел на них, и его собственные слёзы текли по щекам, горячие, неудержимые. Он чувствовал их боль, их любовь, их надежду — всё это било в него, как ветер в пустыне, и он не знал, как выдержать. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь, дыхание сбивалось, и он сжимал руку Намджуна, впиваясь ногтями в его кожу, ища хоть что-то твёрдое в этом водовороте чувств. Без альфы он бы упал — ноги дрожали, колени подгибались, и только тепло руки Намджуна, его тихое поглаживание большим пальцем по тыльной стороне ладони держали его на плаву. Он смотрел на Сохёна, на Джухёна, и видел Минхо — в их глазах, в их дрожащих руках, в их слезах. Это была его семья, настоящая, живая, и эта мысль рвала его изнутри, потому что он никогда не знал, что такое семья, кроме Минхо, а теперь она стояла перед ним, плача от счастья и горя. Квартира вокруг дышала их тоской и ожиданием. Диван с потёртой обивкой, на котором, наверное, они сидели ночами, глядя в пустоту. Низкий столик с вязаной салфеткой, где, может, писали письма в полицию, что так и не принесли ответа. Фотографии на шкафу и тумбочке — Минхо в школьной форме, с рюкзаком и улыбкой, Минхо на выпускном, с цветами и гордостью в глазах, снимок у моря, с объятиями и радостью... Стопка пожелтевших писем — может, это были их мольбы, их поиски, их крики в никуда. Всё здесь кричало о Минхо — о том, как они ждали, как не сдавались, как жили ради одной цели: найти своего ребёнка. Сохён медленно поднялся с колен, опираясь на руку Джухёна, что тут же подхватил его. Омега вытер лицо рукавом, но слёзы всё равно текли, и он шагнул к Джину снова, ближе, чем раньше. Глаза его блестели, губы дрожали, и он протянул руку — медленно, осторожно, как к птице, что может улететь. — Ты… его сын, — прошептал он, и голос его сломался, как сухая ветка. — Его мальчик… мой внук… Он коснулся щеки Джина снова, пальцы дрожали. Джин смотрел в его глаза — такие же, как у Минхо, тёплые, карие, с золотыми искрами, — и чувствовал, как внутри всё рушится. Это был взгляд папы, взгляд, что защищал его в темноте, что обещал ему звёзды, и теперь он смотрел на него из другого лица, постаревшего, но такого родного. Слёзы текли по его щекам, и он не мог их остановить, не хотел — они были правдой, были любовью, что он нёс в себе все эти годы. Джухён шагнул ближе, и его сдержанность треснула. Он смотрел на Джина, на его лицо, и в глазах его была буря — любовь, что не угасла за двадцать лет, боль от потери, радость от того, что перед ним стоит внук, которого он не знал, но уже любил каждой клеточкой внутри. Он протянул руку, коснулся плеча Джина, и пальцы его задрожали, сжали ткань пальто. — Ты… наша семья, — сказал он, голос хриплый, надломленный. Джин смотрел на него, и слёзы застилали взгляд, но он видел эту любовь, эту тоску, что жила в них. Он чувствовал её в каждом их слове, в каждом дрожащем прикосновении, и это было слишком много — слишком больно, слишком тепло, слишком настоящее. Он сжал руку Намджуна сильнее, и альфа ответил, погладив его, тихо шепнув: — Я здесь, жаворонок. Этот шёпот был как спасение, как воздух, и Джин выдохнул, чувствуя, как слёзы текут по подбородку, капают на свитер. Он смотрел на фотографии и видел себя в этих кадрах, видел Минхо в себе, в своих чертах, в своих родинках. Это была его кровь, его семья, и он не знал, как уместить это в сердце, что привыкло к пустыне и одиночеству. — Садитесь, — тихо сказал Джухён, голос его дрогнул, и он указал на диван, вытирая лицо рукавом. Они сели — Джин рядом с Намджуном, всё ещё держа его руку, Сухён и Джухён напротив, на старых креслах с выцветшей обивкой. Сухён смотрел на Джина, не отводя глаз, и слёзы всё ещё текли, хоть он и пытался их вытереть. Джухён сжал руку мужа, и его взгляд снова упал на внука. — Двадцать лет… мы ждали… искали… он жив… Разговор тёк медленно, слова падали в тишину квартиры, как капли дождя на сухую землю. Намджун рассказывал, как встретил Джина в Аль-Шаире — голос его был мягким, но твёрдым. Он говорил о том дне, о пыльных улицах, о глазах омеги, что смотрели из-под никаба с таким страхом и надеждой, что Намджун не смог пройти мимо. Джин молчал, сидя рядом, всё ещё держа руку Намджуна. Он чувствовал взгляды деда и деда — тёплые, полные боли и любви, — и каждый раз, когда Намджун упоминал Аль-Шаир, их лица напрягались, морщины углублялись, а глаза блестели от слёз, что они больше не скрывали. Время текло слишком быстро, ускользало между пальцев, и рассказать всё за эти часы было невозможно. Но Намджун говорил о главном — о том, как решился забрать Джина, как привёз его в Сеул, как начал узнавать правду о Минхо. — Дело в хороших руках, — сказал он, голос его стал увереннее, почти звенящим от обещания. — Мой друг, суперинтендант полиции, он занимается этим. Он не бросит, не оставит. Выгрызет его любыми силами, поднимет всю информацию, что нужна. Скоро он свяжется с вами. Джухён кивнул, сжимая руку Сохёна так, что костяшки побелели. Сохён смотрел на Джина, и слёзы всё ещё блестели на его щеках, но теперь в них было что-то новое — свет, слабый, но живой. Они слушали, как Намджун рассказывал о жизни Джина в Сеуле — о том, что он здесь совсем недавно, что только начинает привыкать к этому миру, к свободе, которой никогда не знал. — Он учится читать и писать по-корейски, — добавил Намджун, бросив взгляд на Джина с мягкой улыбкой. — Разговорный знает, но письменный не очень. Джин опустил взгляд, чувствуя тепло в груди от этих слов, от того, как Намджун говорил о нём — с гордостью, с заботой. Джухён и Сохён слушали, и чем больше они узнавали, тем сильнее сжимались их сердца. Они представляли Минхо в той пустыне, в той жизни, где он был лишён свободы, где его сына — их внука — держали в клетке. Сохён прикрыл рот рукой, сдерживая всхлип, а Джухён сжал губы, но слёзы всё равно катились по его щекам, тихо, беззвучно. — Двадцать лет… — прошептал Джухён, голос его дрогнул. — И ты… ты жил там, с ним… Джин кивнул, не поднимая глаз, и почувствовал, как Намджун сжал его руку чуть сильнее, передавая тепло. Сохён смотрел на него, на кремовое пальто, на голубой ворот свитера, и в глазах его была смесь боли и нежности. Он взглянул на Намджуна, и в этом жесте была благодарность — глубокая, искренняя. Они видели, как альфа обращается с Джином — бережно, как с чем-то бесценным, как с драгоценностью, что он боится потерять. Каждое его движение, каждый взгляд был пропитан заботой, и это помогало омеге — помогало ему принимать свободу, расправлять крылья, которых у него никогда не было. Джухён смотрел на это, и в груди его росло тепло — впервые за двадцать лет он чувствовал, что их семья, пусть и разбитая, всё ещё жива, всё ещё может расти. Время пролетело незаметно, и вскоре Намджун поднялся, мягко потянув Джина за собой. — Нам пора, — сказал он, голос его был тихим, но тёплым. — Но мы вернёмся. Обещаю. Джин встал, чувствуя, как ноги всё ещё дрожат, но уже не от страха, а от чего-то нового — от любви, что он нашёл в этих людях. Джухён и Сохён проводили их до двери, шаги их были медленными, почти неохотными. Они стояли в прихожей, глядя на Джина, и в их глазах было столько невысказанного — столько слов, что не вместились в эти часы, столько объятий, что они не успели дать. Сохён протянул руку, коснулся щеки Джина ещё раз, мягко, дрожащими пальцами, и прошептал: — Ты наша семья… приходи, когда захочешь. Мы всегда ждём. Джухён кивнул, смахнув слезу с лица, и кивнул. Они вышли в подъезд, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком, но Джин чувствовал их взгляды даже через стены. Они спустились по узкой лестнице, где свет жёлтой лампы всё ещё дрожал, и вышли на улицу. Темнота опустилась на Сеул, солнце давно село, и огни города зажглись — фонари, окна домов, фары машин рисовали золотые полосы на мокром асфальте. Холодный воздух коснулся щёк, но Джин не чувствовал его — внутри было тепло, что-то живое, что росло с каждым шагом к машине. Намджун открыл дверь, помог Джину сесть, и сам занял своё место. Двигатель завёлся с тихим гудением, и они тронулись, оставляя за собой дом, что стал для Джина больше, чем просто зданием. Он смотрел в окно, где огни Сеула мелькали, как звёзды, и думал о Джухёне и Сохёне — о том, как они смотрели на него, как держались за эту встречу, как копили любовь все эти двадцать лет. Теперь они знали, что он здесь, в Сеуле, рядом, и могли увидеть его, обнять, дать ему то, что давали Минхо, то, что жило в них всё это время. Машина катилась по улицам, и Намджун сжал его руку, бросив короткий взгляд. — Они хорошие, жаворонок, — сказал он тихо. — И они будут ждать тебя. Как ждали его. Джин кивнул, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь они были светлыми, почти радостными. Он посмотрел на Намджуна, на его профиль, освещённый светом фар, и почувствовал такую невероятную благодарность к этому альфе. Он и раньше это чувствовал — потому что Намджун спас его, привёз в свободу, сдержал обещание, продолжал искать Минхо, хотя Минхо для него был чужим человеком. Но Намджун его искал, тратил своё время, находил возможности, обратился к своему другу в полиции — Джин не знал, кто это, но Намджун говорил, что он хороший, что он спасёт Минхо. И сейчас он привёз Джина к родителям Минхо, хотя тоже не должен был. Но делает всё это, чтобы Джин почувствовал себя здесь в семье, почувствовал себя спокойно, чтобы Корея стала его настоящим домом — делает это не только для Джина, но и для Минхо. И Джин, глядя сейчас на Намджуна, почувствовал благодарность, что росла с каждым днём всё больше и больше. Он подумал, что, возможно, эти встречи с его дедушками — это начало, что теперь он может общаться не только с Чимином, но и с ними. Потому что у него, оказывается, есть семья. А он думал, что одинок в Сеуле, что нет никого знакомого, только Намджун, Чимин и Юнги, которого он почти не знал, но который был парнем Чимина. Он думал, что это всё, единственные близкие ему люди. Но оказывается, у него есть семья.