Свет в его глазах

Время шло медленно, но одновременно, казалось, что оно летит безудержно. Числа на экране телефона сменялись одно за другим, и Джин не успевал за ними следить. Казалось, только недавно было десятое марта, когда он впервые вышел один в сквер у дома, вдыхал аромат магнолий, такой тёплый и сладкий, так похожий на запах Чимина — словно отражение его энергии. Тогда Сеул только просыпался, первые почки робко выглядывали на ветках, а воздух был ещё прохладным, с лёгким привкусом зимы. А теперь уже было пятое апреля. Второй месяц весны. Сеул цвёл. Улицы утопали в розовых и белых облаках сакуры, будто город накрыло мягким покрывалом из лепестков. Ветер подхватывал их, закручивал в нежные вихри, и они оседали на тротуарах, на машинах, в волосах прохожих, на плечах Джина, когда он шёл по набережной Хангана. Это напоминало ему снегопады, которые он видел в феврале, — редкие, почти волшебные после Аль-Шаира, где всё засыпали песчаные бури, а не снег. Тогда, в Сеуле, он впервые смотрел на падающие хлопья с детским восторгом, ловил их ладонями, а Намджун смеялся, называя его "жаворонком, влюблённым в зиму". Теперь то же чувство вызывали розовые лепестки, кружащиеся в воздухе, — чудо, которое можно было потрогать, вдохнуть, почувствовать. Весна была живой, дышащей, и Джин каждый день учился быть её частью. С цветущей весной время летело незаметно. Оно ускользало, как лепестки с ветвей, растворялось в шуме города, в звонком смехе Чимина, в тёплых взглядах Намджуна. И всё же, когда Джин смотрел на своего папу, время будто замирало, становилось тягучим, как смола. Минхо менялся медленно. Слишком медленно. Он привыкал к жизни, которую у него отобрали двадцать лет назад, осторожно, словно ступая по тонкому льду. Вспоминал украденную свободу, учился заново доверять, жить, смотреть в глаза людям, не опуская взгляд, не прячась, как тень. С ним время тянулось, и Джин ловил себя на мысли, что хочет его подтолкнуть, ускорить, чтобы папа скорее стал тем, кем был в его рассказах о Сеуле — ярким, смелым, полным света. Пусть бы весна была медленной, тягучей, как сироп, чтобы сакура цвела дольше, чтобы лепестки не опадали так быстро. Но папа… Джин хотел, чтобы он быстрее сбросил оковы Аль-Шаира, чтобы тени прошлого перестали цепляться за него, как колючки. Омега не знал, чем может помочь, и это чувство бессилия сжимало сердце. Он был рядом, старался быть светом, как Минхо когда-то был для него. Джин показывал папе всё, чему сам успел научиться в этом новом, большом мире. Как пользоваться рисоваркой, которая сначала пугала его своими кнопками и ярким дисплеем. Как включать электрическую плиту, такую гладкую и чужую по сравнению с газовыми конфорками, которые Минхо помнил из своей студенческой жизни. Джин объяснял, как работает духовка, хотя сам иногда путался, нажимая не те кнопки, и они с Минхо смеялись, когда впервые выпекали печенье. Эти моменты были маленькими, почти незаметными, но в них Джин видел искры — те самые, что Минхо когда-то зажигал в нём рассказами о Корее. — Ты у меня такой умный, Джинни, — говорил Минхо, и его голос дрожал от искренней гордости. Его глаза, всё ещё усталые, но уже не такие тоскливые, как в Аль-Шаире, сияли, когда он смотрел на сына. Джин робко улыбался, чувствуя тепло в груди. Эти слова были как лепестки сакуры — лёгкие, но такие важные. Они напоминали ему, что он делает что-то правильно, что его усилия не напрасны. Джин очень старался. Старался ускорить время, чтобы Минхо привык быстрее. Чтобы быстрее стал счастливым. Чтобы перестал вздрагивать от громких звуков на улице, от шагов незнакомцев, от резких движений альф, которые случайно оказывались слишком близко. Джин видел, как папа иногда замирал, когда они гуляли по набережной, как его пальцы сжимались на рукаве куртки, будто он готовился бежать. Будто всё вокруг могло снова исчезнуть. Будто его снова могли украсть, утащить обратно в пустыню, где нет ни сакуры, ни свободы. Эти моменты разбивали Джину сердце, но он не показывал этого. Он просто брал Минхо за руку, тихо говорил о чём-то простом — о реке, о птицах, о том, как Чимин вчера показывал видео своей репетиции, — и ждал, пока папа снова начнёт дышать ровно. Намджун говорил, что травма Минхо глубже, чем у Джина. Что двадцать лет плена оставили шрамы, которые не заживают за месяц, даже под цветущей сакурой. Альфа объяснял это спокойно, но с такой нежностью, что Джин чувствовал себя спокойно, даже обсуждая такие тяжёлые вещи. — Просто будь с ним рядом, жаворонок, — говорил Намджун, обнимая его и целуя в лоб. — Поддерживай его, помогай ему. Это самое главное. Остальное Минхо сделает с помощью психотерапевта. И времени. Времени. Это слово звучало как обещание и как испытание. Джин не совсем понимал, что такое психотерапия, как этот человек, Чхве Ёнджун, может помочь папе, просто разговаривая с ним. Но он видел результаты, и этого было достаточно. Минхо начал готовить — робко, неуверенно, будто боялся занять слишком много места на кухне Намджуна. Он доставал кастрюли, перебирал специи, иногда спрашивал у Джина, как пользоваться сенсорной панелью на холодильнике, и улыбался, когда получалось приготовить что-то вкусное. Это были маленькие победы, но для Джина они сияли ярче, чем огни Сеула ночью. Минхо больше смотрел вверх. На небо, где плыли лёгкие облака. На людей, которые улыбались ему на улице, не зная его истории, но даря тепло. На сакуру, чьи лепестки он однажды поймал ладонью и долго разглядывал, словно не веря, что это реально. Он всё меньше смотрел себе под ноги, меньше прятал взгляд, как привык в Аль-Шаире, где омеги не имели права поднимать глаза. И он меньше пугался. Когда курьер привозил доставку, Минхо уже не отходил к стене, не сжимался, а просто стоял рядом с Джином, иногда даже здоровался. Когда они гуляли с Намджуном, Минхо не так сильно вздрагивал, если чужой альфа случайно оказывался рядом, не так сильно втягивал голову в плечи. Эти изменения были микроскопическими, как капля в море, но они складывались в нечто большее. Они возвращали Минхо к жизни. Однажды, когда они сидели на балконе квартиры Намджуна, любуясь закатом, Минхо вдруг сказал: — Знаешь, Джинни, я думал, что больше никогда не увижу весну. Не увижу сакуру, о которой рассказывал тебе. А теперь я здесь. С тобой. И… я начинаю верить, что это не сон. Джин посмотрел на папу, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он не знал, что ответить, просто сжал его руку, как делал это в Аль-Шаире, когда они шептались на корейском, прячась от Халида. — Это больше не сон, папа, — тихо сказал он. — Мы дома. И мы вместе. Минхо улыбнулся — слабой, но настоящей улыбкой, и в его глазах мелькнул тот самый свет, который Джин помнил из детства. Свет, который не смогли погасить ни пустыня, ни рабство, ни время. Свет, который пробивался даже сквозь боль, тоску и голод. Свет, который передался и ему. Который поддерживал в нём жизнь все восемнадцать лет. Этот свет был маленьким, но он был. И Джин знал, что с каждой каплей весны, с каждым лепестком сакуры, этот свет будет расти. Омега вынырнул из своих мыслей, когда на столик с мягким звяканьем опустились тарелки с пирожными и две кружки кофе с пышной, воздушной пенкой, пахнущей ванилью и карамелью. Чимин плюхнулся на стул напротив, его розовые волосы слегка подпрыгнули, когда он с энтузиазмом схватил трубочку от своего карамельного латте. Он сделал большой глоток, закатив глаза и издав довольное мычание, будто этот напиток был самым большим деликатесом в мире. Джин моргнул, полностью возвращаясь к реальности, и аккуратно отломил кусочек пирожного — маленького, почти невесомого, украшенного свежей клубникой и завитком взбитых сливок. Он положил его в рот, и вкус мгновенно разлился по языку: сладкая, чуть кисловатая клубника, мягкий бисквит, пропитанный ванильным кремом, и лёгкая свежесть сливок, тающих, как облако. Омега закрыл глаза на секунду, позволяя наслаждению унести его, словно лепестки сакуры на ветру. Пирожное было не просто едой — оно было частичкой этой новой жизни, где можно просто сидеть в кафе, есть сладости, слушать мягкую музыку и не бояться, что кто-то ворвётся, закричит, разрушит всё одним движением. Здесь, в Сеуле, Джин мог просто быть. Просто сидеть у окна, разглядывать сакуру, пробовать клубничный крем и не оглядываться на дверь. Он ещё привыкал к этому, но всё же адаптировался быстрее, чем папа. Гораздо быстрее. Он уже многое знал, многое умел. Заказать кофе в кафе, не путаясь в словах. Пользоваться приложением для доставки еды, хотя иногда тыкал не на те кнопки и смущённо звал Намджуна на помощь. Чувствовать себя частью потока людей, а не тенью, прячущейся от чужих взглядов. Эти маленькие шаги давались ему легче, чем Минхо, и Джин часто ловил себя на чувстве вины за это. Почему он мог смеяться с Чимином, гулять по набережной, наслаждаться весной, а папа всё ещё вздрагивал от звука дверного звонка? Почему он мог смотреть на альф без страха, а Минхо видел в каждом из них угрозу? Намджун однажды объяснил ему это, сидя на балконе их квартиры, когда Сеул утопал в золотом закате. Альфа говорил спокойно, но его голос был полон той глубокой нежности, которая всегда успокаивала Джина. — У вас с Минхо разные травмы, жаворонок, — сказал он, глядя на омегу с мягкой улыбкой. — Тебя не похищали из Кореи, как его. Не крали твою личность, родину, не ломали всё, что ты знал о мире. Ты родился в Аль-Шаире, в тех условиях, и не знал ничего другого. Для тебя Сеул — это открытие, новый мир, который ты впитываешь. А для Минхо… для него Сеул — это дом, который у него отняли. И теперь он учится доверять этому дому снова. Это сложнее. И дольше. Джин тогда кивнул, сжимая кружку с чаем, но слова Намджуна засели в его сердце. Омега начал замечать, как эти различия проявлялись в мелочах. Джин мог с восторгом разглядывать витрины с разноцветными ягодами на рынке, потому что никогда не видел их раньше, и они всё ещё казались ему чудом. А Минхо, увидев такое разнообразие, замирал, его взгляд становился далёким, и он шептал, что помнит, как ходил на такие рынки с папой в детстве, в посёлком под Сеулом. Для Джина всё было новым, чистым, как лист бумаги. Для Минхо же каждая деталь — сакура, рынки, запах кофе — была пропитана воспоминаниями, которые приносили боль вперемешку с надеждой. И всё же эта разница давала Джину силы. Если он мог адаптироваться быстрее, значит, он мог быть светом для папы, как Минхо когда-то был для него. Он мог показывать ему, как пользоваться техникой, смеяться, когда они путали кнопки на духовке, или держать его за руку, когда они гуляли по Хангану, и Минхо вздрагивал от громкого смеха прохожих. Джин учился принимать свою свободу — не просто как дар, но как инструмент, чтобы помочь Минхо найти свою. И каждый раз, когда он пробовал что-то новое — пирожное, прогулку, улыбку в ответ на шутку Чимина, — он думал о том, как однажды разделит это с папой. Когда Минхо тоже сможет сидеть в кафе, не оглядываясь на дверь. Когда он тоже почувствует, что свобода — это не сон, а реальность. — Джи-Джи, ты чего задумался? Чимин поправил прядь ярких волос, упавшую на лоб, и наклонился чуть ближе, глядя на Джина с тёплой, но слегка обеспокоенной улыбкой. Его глаза, как всегда, искрились, словно отражали свет солнца сквозь цветки сакуры за окном. — Думал о папе, — тихо ответил Джин, открывая глаза и глядя на Чимина. — Как он там. Что делает. Хорошо ли ему. Чимин отложил трубочку и наклонился ещё ближе, опираясь локтями на стол. Его улыбка стала мягче, а голос — тёплым, как весенний ветер. — Джи-Джи, всё будет хорошо, — сказал он уверенно, но без привычной игривости, будто хотел, чтобы Джин поверил каждому слову. — Минхо-щи сильный. Ты же видишь, как он меняется, да? Психотерапия ему помогает. Ёнджун — настоящий волшебник, он знает, как вытаскивать людей из тьмы. И ты рядом, и Намджун, и Хосок, и я! Мы все с ним. Он не один, и ты не один. Джин почувствовал, как уголки его губ дрогнули в робкой улыбке. Слова Чимина были как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Он не знал, как Чимин это делает — всегда находит правильные слова, всегда такой яркий, даже когда внутри Джина всё ещё бурлили тревоги. — Спасибо, Чим, — тихо сказал Джин, опуская взгляд на своё пирожное. — Ты всегда умеешь поддержать. Чимин засмеялся — нежно, мелодично, как звон колокольчиков, и махнул рукой, будто отгоняя его слова. — Ой, Джи-Джи, не за что благодарить! — воскликнул он, но в его глазах мелькнула искренняя теплота. — Мы же друзья, почти семья. Моя работа — делать так, чтобы ты улыбался. И твой папа тоже скоро будет улыбаться, вот увидишь. Просто дай ему время. Джин кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от слов Чимина. Он снова отломил кусочек пирожного, и они продолжили есть, наслаждаясь вкусом, мягкой музыкой, льющейся из колонок кафе, и видом сакуры за окном. Её ветки свисали так близко к стеклу, что можно было разглядеть каждый лепесток, нежно-розовый, словно акварель, и редких пчёл, которые садились на цветы, перебирая лапками. Джин лишь недавно впервые увидел пчёл — в Аль-Шаире их не было, только мухи, назойливые и неприятные, жужжащие над кусками еды. Омега их не любил, они напоминали о пыли и грязи пустыни. А пчёлы были другие. Милые, с пушистыми тельцами, которые будто светились на солнце. Он вспомнил, как несколько дней назад стоял в сквере, заворожённо наблюдая, как пчела кружит над цветами, перебирается с одной ветки на другую, а потом улетает, унося с собой крошечные частички нектара. Благодаря урокам на планшете, омега знал, что пчёлы так собирают нектар, чтобы превратить его в мёд. Это казалось волшебством — как кто-то такой маленький может создавать так много, быть таким важным для мира. Тогда он простоял минут десять, следя за пчелой, пока Намджун не позвал его, мягко посмеиваясь над его восторгом. Чимин как-то объяснил, что пчёлы больше любят другие цветы — те, что растут на больших полях, где много нектара. Джин тогда улыбнулся, представляя бескрайние поля, усыпанные цветами, и пчёл, гудящих в воздухе. Он подумал, что хотел бы однажды увидеть такое поле. Может, с Минхо. Может быть, они могли бы поехать туда вместе, когда папа станет смелее, когда перестанет бояться толпы и открытых пространств. Джин проследил за пчелой, которая оторвалась от сакуры и улетела, растворяясь в розовом вихре лепестков. Его мысли снова вернулись к Минхо. Было бы здорово погулять с ним сегодня. Они часто гуляли теперь — по набережной Хангана, по тихим улочкам Йонсана, где сакура отражалась в окнах высоток. Джин всё никак не мог насытиться этим временем. И, наверное, никогда не насытится. После Аль-Шаира, где каждая минута свободы была украденной, где они с Минхо шептались в тени, боясь шагов Халида, эти прогулки казались чудом. Никто не торопил, никто не кричал, никто не запрещал. Они могли гулять, когда угодно, вдыхать запах сакуры, слушать шум реки, говорить о настоящем и мечтать о будущем. Было лишь одно правило, которое Джин принимал без вопросов. Гулять только с Намджуном или Хосоком. Минхо всё ещё боялся. Толпы, незнакомых альф, в каждом из которых он видел тень Халида, это заставляло его замирать, сжиматься. И Джин не винил его. Он помнил, как сам вздрагивал от громких голосов, как прятался за Намджуна в первые дни в Сеуле. Но он хотел, чтобы Минхо однажды смог выйти на улицу без страха, чтобы смотрел на мир так же, как смотрел на сакуру — с надеждой, а не с тревогой. Намджун был менее занят, чем Хосок. Его работа топ-менеджера позволяла брать часть задач домой, сидеть за ноутбуком в кабинете или гостиной. Но всё равно альфа уезжал каждый будний день, хотя бы на несколько часов, оставляя Джина и Минхо в уютной квартире с видом на Сеул. Хосок же мог гулять с ними только по вечерам или в выходные, когда его работа в полиции не поглощала всё время. Сегодня была суббота, и Джин надеялся, что у них получится. Он представлял, как они втроём идут по набережной, как папа улыбается, глядя на реку, как Хосок рассказывает что-то смешное, а Минхо смеётся, впервые по-настоящему, без тени страха. Эта картинка грела изнутри и омега улыбнулся своим мыслям. — Эй, Джи-Джи, ты опять в облаках! — Чимин легонько щёлкнул пальцами, возвращая к реальности. — Пирожное доешь, а то я его украду. Джин засмеялся, качая головой, и отломил ещё кусочек, отправляя его в рот. Клубника снова растеклась по языку, и он подумал, что, может, однажды они с Минхо испекут такое же пирожное. Вместе. Как делали лепёшки в Аль-Шаире, только без страха и спешки. И это будет ещё одним маленьким шагом к тому, чтобы папа снова стал собой. Омега внезапно вспомнил второй день Минхо в Сеуле, когда Намджун уехал на срочную встречу, оставив их вдвоём в огромной квартире, залитой мягким весенним солнцем. Джин тогда предложил сходить погулять, надеясь, что набережная Хангана и цветущая сакура помогут папе почувствовать себя свободнее. Но Минхо лишь покачал головой, его пальцы нервно теребили край одежды, а взгляд метался по комнате, будто искал тень Халида в углах. Страх был слишком сильным, слишком свежим. Джин не настаивал. Он просто сел рядом с папой на диван, прижался к его груди. В тот день они так и остались дома. Много говорили — о прошлом, о будущем, о том, что теперь возможно. Джин рассказывал о своей новой жизни, а потом, робко, запинаясь, заговорил о Намджуне. О своём первом поцелуе на балконе под звёздами. Щёки Джина горели, он прятал лицо в ладонях, но всё равно улыбался, чувствуя, как сердце бьётся быстрее от одного воспоминания. Он спрашивал об отношениях, о том, что будет дальше, но папа не мог ответить на все вопросы. Не мог подсказать, что делать, описать, как это чувствуется. Его собственный опыт был украден двадцать лет назад, раздавлен пустыней и жестокостью Халида. А теперь, сидя в кафе с Чимином, Джин почувствовал, как этот вопрос снова всплыл в его голове. Он отложил ложку, с которой только что слизал кусочек клубничного крема, и посмотрел на омегу напротив, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Чимин… — начал он осторожно, теребя край салфетки. Его голос был тихим, почти шёпот, словно он боялся, что слова разлетятся, как лепестки сакуры за окном. Омега поднял взгляд от своего латте, его брови вопросительно изогнулись. Заметив порозовевшие щёки Джина, он замер, а потом его губы дрогнули в лёгкой, почти озорной улыбке. — А что… что будет после поцелуя? — выпалил Джин, опуская глаза на свой недопитый латте, где пенка уже начала оседать. — Папа говорил про близость, но я… я не совсем понимаю. Чимин чуть не поперхнулся, его глаза округлились, и он уставился на Джина с таким удивлением, будто тот только что признался, что хочет полететь на Луну. Секунду он молчал, а потом его лицо озарила широкая, почти коварная ухмылка. Чимин явно не ожидал, что Джин решится спросить такое прямо здесь, в кафе, посреди дня. Он думал, что пройдёт ещё месяц, как минимум, прежде чем омега наберётся смелости заговорить о чём-то настолько личном. А тут, оказывается, Джин уже думает о таком! Внутри Чимина закружилось озорное веселье, смешанное с теплотой. Он знал своего брата — Намджун был терпеливым, никогда не стал бы намекать или давить, ждал бы, пока Джин сам будет готов. Но если Джин уже задаёт такие вопросы, значит, он делает шаг вперёд. Может, даже сможет подтолкнуть ситуацию? Нужно было только успокоить его и направить в правильное русло. Омега выпрямился, отбросил розовые волосы назад театральным жестом и наклонился ближе к Джину, его взгляд приобрёл искорку лукавства. Заговорил медленно, томным голосом, будто открывал двери в какой-то волшебный мир. — Устраивайся поудобнее, Джи-Джи, — сказал он, подмигнув. — Сейчас я открою для тебя прекрасный взрослый мир. Это будет интересно, обещаю. Джин нахмурился, всё ещё не понимая, чему Чимин так радуется. Его щёки пылали, и он нервно сжал салфетку, но в глубине души чувствовал любопытство. Чимин всегда умел объяснить всё так, что оно становилось понятным и… безопасным. Омега слегка кивнул, и Чимин, убедившись, что их никто не подслушивает, понизил голос, чтобы слова остались только между ними. — В отношениях есть пять уровней, — начал он, подняв руку и загнув один палец, словно учитель, читающий лекцию. — Первый — это когда альфа и омега знакомятся, и между ними пробегает искра. Как будто звезда упала с неба и осветила всё внутри. Понимаешь? Джин замер, мысли унеслись к тому дню в особняке у Амира, куда Халид привёл его, чтобы "продать подороже". Зал был полон альф, их голоса гудели, как рой мух, их взгляды резали, как ножи. Джин стоял, опустив голову, спрятанный под никабом, чувствуя, как страх сковывает тело. Но потом он поднял глаза — всего на секунду — и встретил взгляд Намджуна. Альфа смотрел на него не как на вещь, не как на трофей. Его глаза были тёплыми, глубокими, будто видели всю его душу — всю боль, все мечты, всю надежду, что пряталась под чёрным покрывалом. В тот момент омега почувствовал что-то странное, будто искра надежды и правда вспыхнула где-то в груди ещё в тот миг. — Кажется… да, — тихо сказал Джин, поднимая взгляд. Чимин улыбнулся шире, его глаза засияли, как лепестки сакуры на солнце. — Дальше ещё интереснее, — сказал он, наклоняясь ещё ближе. Чимин продолжил, его голос был мягким, но с лёгкой игривостью, будто он рассказывал о чём-то волшебном, а не о сложных человеческих чувствах: — Второй уровень — тепло. Здесь вы знакомитесь ближе, начинаете дружить, доверять друг другу. Это как первые ростки весны, которые пробиваются через землю. Они ещё хрупкие, но уже сильные, потому что знают, что солнце рядом. Перед глазами Джина промелькнули воспоминания: он и Намджун в "Неделю испытаний", в первые дни в Сеуле, их осторожные разговоры, когда альфа терпеливо объяснял, как пользоваться телефоном, или рассказывал о Хангане, чтобы отвлечь Джина от тоски по Минхо. Тогда Джин ещё не знал, что у них отношения — в его голове всё ещё жили законы Аль-Шаира, где омеги не имели права выбирать, а альфы были угрозой. Но даже тогда он верил Намджуну. Потому что альфа выполнял каждое обещание, даже самое маленькое: вернуться пораньше, остаться рядом, когда Джин просыпался от кошмаров; не смеяться, когда омега путался в корейских словах. Эти мелочи складывались в тепло, о котором говорил Чимин, — тепло, которое Джин чувствовал в груди, когда Намджун называл его "жаворонком" или просто смотрел на него с улыбкой. — Третий уровень… — Чимин понизил голос, наклоняясь чуть ближе, и его глаза мечтательно заблестели, — цветение. Романтика, свидания, долгие разговоры ночью под звёздами… Это как сакура, Джи-Джи, — он кивнул на ветки за окном, усыпанные розовыми лепестками. — Всё расцветает, становится ярким, живым. Поцелуи, объятия, первые признания в чувствах… Это один из самых приятных периодов. Джин почувствовал, как щёки снова запылали. Он вспомнил первый поцелуй с Намджуном — на балконе, под тёмным небом, усыпанным звёздами, когда альфа тихо сказал: "Я люблю тебя, Джин," и их губы встретились, мягко, осторожно, будто лепестки сакуры коснулись друг друга. Это было так непохоже на всё, что Джин знал в Аль-Шаире, где прикосновения альф означали боль или приказ. Тогда его сердце билось так быстро, что он боялся, оно выпрыгнет, но в то же время он чувствовал себя… в безопасности. Получается, они с Намджуном на стадии цветения? И есть ещё два уровня? Это было немного непонятно — зачем делить отношения на уровни, почему они названы так, почему Чимин говорит об этом с таким восторгом? Но любопытство пересиливало смущение. Джин хотел знать больше, хотел понять, что ждёт его впереди, даже если это пугало. — Дальше идёт четвёртый уровень, — продолжал Чимин, его голос стал чуть серьёзнее, но всё ещё тёплым. — Серьёзные отношения, обсуждение совместного будущего. И физическая близость. — Он закусил губу, с интересом глядя на Джина, чьё лицо теперь напоминало спелую клубнику. — Мы с Юнги, кстати, именно на этом уровне сейчас. — Омега улыбнулся, и в его улыбке было столько нежности, что Джин невольно вспомнил о том, как Юнги смотрит на Чимина — тихо, но так, будто тот для него целый мир. Джин поднял взгляд на Чимина, его глаза расширились от удивления. Они с Юнги на четвёртом уровне? Значит… У них уже была близость? Он попытался представить это, но в голове возник только туман. В Аль-Шаире слово "секс" было связано с болью, с тем, что Минхо пережил с Халидом, с тем, чего Джин боялся, когда Халид говорил о "представлении" омеги другим альфам. Но здесь, в Сеуле, Чимин говорил об этом с улыбкой, с теплотой, как о чём-то хорошем. Джин хотел спросить, как это ощущается, но язык прирос к нёбу, отказывался произносить такие смущающие слова. Его пальцы нервно теребили край салфетки, а сердце колотилось, будто он снова стоял перед Намджуном в тот вечер на балконе. Чимин, кажется, читал его насквозь. Он легко рассмеялся, звук был словно звон колокольчиков, и пересел к Джину, устраиваясь сбоку, чтобы говорить тише. Так их разговор оставался только их, скрытый от редких посетителей кафе. — Джи-Джи, у тебя на лице всё написано, — сказал Чимин, его глаза искрились весельем, но в них была и мягкая забота. — Не стесняйся, говорить об отношениях здесь абсолютно нормально. Все так делают. Хотел спросить про близость, да? Джин смущённо кивнул, опуская взгляд на свои руки. Он был благодарен, что кафе почти пустое, а их столик в углу у окна скрыт от чужих глаз. Только сакура за окном, казалось, подслушивала их разговор, роняя лепестки на ветер. — Это не страшно и не больно, не переживай, — сказал Чимин, беря Джина за руку. Его пальцы мягко погладили кожу, успокаивая, как будто он знал, какие тени прошлого кружат в голове омеги. — Ты боишься боли, да? Джин кивнул, чувствуя, как щёки горят ещё сильнее. Он вспомнил слова Минхо, сказанные перед свадьбой с Намджуном: предупреждение о том, что альфы могут причинить боль, что близость — это то, чего нужно бояться. Тогда Минхо говорил это с такой тяжестью, будто каждое слово вынимало из него осколок души. И теперь Джин не мог отделаться от этого страха, даже сидя в светлом кафе, окружённый сакурой и теплом Чимина. — Это не будет больно, Джи-Джи, — сказал Чимин, его голос стал ещё тише, но таким уверенным, что омега невольно поверил. — Это приятно. Очень приятно. — Он посмотрел на сакуру за окном, будто черпая вдохновение в её нежных лепестках. — Если всё делать с любовью, с нежностью, не торопясь, то тело само готовится. Ты чувствуешь мурашки, лёгкую дрожь, как будто тёплый ветер обнимает тебя и поднимает высоко в небо. Как будто облака укутывают тебя, и ты просто… летишь. Джин слушал, затаив дыхание, и не мог поверить до конца. Папа вспоминал слова своих друзей из прошлого, которые говорили: "Если отношения настоящие, если в них есть любовь, то боли быть не должно". Но тогда Джин не понял, как это возможно. В Аль-Шаире всё, что касалось тела омег, было связано с насилием, с принуждением, с пустыми глазами Минхо после ночей, когда Халид приходил к нему. А теперь Чимин описывал близость так, будто это часть весны — мягкая, тёплая, живая. Джин хотел почувствовать это, хотел узнать, каково это — быть с Намджуном так близко, но страх, впитанный в Аль-Шаире, всё ещё шептал: "А что, если это обман? Что, если боль всё-таки придёт?" — Там всё дело в подготовке, Джи-Джи, — продолжал Чимин, его голос был как мягкий свет, разгоняющий тени. — Хороший альфа знает, как подготовить, как сделать так, чтобы ты чувствовал только любовь. А Джун — лучший, поверь. Он замолчал на пару секунд, а потом добавил с лукавой улыбкой: — Ну, после Юнги, конечно. Его звонкий смех разнёсся по кафе, и Джин почувствовал, как груз с плеч исчезает, будто лепестки сакуры унеслись на ветру. Чимин всегда умел сделать так, чтобы всё казалось лёгким, даже самые сложные темы. Джин улыбнулся, впервые за этот разговор чувствуя себя чуть смелее. — И тебе… не было больно? — спросил он, его голос был таким тихим, что едва долетел до Чимина. Он смотрел в свой латте, боясь поднять глаза, но Чимин услышал. — Мне было приятно, — ответил он, и его улыбка стала мягче, искреннее. — Очень приятно. И тебе тоже будет, Джи-Джи. Я тебе обещаю. — Он легонько приобнял Джина за плечи, его тепло было как солнце утром. — Не бойся ничего. Если что-то непонятно, я всегда расскажу. А Намджун… он никогда не будет торопить. Он будет ждать, пока ты не будешь готов. И даже дольше. Джин вновь опустил взгляд, как делал всегда, когда смущался. Его пальцы нервно теребили край салфетки, а в голове крутились слова Чимина. Приятно. То, о чём Минхо предупреждал перед свадьбой с Намджуном, то, что Минхо пережил с Халидом за долгие годы, могло быть приятным. Чимин подтвердил это своими словами, своим опытом, своей уверенностью. А Джин всё ещё не мог поверить до конца. Это правда? Может ли то, что было кошмаром в Аль-Шаире, стать частью любви в Сеуле? Он вспомнил, как Намджун обнимает его, как его руки всегда были такие осторожные, будто Джин — что-то хрупкое, драгоценное. Может, Чимин прав. Может, с Намджуном это действительно будет как тёплый ветер, как облака, как сакура, расцветающая под солнцем. Он поднял взгляд на Чимина, и тот подмигнул ему, будто знал, о чём Джин думает. — Ты просто доверяй себе, Джи-Джи, — сказал Чимин, отпивая свой латте. — И Намджуну. Всё будет так, как должно быть. А я всегда рядом, если что. Джин кивнул, чувствуя, как внутри что-то тёплое разливается, как будто искра, о которой говорил Чимин, вспыхнула ярче. Он начинал верить, что это будет что-то хорошее. Что-то, что стоит узнать. — А пятый уровень отношений, — голос омеги вывел Джина из задумчивости, словно лёгкий ветерок, разогнавший облака. — Он последний и самый важный. Семья. — Омега улыбнулся, и его улыбка была такой искренней, такой светлой, что Джин почувствовал тепло в груди, будто кто-то зажёг внутри маленькую свечу. — На этом уровне люди строят семью, вступают в брак, заводят детей… Это как дерево, Джи-Джи, которое пускает корни, растёт и даёт плоды. Но на этот уровень переходят немногие пары. Потому что он требует не только любви, но и силы, доверия, готовности идти вместе через всё. Чимин замолчал, его взгляд скользнул к окну, где ветки сакуры покачивались под лёгким апрельским ветром, роняя розовые лепестки на тротуар. Джин последовал за его взглядом, и несколько минут они просто сидели в тишине, погружённые каждый в свои мысли. Молчание было уютным, ненавязчивым, как мягкое одеяло, укутывающее их в этом маленьком уголке кафе. Ароматы их духов смешивались в воздухе: магнолия и мандарин Чимина, яркие и солнечные, переплетались с шалфеем и мёдом Джина, спокойными и глубокими. Эти ноты гармонично сочетались с запахами кофейни — свежесваренным кофе, ванильным кремом, тёплым бисквитом, — создавая удивительную симфонию, которая делала этот момент ещё более живым, почти осязаемым. Джин вдохнул глубже, чувствуя, как ароматы уносят его куда-то далеко, в место, где нет страха, только покой и надежда. Он подумал о семье. Любовь папы была единственным светом в пустыне, но его жизнь была сломана Халидом. Семья там была не выбором, а цепями. А Чимин говорил о семье как о чём-то прекрасном, как о том, что растёт из взаимной любви. Омега попытался представить это: он и Намджун, их дом, полный смеха, может быть, детей, бегающих по квартире. Эта мысль была такой новой, такой пугающей, но в то же время… манящей. Как лепесток сакуры, который хочется поймать, но боишься, что он растает в ладонях. Чимин заговорил снова, и его голос был наполнен такой любовью и надеждой, что Джин невольно повернулся к нему, ловя каждое слово, как ловил бы падающие лепестки. — Я надеюсь, что мы с Юнги сможем перейти на пятый уровень, — сказал Чимин, его глаза сияли, будто отражали свет сакуры за окном. — Я бы очень хотел этого. Представляешь, Джи-Джи? Наш дом, полный музыки, цветов, может быть, маленьких омег или альф, которые будут бегать и путаться под ногами. Юнги будет ворчать, что они слишком шумные, но я знаю, он будет самым лучшим отцом. — Чимин засмеялся, но в его смехе была нежность, а в голосе — мечтательная уверенность, будто он уже видел это будущее, уже держал его в своих руках. Джин поймал взгляд омеги, и в его глазах мелькнули те же искры, которые он видел во взгляде Намджуна, когда альфа смотрел на него — тёплые, глубокие, полные любви и веры в завтрашний день. Эти искры были как звёзды, которые Джин видел на балконе в ночь их первого поцелуя, как огоньки, что зажигаются в Сеуле, когда город засыпает. Они говорили о чём-то большем, чем слова, — о доме, о семье, о жизни, которую можно построить вместе. Омега почувствовал, как его сердце сжалось, но не от страха, а от чего-то нового, тёплого, что он пока не мог назвать. Он подумал о Намджуне, о том, как альфа обнимает его, как говорит “наш дом”, как обещает, что всё будет хорошо. Может ли он тоже мечтать о пятом уровне? О семье, которая будет не цепями, а любовью, как сказал Чимин? — А ты… ты думаешь о будущем? — осторожно спросил Чимин, наклоняясь ближе, его голос стал тише, но в нём была искренняя любопытство, смешанное с заботой. — С Намджуном? Омега замер, его пальцы стиснули край салфетки, а щёки снова запылали. Он не знал, что ответить. Мысли о будущем с Намджуном были как сакура — красивыми, но хрупкими, готовыми улететь от порыва ветра. В Аль-Шаире он не смел мечтать о будущем, там был только страх и надежда на следующий день. А теперь, в Сеуле, будущее казалось возможным, но таким далёким, таким большим, что Джин боялся к нему прикоснуться. Он вспомнил, как Намджун держал его за руку на катке, как обещал, что не даст упасть, как смотрел на него в аэропорту, когда Джин впервые снял никаб. Эти моменты были как корни, о которых говорил Чимин, — маленькие, но крепкие, связывающие их всё сильнее с каждым днём. — Я… я не знаю, — тихо признался Джин, опуская взгляд на свой латте, где пенка уже почти растаяла. — Это… это кажется таким далёким. И сложным. Но… я хочу, чтобы у нас с Намджуном было что-то настоящее. Как у вас с Юнги. И… чтобы папа был с нами. Чтобы он тоже был счастлив. Чимин улыбнулся, его рука легла на плечо Джина, тёплая и успокаивающая. — Это и есть начало, Джи-Джи, — сказал он мягко. — Ты уже мечтаешь. Уже хочешь. И это значит, что ты на правильном пути. А Минхо… он будет счастлив, я уверен. Вы с Намджуном поможете ему, и он увидит, как вы строите свою семью. Это даст ему силы пройти через свои трудности. Джин кивнул, чувствуя, как слова Чимина оседают в его сердце, в его душе. Он подумал о Минхо, о том, как папа смотрел на сакуру в их первую прогулку в Сеуле, как его глаза, усталые и потухшие, всё же загорались, когда он смотрел на Корею. Омега хотел, чтобы эти искры стали ярче, чтобы Минхо не просто выживал, а жил — по-настоящему, с улыбкой, с мечтами, с семьёй. И он хотел, чтобы Намджун был частью этой семьи, чтобы они стали друг для друга самыми близкими и родными. — Знаешь, — Чимин вдруг наклонился ближе, его голос стал почти шёпотом, но в нём была озорная искра, — Намджун уже без ума от тебя, я же вижу. Просто дай всему идти своим чередом, как сакура цветёт — медленно, но красиво. Омега не мог не улыбнуться, представляя Намджуна, который в последнее время всё больше окружал его заботой и вниманием — то цветы принесёт, то купит что-то сладкое и вкусное, то устроит ужин на балконе с видом на закат… Он подумал о том, как альфа всегда ждёт его, как никогда не торопит, как смотрит на него с той самой искрой, о которой говорил Чимин. Может, пятый уровень и правда возможен. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь — как дерево, которое растёт из маленьких корней, из доверия и любви. Чимин допил свой латте, аккуратно поставил пустую кружку на столик и вдруг хлопнул в ладоши, а его глаза загорелись озорным блеском. — Так, Джи-Джи, хватит мечтать! — сказал он, вставая и поправляя свою сумку. — Нам нужно зайти в один магазин. Купим тебе кое-что важное. Это понадобится, когда мы скоро кое-куда поедем. Джин моргнул, удивлённо глядя на Чимина. Его мысли всё ещё кружились вокруг их разговора, и внезапная смена темы застала его врасплох. — Поедем? — переспросил он, вставая за омегой из-за стола. — Куда? Тот хитро улыбнулся, качнув головой, и его розовые волосы подпрыгнули, поймав свет ламп кафе. — Не скажу! — заявил он с игривой таинственностью. — Намджун сам тебе расскажет скоро. Это наша традиция, Джи-Джи. Каждый год мы туда едем, и ты поедешь с нами. Как член нашей семьи. Джин замер, его глаза расширились, а сердце пропустило удар. Член семьи. Эти слова прозвучали так просто, но для него они были как раскрывшийся цветок сакуры — неожиданные, яркие, полные тепла. Он всегда думал, что для Чимина семья — это Намджун, их отец, может быть, Юнги. Но он, Джин? Который всего пару месяцев назад был никем, незнакомцем для них? Эта мысль была такой новой, такой непривычной, но очень приятной. Омега смотрел на Чимина, пытаясь найти слова, но тот лишь рассмеялся, заметив его удивление. — Что за лицо, Джи-Джи? — Чимин легонько щёлкнул его по носу. — Ты же замужем за моим братом, конечно, ты член семьи! Ну, пусть пока по корейским меркам вы не женаты, но это дело времени. — Он подмигнул, и его улыбка стала ещё шире, будто он знал какой-то секрет, который Джину ещё предстоит узнать. Джин смущённо опустил взгляд, чувствуя, как слова Чимина касаются чего-то глубоко в душе. Дело времени. Омега невольно вспомнил их первую брачную ночь в Аль-Шаире, в комнате с белоснежной простынёй. Тогда Намджун не прикоснулся к нему, даже не намекнул на что-то большее. Они просто сидели, и альфа, глядя на него с нежностью, рассказывал, как прошла бы их свадьба, если бы она была в Корее. Намджун рисовал эту картинку так ярко, так эмоционально, что Джин, несмотря на усталость и страх, начал мечтать. Он видел себя в окружении цветов, видел Намджуна, держащего его за руку, видел Минхо, улыбающегося, свободного. Тогда это казалось невозможным, как звезда, которую нельзя достать. А теперь Чимин говорит, что это дело времени. Впервые Джин позволил себе подумать: а что, если у него правда может быть такая свадьба? Как к ней готовиться, что делать, он не знал. Но слова Чимина зажгли в нём искру, маленькую, но яркую, как светлячок в ночи. Он хотел спросить больше, хотел узнать, что значит “дело времени”, но мысли тут же унеслись к другой загадке — к поездке. Куда они едут? Почему Чимин не говорит? Что за традиция? Омега решил, что дождётся вечера, вернётся домой и спросит у Намджуна. Они вышли из кафе, и Сеул встретил их весенним теплом и лёгким ветром, подхватывающим лепестки сакуры. Улица Йонсана была живой, пульсирующей энергией субботнего дня. Прохожие текли рекой: парочки, держащиеся за руки, смеялись, и их голоса вплетались в шум города; студенты с рюкзаками спешили к метро, перебрасываясь шутками; пожилые омеги в ярких кардиганах неспешно прогуливались, обсуждая цветущие деревья; дети бежали впереди родителей, пытаясь поймать лепестки, кружащиеся в воздухе. Кто-то расслабленно пил кофе на террасах кафе, кто-то торопился с пакетами из магазинов, а кто-то просто стоял, фотографируя сакуру на телефон. Улица была словно картина, где каждый мазок был человеком, эмоцией, моментом. Джин смотрел на это с восторгом, всё ещё не привыкший к тому, как много жизни может быть в одном месте. Всё здесь дышало свободой. Чимин шёл впереди, напевая что-то под нос, его шаги были лёгкими, почти танцующими. Джин следовал за ним, чувствуя, как ветер играет с его волосами, как лепестки сакуры цепляются за его лёгкую куртку. Они свернули на соседнюю улицу, где дома становились выше, а витрины магазинов сверкали яркими вывесками. Вскоре в поле зрения появился торговый центр. Джин не смог прочитать название — буквы были на незнакомом языке, кажется, на английском, который он не знал. Чимин, заметив задумчивый взгляд, объяснил: — Это I’Park Mall, Джи-Джи. Пошли, там есть то, что нам нужно! Чимин потянул омегу за руку, и они шагнули внутрь. Как только двери раздвинулись, Джин почувствовал привычное, будоражащее чувство, от которого сердце забилось быстрее. Хоть он уже два месяца жил в Сеуле, привыкал к новым технологиям, учился пользоваться своей свободой, заказывать еду, выбирать одежду, масштаб всего этого всё ещё поражал. Торговый центр сиял: стеклянные витрины, мягкий свет ламп, мраморный пол, отражавший шаги, и бесконечные ряды магазинов, полных красок. I’Park Mall был меньше, чем тот первый торговый центр, куда Чимин водил его в феврале, но всё равно казался дворцом. Джин поймал себя на мысли, что, наверное, сколько бы лет он ни прожил в Корее, это чувство восторга, это ощущение чуда, никогда не исчезнет. Чимин, не теряя времени, уверенно потянул его за руку, пробираясь через толпу. Шёл так, будто точно знал, куда направляется, его глаза искрились, а улыбка была чуть хитрой, почти коварной. Джин узнал этот взгляд сразу — такой же был у Намджуна, когда тот задумывал сюрпризы, но не говорил ни слова, чтобы сохранить интригу. Чимин явно что-то задумал, и омега, хоть и не понимал, что именно, чувствовал, как любопытство пересиливает смущение. Они поднялись на эскалаторе на второй этаж, и Чимин на секунду остановился, оглядываясь, будто выискивая цель. Его взгляд скользил по вывескам, пока не остановился на одном магазине. Улыбка омеги стала ещё шире, и он потянул Джина за собой. Когда они вошли, Джин сразу понял, что это место похоже на тот магазин, куда Чимин водил его в первый раз, чтобы купить пижамы. Тогда он был ошеломлён: столько цветов, фактур, материалов — шёлк, кружево, прозрачные ткани, подвязки, что-то с лентами и бусинами. Не понимал, зачем всё это нужно, почему омеги носят такое, какой в этом смысл. Чимин тогда лишь посмеялся, сказав: “Поймёшь позже, Джи-Джи.” Время шло, но Джин всё ещё не понимал. Он смотрел на витрины, где мелькали названия: чулки, портупея, корсеты, цепочки… Даже наручники мелькнули, Джин чуть нахмурился, совершенно не понимая, зачем они здесь. Хосок однажды на прогулке говорил, что они для преступников, тогда почему они в магазине? Омега чувствовал себя в этот момент ребёнком, заблудившимся в мире взрослых. — Чимин, — Джин легонько потянул его за рукав, его голос был тихим, почти шёпотом. — А что мы здесь будем покупать? И… почему именно такие вещи нужны для поездки? Чимин повернулся к нему, его глаза сверкнули, а на губах вновь появилась та самая игривая улыбка. Он махнул рукой, будто отгоняя вопрос, и сказал: — Ох, Джи-Джи, ты поймёшь! Это сюрприз. Просто поверь, эти вещи тебе понадобятся. — Он подмигнул и потянул Джина к вешалкам, где висели шёлковые пижамы, переливающиеся под светом ламп. Чимин начал выбирать, его движения были быстрыми, но точными. Он перебирал комплекты, некоторые сразу отбрасывал, бормоча: “Нет, это не то,” или “Слишком простое.” Джин стоял рядом, молча наблюдая, его взгляд скользил по магазину, рассматривая товары: пижамы, халаты, бельё всех возможных цветов и фасонов, от простых хлопковых до таких, что казались произведением искусства. Джин читал названия на ярлыках странных аксессуаров, но они ничего ему не говорили. Он снова потянул Чимина за рукав. — Чимин, а это что? — спросил он, показывая на полку с цепочками и портупеей. — Зачем это? Чимин на секунду оторвался от выбора, посмотрел на полку, и его губы дрогнули в ухмылке. — Джи-Джи, это пока рано, — сказал он, его голос был полон смеха, но не насмешки, а доброй игривости. — Это для красоты. Всё в этом магазине — для красоты. Потом объясню, обещаю. А пока… — он повернулся к вешалкам, — сосредоточимся на пижамах. Джин кивнул, хоть и не понял, но решил довериться Чимину. Тот наконец вытащил два комплекта шёлковых пижам — короткие, с шортами и лёгкими рубашками, переливающимися под лампами магазина. Один комплект был глубокого изумрудного цвета, другой — тёмно-бордового, с тонкими золотистыми нитями, вплетёнными в ткань. Они были похожи на те пижамы, что уже были у Джина дома, но выглядели как-то иначе — элегантнее, изысканнее. Омега смотрел на них, не понимая, почему Чимин выбрал именно эти. Другие пижамы тоже были шёлковыми, тоже красивыми. Почему не они? — Чимин, а чем эти лучше? — спросил Джин, теребя край своей куртки. — Те же тоже красивые. Чимин снова махнул рукой, его улыбка стала ещё шире. — Эти самые красивые, Джи-Джи, — сказал он с такой уверенностью, будто это был непреложный факт. — Поверь, они идеальные. Для тебя. И для поездки. — Он подмигнул. Подойдя к кассе, они встали в небольшую очередь. Чимин рассеянно разглядывал товары у кассы — какие-то подвязки на ногу, маленькие аксессуары с блестящими камнями, ароматические свечи. Джин, не удержавшись, снова спросил: — А это зачем? — он показал на подвязку, тонкую, с кружевным узором. Чимин посмотрел на неё, его глаза заискрились, и он тихо засмеялся. — Для красоты, Джи-Джи, — сказал он, понизив голос. — Это… особый шарм. Поймёшь через какое-то время. Пока остановимся на пижамах, хорошо? Джин кивнул, чувствуя, как любопытство борется со смущением. Чимин достал телефон, чтобы оплатить, и Джин заметил, как на экране мелькнула знакомая карточка Намджуна. Это было неожиданно, и он невольно подумал, что Намджун, должно быть, дал Чимину свою карточку, чтобы та всегда была у него. Эта мысль поразила его — каким щедрым был альфа, как много он делал, даже не говоря об этом. Чимин, поймав его взгляд, улыбнулся. — Она у меня давно, — сказал он, убирая телефон. — На всякий случай. Я редко ей пользуюсь, у меня есть своя. Но если это для тебя, Джун сказал оплачивать с этой. — Он подмигнул, и Джин почувствовал, как тепло разливается в груди. Выйдя из магазина, Чимин шагал с такой торжествующей улыбкой, будто только что выиграл в лотерею. Он нёс пакет с пижамами, слегка покачивая им. Омеги вышли на улицу, где Сеул продолжал жить своей весенней жизнью. Джин всё ещё многого не понимал, но послушно следовал за Чимином. Тот родился в Корее, жил здесь уже двадцать один год, знал всё о том, что нужно, а что нет. Джин доверял ему, как доверял Намджуну в этом новом мире. Обратно к дому они двинулись пешком, решив срезать путь и прогуляться. Улица была всё такой же живой: сакура роняла лепестки, парочки фотографировались под деревьями, дети смеялись, а ветер нёс ароматы кофе и цветов. Чимин вдруг повернулся к Джину, его глаза сверкнули, и он сказал: — Обязательно возьми эти пижамы в поездку. Именно эти. Он сделал паузу, а потом добавил с лукавой улыбкой: — Намджуну они понравятся. Эта фраза сняла все вопросы. Джин замер, чувствуя, как щёки снова краснеют, но в груди разлилось тепло. Если Намджуну это понравится, значит, омега сможет сделать ему что-то приятное, подарить ему радость, как альфа постоянно дарит ему. Намджун столько для него сделал — спас, привёз в Сеул, дал дом, семью, любовь, — и никогда ничего не просил взамен. Если эти пижамы, такие простые, но, по словам Чимина, особенные, могут поднять ему настроение, Джин сделает это. Он кивнул, мысленно пообещав себе, что возьмёт их, наденет, если это принесёт Намджуну улыбку. Тем более, это же просто пижамы. Джин уже начинал понимать, что одежда в Корее — это не только про тепло или защиту от солнца, как в Аль-Шаире. Здесь она могла быть красивой, могла отражать тебя, твои чувства, твою свободу. Он вспомнил, как Чимин всегда выглядит ярко, как прохожие на улицах Сеула выбирают одежду, которая делает их уникальными, как Намджун улыбается, когда Джин надевает что-то новое, что ему идёт. Джин только недавно осознал, что ему нравится носить красивую одежду, нравится видеть себя в зеркале не тенью, а человеком, который может выбирать, быть собой. И эти шёлковые пижамы станут ещё одним шагом к этой новой норме — к жизни, где красота не роскошь, а часть свободы.

***

Хосок вёл машину по залитой солнцем улице Итэвона, лавируя между пёстрыми вывесками и редкими прохожими. Этот маршрут от кабинета психотерапевта до дома Намджуна он уже выучил до мелочей, хотя прошло всего пару недель. За поворотом — пекарня с нелепой вывеской в виде улыбающегося круассана, ещё через пару домов — цветочный магазин, где вечно толпятся люди, выбирающие букеты. Чуть дальше — школа, из которой по утрам доносится гомон детей в аккуратной форме. А там, за углом, парк с небольшим фонтаном и детской площадкой, где пары гуляют с малышами. Через пару кварталов будет набережная Хангана, сверкающая в лучах апрельского солнца. Альфа невольно улыбнулся, представляя, как сегодня опять поведёт Минхо туда, чтобы тот вдохнул свежий воздух и увидел, как Сеул оживает весной. Омега сидел рядом, глядя в окно. Его присутствие стало для Хосока привычным, почти родным. Теперь пару раз в неделю машина не была пустой, и аромат можжевельника, принадлежавший альфе, смешивался с тонким, едва уловимым запахом Минхо — мокрой земли и сухих трав. Этот аромат был слабым, словно тень, но Хосок уже ловил себя на том, что порой ищет его, садясь в машину один. Намджун недавно упомянул, что возил Минхо в частную клинику для анализов и обследований. Хосок не удивился — забота о близких была у Намджуна в крови, как и у него самого. Он вспомнил, как в первые недели Намджун так же возил Джина на проверки, чтобы убедиться, что омега здоров после жизни в Аль-Шаире и получить план восстановления. Звук уведомления на телефоне прервал мысли Хосока. Он бросил взгляд на экран, гадая, кто мог звонить в его выходной. Тэхён? У него сегодня смена, значит, что-то срочное. — Я отвечу, ты не против? — Хосок повернулся к Минхо, поймав его взгляд. Минхо коротко кивнул, погружённый в свои мысли. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень неуверенности. "Зачем спрашивать?" — подумал он. Сказать "нельзя" было бы невежливо, да и не в его натуре. Он привык соглашаться, даже если внутри всё сжималось от тревоги. Хосок затормозил у тротуара и принял звонок. — Хён, прости, что дёргаю в выходной, — голос Тэхёна звучал взволнованно, но с привычной теплотой. — Это срочно, правда. — Да ладно, говори, что там? — Хосок улыбнулся, хотя Тэхён этого не видел. — Интерпол прислал новые улики по Халиду, — Тэхён понизил голос. — Они нашли тайный склад в Аль-Шаире, о котором мы не знали. Там не просто документы, хён. Зашифрованные цифровые носители, материальные доказательства… Личные вещи жертв, записи сделок, контракты с международными партнёрами. Это огромный прорыв. Хосок нахмурился, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Тайный склад? Это могло стать ключом к полному развалу империи Халида. — Что именно прислали? — спросил он, стараясь говорить спокойно, чтобы не встревожить Минхо. — Часть улик уже на защищённых серверах Интерпола, — продолжил Тэхён. — Доступ по нашей линии. Но без твоей учётки мы не получим данные. Остальное они везут, но это позже. Нам нужно прямо сейчас начать анализ, не теряя времени. Хосок кивнул, наблюдая за проезжающими машинами. Он знал, как работает система Интерпола. Дело Халида — международное, с высоким уровнем секретности. Все данные, поступающие от Интерпола, проходили через строгую процедуру. Только Хосок, как назначенный ответственный, мог войти в систему с личной учётной записью, защищённой многоуровневой аутентификацией. Даже Тэхён, его заместитель, не имел доступа. Интерпол не допускал компромиссов в таких делах. — Понял, — сказал, бросив взгляд на Минхо. Тот смотрел в окно, но его пальцы нервно теребили край рукава. — Сейчас буду. Минут пятнадцать. — Прости ещё раз, что дёрнул, — Тэхён кашлянул, явно чувствуя себя виноватым. — Знаю, у тебя выходной… — Ты чего? — Хосок усмехнулся, стараясь снять напряжение. — Это же прорыв, Тэ. Я уже еду, не переживай. Звонок завершился, и в машине повисла тишина. Альфа постучал пальцами по рулю, глядя на оживлённую улицу Итэвона. Дорога до дома Намджуна заняла бы всего минут десять — не так много, чтобы беспокоиться о времени, отдел мог подождать ещё полчаса, пока он довезёт Минхо и доберётся до управления в Каннаме. Но в голове Хосока зародилась другая мысль. Что, если не отвозить Минхо домой? Что, если дать ему шанс увидеть ещё кусочек Сеула, сделать ещё один шаг вперёд к украденной свободе? Он бросил взгляд на Минхо. Омега сидел тихо, но его пальцы нервно теребили край рукава, а взгляд был устремлён в окно — робкий, с лёгкой тенью тревоги. Хосок почувствовал, как Минхо уловил из разговора, что планы меняются, и теперь ждал, что будет дальше. После терапии он всегда был чуть более уязвимым, словно мир вокруг становился слишком громким, слишком большим. Но Хосок видел и другое — доверие, которое Минхо испытывал к нему, несмотря ни на что. Оно проявлялось в мелочах: в том, как он соглашался на прогулки, как расслаблялся, когда Хосок шутил или рассказывал о Сеуле, проявлялось в благодарностях и ровном дыхании рядом с альфой. Может, это был тот самый момент, чтобы проверить, готов ли Минхо шагнуть чуть дальше своей зоны комфорта? Это был риск. Омега редко покидал Йонсан за эти недели. Его мир ограничивался квартирой Намджуна, кабинетом Ёнджуна и знакомой набережной вдоль Хангана. Сеул, несмотря на то, что был его родиной, всё ещё казался чужим — слишком ярким, слишком шумным после двадцати лет тишины и пустыни Аль-Шаира. Но Хосок хотел верить, что рядом с ним, омега мог решиться на большее. Это был не вопрос времени — Хосок просто хотел дать Минхо ещё одну возможность почувствовать себя свободным. — Минхо, — Хосок повернулся к нему, смягчая голос, чтобы не спугнуть. — Хочешь поехать со мной? Омега замер, его глаза слегка расширились от неожиданности. Он повернул голову, глядя на Хосока с лёгким замешательством. — Куда? — спросил он тихо. — В полицию, в Каннам, — Хосок улыбнулся, стараясь говорить легко, но с уверенностью. — Мне нужно буквально минут десять. Авторизую улики, и всё. Потом можем заехать куда-нибудь, погулять или выпить кофе. Это недалеко, обещаю. Минхо молчал, и Хосок видел, как он хмурится, обдумывая предложение. Каннам — другой район, незнакомый, полный чужих людей, энергии. Для Минхо, чья жизнь в Сеуле пока сводилась к одному Йонсану, это было словно прыжок в неизвестность. Хосок понимал, что омега может отказаться. И если так, он без вопросов отвезёт его домой, к Намджуну, и поедет в управление один. Но в глубине души Хосок надеялся. Надеялся, что Минхо, чувствуя себя в безопасности рядом с ним, согласится попробовать. Прошла почти минута. Минхо смотрел на свои руки, сжимая ткань рукава, затем медленно поднял взгляд на Хосока. В его глазах мелькнула тень сомнения, но за ней — что-то ещё. Доверие. — Я поеду, — сказал он тихо, но в голосе чувствовалась решимость. Помедлив, он добавил, ещё тише: — Ты же будешь со мной? Хосок почувствовал, как сердце сжалось от этого вопроса, такого простого, но полного уязвимости. Он улыбнулся, вложив в улыбку всё тепло, на которое был способен. — Конечно, — ответил он твёрдо, глядя Минхо в глаза. — Я буду с тобой. Всегда. Омега кивнул, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он расслабился, пусть чуть-чуть, но достаточно, чтобы альфа понял: это ещё одна победа. Маленькая, но важная. Хосок завёл машину, направляясь к Каннаму, и в груди у него разливалось тепло. Это был ещё один шаг Минхо к свободе, и альфа был счастлив находиться рядом. Машина свернула на мост через Ханган. Солнце отражалось в воде, бросая золотые блики на стеклянные небоскрёбы Каннама, которые уже виднелись впереди. Хосок то и дело посматривал на Минхо, ища в его позе, в его взгляде хоть малейший намёк на тревогу или страх. Если бы он заметил напряжение, скованность или тень паники, то развернул бы машину без раздумий и увёз Минхо обратно в Йонсан, к безопасным стенам квартиры Намджуна. Но Минхо выглядел на удивление спокойным. Его взгляд был внимательным, цепким, словно он впитывал каждую деталь нового мира. Омега смотрел на Ханган, мерцающий под мостом, на другой берег, который всё приближался, на высотки Каннама, чьи стеклянные фасады сверкали в лучах солнца. Никакой тревоги, только любопытство — осторожное, но живое. Хосок помнил, и от этой мысли его сердце сжималось. Каннам. Именно здесь, в этом районе, Минхо похитили. Двадцать лет назад, когда он снимал крошечную студию, готовился к поступлению в университет, строил планы на будущее. Именно в Каннаме его жизнь оборвалась — свобода, мечты, всё, что делало его собой, было украдено в одно мгновение. Хосок бросил ещё один взгляд на Минхо, не веря своим глазам. Как он мог быть так спокоен, зная, что они едут туда, где всё началось? Пусть не в то же место, не на ту же улицу, но в тот же район, пропитанный призраками прошлого. Хосок был поражён. Что дало Минхо эту силу? Его присутствие? С первого дня, когда Хосок поклялся помочь ему восстановиться, омега доверял ему больше, чем кому-либо, даже больше, чем психотерапевту. Он открывался Хосоку, делился страхами, которых не мог произнести вслух никому больше. Или это терапия начала приносить плоды? А может, комплекс всего — поддержка Джина, Намджуна, родителей, Чхве Ёнджуна и самого Хосока, который стал для Минхо опорой, ветром под крыльями феникса. Они миновали мост, и дорога плавно перетекла в улицы Каннама. Высотки окружали их со всех сторон, их стеклянные стены отражали небо, солнце, движение города. Альфа завернул на парковку и остановился перед полицейским управлением — серым зданием с большими окнами, которые сверкали, отражая небоскрёбы и облака. Он заглушил двигатель, отстегнул ремень и повернулся к Минхо. В этот момент он заметил промелькнувшую тревогу в глазах омеги — мимолётную, но заметную. Минхо смотрел на здание, и его пальцы слегка сжались на коленях, словно он внезапно осознал, что сейчас придётся выйти из машины, шагнуть в незнакомое место. Хосок наклонился чуть ближе, его голос стал тише, мягче. — Минхо, — начал он, глядя ему в глаза. — Если ты чувствуешь, что не готов, мы прямо сейчас едем домой. Я серьёзно. Не надо ломать себя ради меня или кого-то ещё. Мне важно, чтобы ты выходил из зоны комфорта только тогда, когда сам этого захочешь. Не потому, что так надо или кто-то ждёт. Ты двадцать лет жил там, где тебя заставляли. Хватит. Теперь у тебя есть право на свой выбор, на спокойствие. На безопасность. Минхо замер, вслушиваясь в каждое слово. Его взгляд смягчился, и Хосок почти физически увидел, как груз тревоги спадает с его плеч. Уголки губ омеги дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке, и в его глазах загорелся тёплый свет — тот самый, который Хосок научился замечать в редкие моменты, когда Минхо чувствовал себя хорошо. Альфа до сих пор не мог понять, как это произошло. Как Минхо, переживший двадцать лет ада, смог довериться ему, почти незнакомому альфе, так быстро, так глубоко? Это было чудом. Самым драгоценным, что было у Хосока было доверие Минхо, хрупкое, как стекло, но крепкое, как сталь, когда омега решал сделать шаг вперёд. Минхо смотрел на Хосока, и в его сердце росла уверенность. Он знал, что рядом с этим человеком — с альфой, который вытащил его из пустыни Аль-Шаира, из забвения, когда весь мир уже потерял надежду, — ему нечего бояться. Хосок был не просто полицейским. Он был тем, кто выбрал эту работу по зову сердца, а не ради славы или денег. Минхо чувствовал это каждой клеткой. После всего, через что он прошёл, после двадцати лет боли и страха, он научился видеть людей насквозь. И в Хосоке не было фальши. Ни капли. Где бы они ни оказались, что бы ни случилось, Минхо знал: Хосок его защитит. Как защитил тогда, в Аль-Шаире, когда встречал его у дома Халида, вернув ему лицо, имя, жизнь. — Нет, я готов, — сказал Минхо тихо, но твёрдо. Он помедлил, опустив взгляд, а затем добавил, почти шёпотом: — Мне… немножко страшно. Но с тобой я боюсь меньше. Хосок улыбнулся, и его улыбка была такой тёплой, такой искренней, что Минхо почувствовал, как последние капли страха растворяются. — Я не отойду от тебя ни на секунду, — пообещал Хосок, глядя ему в глаза. — Обещаю. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны Минхо. Омега глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и шагнул на асфальт. Хосок стоял рядом, его присутствие было как невидимый щит, твёрдое и надёжное. Минхо взглянул на здание управления — высокое, строгое, с окнами, отражающими Каннам во всей его суете. Сердце заколотилось быстрее, но он сделал шаг вперёд, чувствуя, как Хосок идёт рядом, близко, но не навязчиво. Они направились ко входу, и Минхо вдруг понял, что этот шаг — не просто поход в полицейское управление. Это был ещё один кусочек свободы, который он отвоёвывал для себя. И с Хосоком рядом он был готов к этому. Они прошли мимо охранника — беты, мужчины средних лет с сединой и приветливым, но сдержанным взглядом. Он кивнул Хосоку, посмотрел с лёгким любопытством на Минхо, но вопросов не задал. Раз омега с Хосоком, значит, всё в порядке. В холле их встретил ещё один сотрудник, который коротко поприветствовал Хосока. Минхо шёл рядом, чувствуя, как взгляды скользят по нему, но никто ничего не спрашивал. Хосок, заметив чужое внимание, сказал: — Он со мной, — и этого хватило, чтобы их молча пропустили. Холл был просторным, с высокими потолками и большими окнами, через которые лился дневной свет. Запах кофе из автомата смешивался с ароматом бумаги и металла — типичная атмосфера полицейского управления. Альфа вёл Минхо к лифту, слегка касаясь его плеча, чтобы направить. На восьмом этаже они вышли в коридор, где гудели голоса, звенели телефоны и шуршали бумаги. Хосок шёл рядом, не отходя ни на шаг, и Минхо чувствовал его присутствие как щит, который защищал от шума и суеты. Войдя в отдел, Минхо невольно замер, ощутив, как пространство вокруг заполнено движением. Даже в субботу, в выходной, управление кипело работой. Сотрудники — альфы, беты, несколько омег — сидели за столами, листали документы, переговаривались по телефонам или обсуждали дела у доски с заметками. Кто-то пил кофе из бумажного стаканчика, кто-то печатал на компьютере, а в углу молодой бета в форме что-то объяснял коллеге, тыча пальцем в папку. Круглосуточный ритм полиции не останавливался, и эта энергия, эта пульсация жизни была почти осязаемой. Минхо сжался, почувствовав себя маленьким среди такого количества незнакомых людей, особенно альф. Их ароматы напоминали о прошлом, и его сердце заколотилось быстрее. Хосок заметил это мгновенно. Он мягко погладил Минхо по плечу, наклонившись чуть ближе, чтобы его голос звучал только для омеги. — Всё в порядке, — тихо сказал он. — Я рядом. Здесь безопасно, обещаю. Минхо выдохнул, чувствуя, как тепло от слов Хосока разливается по груди. Он кивнул, и напряжение в его плечах чуть ослабло. В этот момент к ним подошёл Тэхён. Его глаза расширились, когда он узнал Минхо, и в них мелькнула искренняя радость. Альфа слегка поклонился, его голос был тёплым, но сдержанным, чтобы не смутить омегу. — Минхо-щи, — сказал он, улыбаясь. — Я очень рад вас здесь видеть. И… рад, что вы идёте на поправку. Минхо смущённо кивнул, опустив взгляд. Его щёки слегка порозовели, и он тихо пробормотал: — Спасибо… Общение с альфами, кроме Намджуна и Хосока, всё ещё было для него непривычным, забытым. Но в голосе Тэхёна не было ничего угрожающего, только искренность, и это помогло чуть расслабиться. Хосок, заметив его реакцию, кивнул Тэхёну. — Сейчас всё сделаю, и можете приступать, — сказал он, переводя взгляд на Минхо. — Пойдём в мой кабинет. Тэхён кивнул, бросив ещё один тёплый взгляд на Минхо, и отошёл к своему столу. Хосок повёл Минхо дальше, придерживая его за плечо, пока они не оказались в кабинете. Как только дверь закрылась, Минхо выдохнул свободнее. Здесь не было чужих глаз, чужих ароматов, только знакомый запах можжевельника, принадлежавший Хосоку. Кабинет был просторным, с большим столом и окном, через которое открывался вид на Каннам — высотки, сверкающие на солнце, и кусочек неба, тронутый лёгкими облаками. Хосок сел за стол, а Минхо остался стоять, с любопытством оглядывая пространство. Кабинет был минималистичным, почти строгим, без лишних деталей. Сразу было видно, что человек, который здесь работает, одержим делом, а не внешним видом. На стеллажах стояли книги по криминалистике, юриспруденции, психологии преступников, аккуратно расставленные, но с потрёпанными корешками — их явно читали десятки раз. Рядом — папки с документами, подписанные аккуратным почерком, и несколько коробок с архивами. На полках красовались грамоты и награды в простых рамках: "За выдающиеся заслуги", "За вклад в расследование", "За профессионализм". Они не бросались в глаза, но их присутствие говорило о многом. На стене висела фотография — Хосок и его команда, все в форме, уставшие, но с улыбками. Они стояли плечом к плечу, словно после долгой битвы, и в их глазах читалась гордость. Минхо задержал взгляд на фото, и Хосок, заметив это, улыбнулся, не отрываясь от компьютера. — Это было после нашего первого большого дела, — сказал он, его голос был тёплым, с ноткой ностальгии. — Три года назад. Мы вычислили группировку, занимавшуюся торговлей омегами. Международная сеть, сложная, но мы их взяли. Минхо вздрогнул, услышав слова "торговля омегами". Его пальцы сжались, и он почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он сам был жертвой таких людей. Халид, Аль-Шаир, двадцать лет плена — всё это вспыхнуло в памяти, как старая рана. Хосок заметил его реакцию и тут же смягчил тон: — Прости, я не хотел… — он помедлил, подбирая слова. — Мы сейчас работаем над похожим делом. Над твоим делом, Минхо. Оно сложнее, но мы вычислим всех, кто был замешан. Каждого, кто причинил боль тебе и другим омегам. Мы их посадим. Обещаю. Минхо повернулся к Хосоку, его взгляд был полон вопросов. Он шагнул ближе к столу, словно слова альфы притягивали его. — Разве это возможно? — спросил он тихо, почти недоверчиво. — Найти всех? Хосок посмотрел ему в глаза, и в его взгляде была стальная решимость. — Это трудно, — честно ответил он. — Очень. Но мы будем копать. До последнего. Мы найдём каждого, кто был причастен. Такие люди… они не имеют права ходить по земле спокойно. Не после того, что они сделали. Минхо почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Слова Хосока были не просто обещанием — они были как клятва, твёрдая, непреклонная. За двадцать лет Минхо забыл, каково это — когда тебя уважают, когда тебя считают равным, когда за тебя готовы бороться. В Сеуле он заново учился этому, вспоминал, и каждое слово Хосока, каждый его взгляд возвращали ему веру в себя. Он подошёл к столу и сел на кресло напротив, глядя на Хосока, который печатал, авторизуя улики. Стол был почти пустым — ноутбук, пара папок, ручка, блокнот. Альфа явно закончил всю работу перед выходными, но Минхо представил, как этот стол выглядит в будни: заваленный документами, старыми делами, заметками, кофейными стаканчиками. Он вдруг увидел в голове картинку — Хосок, сидящий за этим столом, листающий архивы, ищущий зацепки, чтобы найти его, Минхо, чтобы вытащить его из пустыни. Эта мысль поразила его, и он замер, глядя на Хосока с тихим восхищением. Стук в дверь прервал его мысли. Тихий, осторожный. В проёме показался молодой человек с любопытным взглядом. Хосок поднял глаза и улыбнулся: — Чонгук, проходи, не стой там, — сказал он, и его голос был тёплым. Чонгук вошёл, слегка улыбнувшись. Минхо уловил аромат зелёного яблока и жасмина — омега. Напряжение, которое он даже не заметил в себе, тут же спало. Чонгук был в тёмно-синей полицейской форме, на груди блестел значок инспектора. Он помялся у входа, бросив взгляд на Минхо, а затем заговорил, чуть запинаясь от волнения. — Простите, я… Тэхён сказал, что вы здесь, — он посмотрел на Минхо, и его глаза загорелись. — Я… я очень хотел с вами познакомиться. Увидеть вас. Минхо удивлённо моргнул. — Со мной? — спросил он тихо, не веря своим ушам. Чонгук шагнул ближе, слегка поклонился и заговорил, его голос был искренним, почти сбивчивым от эмоций. — Да, с вами, Минхо-щи. Я… я безумно восхищаюсь вашей силой. Мы работали над делом Халида — я и Тэхён. Мы не знали всех деталей, но то, что мы узнали… То, через что вы прошли… Такое выдерживают единицы. А из тех, кто выдержал, ещё меньше людей не ломаются. А вы… вы не просто выжили. Вы возрождаетесь. Вы возвращаете себе свою силу после двадцати лет… после всего. И это… это невероятно. Минхо смотрел на Чонгука, не находя слов. Его сердце сжалось от этих слов, таких неожиданных, таких тёплых. Он всегда считал себя слабым, сломленным, человеком, который просто выживал ради Джина. Но Хосок, а теперь и Чонгук говорили о нём как о ком-то сильном, как о герое. Это было так странно, так непривычно. Он заметил краем глаза, как Хосок улыбается, глядя на Чонгука с лёгкой гордостью. — Вы сейчас здесь, ходите на терапию, восстанавливаетесь, — продолжал Чонгук, его голос стал чуть тише, но не менее искренним. — Это так круто. Вы справитесь, Минхо-щи. Я знаю. Даже если сейчас кажется, что это неподъёмно, что вы не сможете — это не так. Вы уже справляетесь. Я смотрю на вас, и… вы уже не похожи на сломленного омегу. Совсем. Минхо замер, его глаза расширились. Он всегда считал себя сломленным. Все эти годы в Аль-Шаире, все эти ночи, когда он плакал в темноте, думая, что никогда не выберется, — он был уверен, что это сломало его навсегда. Но Чонгук смотрел на него с таким восхищением, с такой верой, что Минхо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не знал, что сказать, кроме как: — Спасибо… — его голос был тихим, почти шёпотом, но полным благодарности. Чонгук смущённо улыбнулся, махнув рукой. — Не за что. Я просто сказал, что вижу, — он слегка покраснел, отводя взгляд. Минхо посмотрел на его форму — тёмно-синюю рубашку, значок инспектора, аккуратно выглаженные брюки. Воспоминания вдруг проснулись: в Корее омеги могут работать где угодно. Могут быть полицейскими, врачами, учителями. Он почти забыл об этом за двадцать лет. А сейчас Чонгук стоял перед ним — олицетворение этой свободы, живой, настоящий. Вопрос вырвался сам собой, прежде чем Минхо успел его обдумать: — Вам… не страшно работать на такой работе? — спросил он тихо, глядя на Чонгука. Чонгук вскинул брови, слегка удивившись, но тут же улыбнулся, задумавшись. — Вначале было страшно, — честно ответил он. — Когда учился в академии, потом в первые годы работы. Всё было новым, сложным. Но со временем я привык. Научился справляться. И теперь… мне очень нравится. Я могу влиять на безопасность. Могу защищать тех, кто не может постоять за себя. Особенно омег. Он сказал это с лёгкой стеснительностью, словно не привык хвалить себя. Хосок, слушавший их, усмехнулся, глядя на Чонгука с гордостью. — Чонгук принижает свои заслуги, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — У него есть медаль за особый вклад в расследование одного из прошлых дел. И он постоянно побеждает на тактических соревнованиях, которые устраивает полиция. Чонгук смущённо отвёл взгляд, но не стал спорить. Минхо смотрел на него с лёгким изумлением, его губы чуть приоткрылись. Чонгук, омега, соревновался с альфами и побеждал? Это было… потрясающе. Он вдруг почувствовал укол зависти — не злой, а светлой, полной восхищения. Чонгук был таким свободным, таким уверенным. Таким, каким Минхо хотел бы стать. Хосок щёлкнул несколько раз мышкой, закрыл ноутбук и улыбнулся. — Готово, — сказал он, глядя на Чонгука. — Всё передал Тэхёну. Можете начинать. Чонгук кивнул, поблагодарил и направился к двери. Перед уходом Хосок добавил, глядя на Минхо: — Чонгук у меня один из лучших в отделе. Наравне с Тэхёном. Чонгук только смущённо улыбнулся, и вышел. Хосок с Минхо вышли из кабинета за ним, и альфа быстро попрощался с Тэхёном, который ещё раз поблагодарил его за приезд. Тэхён бросил на Минхо тёплый взгляд, но не стал задерживать, понимая, что омеге нужно время. Они покинули управление, вернувшись к машине. Минхо сел на пассажирское сиденье, чувствуя, как напряжение окончательно отпустило. Это был новый опыт — волнительный, местами пугающий, но Хосок был рядом, как обещал, и это делало всё возможным. Внутри теплилась радость, тихая, но яркая. Он шагнул дальше привычных улиц Йонсана, дальше знакомых тропинок, и это было… хорошо. Хосок сел за руль, повернулся к Минхо и посмотрел на него внимательно, с лёгким волнением в глазах. — Как ты? — спросил он мягко. — Всё в порядке? Минхо улыбнулся, чувствуя, как тепло от заботы Хосока окутывает его, как одеяло. — Всё в порядке, — ответил он тихо. — Благодаря тебе. Я чувствовал себя в безопасности. Хосок улыбнулся, и его глаза загорелись теплом и он повторил фразу, которая уже стала для омеги якорем: — Я буду рядом столько, сколько тебе нужно. Выехав с парковки, машина плавно влилась в поток улиц Каннама. Вокруг сновали автомобили, мелькали прохожие с яркими пакетами и телефонами. Минхо смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Несколько минут в машине царила тишина, прерываемая лишь гулом мотора и шумом города снаружи. Минхо заговорил первый, его голос был тихим: — Чонгук… он такой смелый, — сказал он, глядя на проплывающие за окном высотки. — Омега, а работает в полиции. И становится лучшим. Побеждает альф. Хосок кивнул, слушая внимательно. Он чувствовал, что за этими словами скрывается что-то большее. Минхо помолчал, а затем продолжил, ещё тише, словно боялся, что его слова растворятся в воздухе. — Я… тоже хотел бы быть таким. Хосок бросил на него короткий взгляд, прежде чем вернуть глаза на дорогу. Его сердце сжалось от этих слов, от того, как много боли и желания стояло за ними. — Почему? — спросил он мягко. Минхо опустил взгляд на свои руки, сжимая пальцы. Его голос был едва слышен, но каждое слово резало Хосока, как нож. — Потому что Чонгук может за себя постоять. Если на него нападут, он знает, что делать. А я… я не могу. Хосок почувствовал, как боль сжала его грудь. Минхо, несмотря на всё, что он пережил, несмотря на свою силу, всё ещё видел себя беспомощным. Это было невыносимо. Они остановились на светофоре, и Хосок повернулся к Минхо, его взгляд загорелся решимостью. — Хочешь, я научу тебя самообороне? Минхо вскинул брови, удивлённо глядя на него. — Ты… можешь? — спросил он, и в его голосе мелькнула надежда. — Конечно, могу, — Альфа улыбнулся, чувствуя, как идея зажигает его изнутри. — Я научу тебя базовым приёмам. Чтобы ты чувствовал себя чуть увереннее, чуть безопаснее. Минхо задумался, но всего на несколько секунд. Его глаза загорелись, и он кивнул. — Да, пожалуйста, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты меня научил. Хосок улыбнулся шире, чувствуя, как в груди разливается тепло. Это была ещё одна возможность помочь Минхо, ещё один шаг к его восстановлению. Миссия, которую он выбрал сам, становилась всё важнее. — Как насчёт сегодня вечером? — предложил Хосок. — Первое занятие будет лёгким, просто чтобы начать. Я созвонюсь с одним знакомым, арендуем зал. Подойдёт? Минхо кивнул, и его глаза, такие робкие, вдруг зажглись искрой энтузиазма. Это была надежда — слабая, но яркая, как звезда в ночи. Хосок смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется радостью. Каждая искра в глазах Минхо была драгоценностью, редкой и бесценной. И он сделает всё, чтобы эти искры разгорались всё ярче. Время до вечера пролетело незаметно. Омега смутно помнил, что происходило после возвращения домой. Хосок отвёз его в Йонсан, к квартире Намджуна, где их встретил Джин с тёплой улыбкой. Они гуляли, смеялись над шутками Намджуна, делали селфи на фоне цветущей сакуры. Но мысли Минхо то и дело возвращались к вечеру — к занятию с Хосоком. Это было как маяк, который светил впереди, вызывая лёгкое волнение, но не страх. Через пару часов Хосок прислал сообщение: "Заеду за тобой в семь вечера. Надень что-нибудь спортивное и удобное". Минхо перечитал его несколько раз, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. К семи часам он был готов. Выбрал лёгкий спортивный костюм — мягкого серого цвета, свободный, не сковывающий движений. Внутри бурлило волнение, но страха не было. Он знал, что будет с Хосоком, а с Хосоком было безопасно. Джин проводил его до двери, как всегда, обняв напоследок и шепнув: — Всё будет хорошо, папа. Минхо улыбнулся, чувствуя тепло от слов сына, и вышел. Хосок уже ждал, в таком же спортивном костюме, только тёмно-синего цвета. Он улыбнулся, увидев Минхо, и предложил пойти пешком. — Зал совсем рядом, — сказал он. — Минут десять отсюда. Погода хорошая, прогуляемся. Минхо кивнул, и они пошли по вечернему Сеулу. Закат только начинался, и солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в розово-оранжевые тона. Золотистые лучи скользили по стеклянным фасадам высоток, отражались в витринах кафе, играли на асфальте. Йонсан был живым, но не суетливым: прохожие неспешно шли домой, кто-то катался на велосипедах вдоль Хангана, а из открытых окон кафе доносилась мягкая музыка. Омега смотрел на всё это, чувствуя, как город обнимает его своей красотой. Аромат можжевельника, исходивший от Хосока, смешивался с вечерним ветром, и это создавало ощущение опоры, безопасности, которое всегда сопровождало Минхо, когда альфа был рядом. Они дошли до спортивного центра за десять минут, как и обещал Хосок. Здание было современным, с большими окнами и яркой вывеской. Просторное помещение на втором этаже встретило их мягким светом уличных фонарей, лившимся через огромные окна. Пол покрывали синие маты, слегка пружинящие под ногами, а в углу стояли стойки с боксёрскими грушами и деревянными манекенами для отработки ударов. Зеркала на стенах отражали пустое пространство, а пара плакатов с правилами тхэквондо и схемами приёмов добавляли залу деловую атмосферу. Запах резины и чистящих средств смешивался с лёгким ароматом хвои от Хосока, создавая уют, несмотря на строгость обстановки. Где-то вдалеке гудел кондиционер, и этот звук был единственным, нарушавшим тишину. В памяти всплыли смутные образы прошлого. Школьные уроки физкультуры, спортивные секции, где он бегал с одноклассниками, смеялся, чувствовал себя свободным. Это было так давно, словно в чужой жизни. Минхо вдруг вспомнил свои мечты — стать учителем, передавать знания детям, вдохновлять их. В Сеуле каждый мог быть кем угодно, но для Минхо эта дверь казалась закрытой навсегда. И всё же, стоя здесь, он почувствовал тусклую искру надежды. Крошечную, едва заметную. Что, если у него всё ещё есть шанс? Хосок поставил свою сумку у стены и шагнул на маты, жестом приглашая Минхо присоединиться. Его голос был спокойным, внушающим опору. — Сегодня у нас вводное занятие, — начал он, глядя Минхо в глаза. — Ничего сложного. Я покажу пару простых приёмов, расскажу основы. Этого хватит для начала. Главное — не бойся и не торопись. Мы идём в твоём темпе. Минхо кивнул, внимательно слушая. В памяти внезапно промелькнули обрывки прошлого. Раньше он любил учиться — чему угодно, от математики до истории. Это было его частью, той частью, которую он почти потерял. Хосок продолжил: — Самооборона — это не про драку и не про победу. Это про защиту. Про твои границы. Самое важное — выиграть время, чтобы убежать или дождаться помощи. Я научу тебя защищаться, а не нападать. Он сунул руку в карман и достал небольшой браслет, похожий на фитнес-трекер, которые Минхо видел на людях в Сеуле. Такие технологии всё ещё были для него загадкой, но он знал, что они могут многое. Хосок показал браслет, его голос стал серьёзнее: — Здесь GPS-трекер. Если меня не будет рядом, а тебе понадобится помощь, нажми вот здесь, — он указал на маленькую, почти незаметную кнопку. — И мне сразу придёт сигнал. Смотри. Хосок нажал на кнопку, и его телефон тут же завибрировал. На экране всплыла красная табличка: "Экстренное оповещение. Местоположение: Йонсан, ул. Ханган, 123. Время активации: 19:35, 05.04.2025." Минхо смотрел на это, поражённый скоростью и точностью. — Если ты нажмёшь, я приеду сразу, — сказал Хосок, глядя Минхо в глаза. Его голос был твёрдым, как будто он давал клятву. — Где бы я ни был, я сорвусь и приеду. И не только я — сигнал пойдёт в полицию, и ближайший патруль тоже прибудет. Минхо кивнул, чувствуя, как тепло от слов Хосока разливается по груди, словно солнечный луч в холодный день. Его глаза чуть заблестели, и он сглотнул, стараясь сдержать подступившие слёзы благодарности. Этот браслет, такой маленький и невзрачный, был для него больше, чем просто устройство. Это был символ — обещание Хосока, его защита, его присутствие, даже если он не рядом. После двадцати лет одиночества и страха мысль о том, что кто-то придёт за ним, что кто-то будет рядом, была почти непостижимой. Но Хосок сделал её реальной. Альфа улыбнулся, но в этот раз его улыбка была не такой яркой, как обычно. В ней сквозила тень тревоги, словно он представлял, в какой ситуации Минхо мог бы нажать на кнопку. Его голос стал тише, почти шёпот, и в нём чувствовалась искренняя мольба: — Я надеюсь, тебе никогда не придётся им воспользоваться, — сказал он, и его взгляд стал глубже, почти умоляющим. — Никогда. Минхо посмотрел на него, и его сердце сжалось. Он видел, как сильно Хосок хочет защитить его, как искренне он желает, чтобы этот браслет остался просто украшением, а не средством спасения. Это было так непривычно — чувствовать, что кто-то заботится о нём так глубоко, так безусловно. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, опустив взгляд на трекер, который теперь покоился на его запястье. Хосок аккуратно застегнул браслет, его пальцы двигались медленно, осторожно, словно боясь причинить дискомфорт. Он проверил, чтобы ремешок сидел удобно, не давил, и слегка повернул браслет, убеждаясь, что кнопка легко доступна. Удовлетворённо кивнув, он отступил на шаг и посмотрел на Минхо с тёплой улыбкой. — Выглядит неплохо, — сказал он, стараясь вернуть лёгкость в голос. Минхо слабо улыбнулся, коснувшись браслета пальцами. Он чувствовал его лёгкий вес, прохладный пластик, и это ощущение было странно успокаивающим. Словно маленький якорь, связывающий его с Хосоком, с безопасностью, где бы он ни был. Он поднял взгляд на альфу, и в его глазах мелькнула благодарность, которую он не смог выразить словами. Хосок хлопнул в ладоши, возвращая их обоих к реальности. — Ладно, давай начинать, — сказал он, шагнув в центр зала. — Сначала разминка, чтобы мышцы проснулись. Ничего сложного, просто повторяй за мной. Минхо кивнул и последовал за ним, чувствуя, как волнение смешивается с предвкушением. Альфа начал с простых упражнений: махи руками, повороты корпуса, лёгкие приседания. Он двигался плавно, но уверенно, показывая каждое движение и объясняя, зачем оно нужно. Минхо повторял, стараясь делать правильно. Его тело, ещё слабое после двадцати лет плена, слушалось не сразу — мышцы немного ныли, движения были чуть скованными. Но Хосок замечал это и мягко корректировал, не торопя. — Не напрягай плечи, — сказал он, слегка коснувшись плеча Минхо, чтобы расслабить его. — Дыши ровно. Это не гонка, мы просто разогреваемся. Омега кивнул, сосредоточившись на дыхании. Он чувствовал, как кровь начинает быстрее бежать по венам, как тело оживает. Это было непривычно, но приятно — ощущение контроля, силы, которая медленно возвращалась. Когда разминка закончилась, и Хосок встал напротив Минхо, его взгляд был серьёзным, но тёплым. — Самооборона — это защита, — начал он, его голос был чётким, но с мягкой ноткой. — И первое, что нужно запомнить: не паниковать. Паника — твой враг. Она отнимает силы, мешает думать. Если ты остаёшься внимательным, ты замечаешь детали: где выход, кто рядом, есть ли шанс ускользнуть. Минхо слушал, впитывая каждое слово. Он кивнул, стараясь запомнить. Хосок указал на его ноги. — Давай поставим правильную стойку. Это основа. Если ты стоишь устойчиво, тебя сложнее толкнуть или схватить. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, центр тяжести ниже. Плечи расслаблены, руки перед собой, чтобы защитить челюсть. Он показал стойку, слегка расставив ноги и согнув колени, его тело выглядело сбалансированным, готовым к движению. Минхо повторил, стараясь встать так же и держать спину ровно. Хосок шагнул ближе, мягко поправляя его позу. — Вот так, колени чуть больше сгибай, — сказал он, слегка коснувшись локтя Минхо, чтобы направить его. — И опусти плечи, не напрягай их. Такая стойка даёт баланс. Если кто-то попробует тебя толкнуть, ты не упадёшь сразу. И сможешь среагировать. Минхо кивнул, чувствуя, как тело начинает привыкать. Это было странно — стоять так, словно готовясь к чему-то, но в то же время это давало уверенность. Он посмотрел на Хосока, и тот улыбнулся, явно довольный его стараниями. — Отлично, — сказал Хосок. — И, Минхо… — Он замолчал на несколько секунд. — Если что-то кажется опасным, нажимай кнопку сразу. Лучше позвать на помощь лишний раз, даже если тебе показалось, чем не нажать, когда нужно. Понимаешь? Минхо вновь кивнул, коснувшись браслета на запястье. Его пальцы задержались на гладкой поверхности, и он почувствовал лёгкое тепло — не от браслета, а от мысли, что Хосок будет рядом, даже если его нет физически. Хосок кивнул в ответ и продолжил: — После того, как ты нажал на трекер, твоя задача — тянуть время. Полиция приедет быстро, я приеду ещё быстрее, но тебе нужно продержаться. Если тебя загнали в угол, пути к отступлению закрыты, главное — не дать нападающему полного контроля. Один из способов — использовать голос. Говори, отвлекай, сбивай с толку. Это заставит его задуматься, расслабиться, думать, что он уже победил. А ты в это время ищешь слабое место, шанс вырваться. Минхо замер, его глаза слегка расширились. Этот сценарий — загнанный в угол, без пути к бегству — был слишком знакомым. Воспоминания из Аль-Шаира вспыхнули в голове: тёмные комнаты, тяжёлые шаги, ощущение, что выхода нет. Но голос Хосока, спокойный и уверенный, вернул его в реальность. Омега глубоко вдохнул, сосредоточившись на словах альфы. — Если ты говоришь, держи дистанцию, — продолжал Хосок, показывая руками, как держать нападающего на расстоянии. — Не давай подойти слишком близко. Подними руки, вот так, — он поднял предплечья, защищая грудь, — чтобы прикрыть лицо и тело. Это даст тебе пару секунд, чтобы оценить ситуацию. И всегда ищи, куда можно отступить, даже если кажется, что выхода нет. Угол, стена, дверь — всё может стать твоим преимуществом. Если есть что-то, что можно толкнуть или опрокинуть, используй это. Минхо кивнул, повторяя позу Хосока. Его руки дрожали, но он старался держать их перед собой, как показал альфа. Хосок мягко поправил его локти, чтобы они были выше, и кивнул. — Хорошо, вот так. Если нападающий расслабится, у тебя будет шанс — либо вырваться, либо оглушить его и бежать. Но главное — бежать, Минхо. Не пытайся драться. Твоя цель — безопасность. Альфа отступил на шаг, его взгляд стал чуть серьёзнее. — Давай попробуем один приём, — сказал он. — Я покажу, как вырваться из захвата за запястье. Это просто, но очень полезно. Я не сделаю больно, не бойся. Если что-то не так, сразу говори, хорошо? Минхо кивнул, его взгляд был напряжённым, но не от страха, а от сосредоточенности. Он доверял Хосоку, и это доверие помогало ему справляться с лёгким волнением. Хосок мягко взял его за запястье, сжимая ровно настолько, чтобы показать захват, но не причинить дискомфорт. — Если кто-то хватает тебя вот так, — объяснил он, — самое слабое место в захвате вот здесь. — Он показал на свой большой палец. — Чтобы вырваться, поверни запястье вниз, против большого пальца, и резко дёрни руку к себе. Смотри. Хосок показал движение медленно, чтобы Минхо понял: повернул свою руку, освобождая её из воображаемого захвата. Затем он снова взял запястье Минхо и кивнул. — Теперь ты. Попробуй. Минхо глубоко вдохнул, сосредоточился и повернул запястье, как показал Хосок. Он дёрнул руку, и она неожиданно легко выскользнула из захвата. Он замер, глядя на свою руку, словно не веря, что это сработало. Через пару секунд он поднял взгляд на Хосока, его глаза были полны удивления и лёгкого недоверия. — У меня… получилось? — спросил он тихо, почти шёпотом. Хосок расплылся в широкой улыбке, его глаза загорелись гордостью. — Да, получилось! — сказал он, и его голос был полон тепла. — Ты большой молодец, Минхо. Отлично справился. Минхо слегка покраснел, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Это была первая маленькая победа, но она казалась огромной. Альфа погладил его плечо ободряюще. — Давай повторим ещё пару раз, чтобы ты запомнил. Делай быстрее, но не торопись. Главное — точность. Они повторили приём ещё несколько раз, и с каждым разом Минхо действовал увереннее. Его движения становились плавнее, точнее, и он начинал чувствовать, как тело слушается. Хосок хвалил его после каждой попытки, подчёркивая даже самые маленькие успехи. Эти слова были как искры, разжигающие в Минхо уверенность, которой он не ощущал годами. Омега всё больше начинал понимать, что может. Может защищаться, может учиться, может быть сильнее. Хосок показал ещё один приём — как блокировать удар, поднимая предплечья, чтобы защитить лицо. Объяснил, как держать руки, чтобы удар скользнул мимо, и как отступить, чтобы выиграть дистанцию. Минхо повторил, стараясь запомнить положение рук, и хотя движения были ещё неуверенными, Хосок кивал с одобрением каждый раз. Во время перерыва альфа достал из сумки две бутылки воды и протянул одну Минхо. Омега сделал несколько глотков и подошёл к окну, где открывался вид на вечерний Сеул. Огни высоток мерцали, как звёзды, а вдалеке, между зданиями, виднелась набережная Хангана, подсвеченная фонарями. Небо было глубоким, сине-фиолетовым, с последними отблесками заката, и эта картина была такой спокойной, такой уютной, что Минхо почувствовал, как внутри разливается тепло. Он был здесь, в Сеуле, в безопасности, и учился быть сильнее. Это было чудом, которое он всё ещё не мог до конца осознать. Хосок встал рядом, тоже глядя в окно. Он молчал пару секунд, давая Минхо пространство, а затем спросил, стараясь говорить легко: — Устал? Минхо покачал головой, всё ещё глядя на огни города. — Нет, — ответил он тихо, и в его голосе чувствовалась искренность. — Я в порядке. Хосок кивнул, чувствуя облегчение. Он специально старался сделать первое занятие лёгким, чтобы не перегрузить Минхо. Омега только начал восстанавливаться физически, и Хосок знал, как важно двигаться маленькими шагами. То, что Минхо не устал, было хорошим знаком. Смотря на омегу, на его сосредоточенное лицо, на слабую искру в глазах, альфа чувствовал, как сердце наполняется гордостью. Минхо был сильнее, чем сам думал, и Хосок сделает всё, чтобы он это понял, увидел, осознал.

***

Намджун поцеловал Джина, как только дверь за Минхо закрылась с мягким щелчком. Минхо ушёл с Хосоком на занятия по самообороне, и Намджун до сих пор не мог перестать восхищаться смелостью этого омеги. Всего пара недель в Сеуле после двадцати лет плена, а он уже делает такие шаги — решительные, почти дерзкие, как будто бросает вызов своему прошлому. Альфа посмотрел на Джина, стоящего рядом, и в его глазах мелькнула тёплая мысль: теперь он понимал, откуда в Джине эта сила, эта искра, которая светилась даже в самые тёмные моменты. Она была от Минхо, передалась ему, как корни дерева, питающие новые ветви. — Устроим романтический ужин? — Намджун легко улыбнулся, его голос был мягким, но с лёгкой искрой игривости, которая всегда заставляла сердце Джина биться быстрее. Омега немного нахмурился, его брови сдвинулись в очаровательной задумчивости. — Это как? — спросил он, и его голос был таким искренним, что Намджун невольно улыбнулся шире. Омега правда не понимал, чем обычный ужин отличается от романтического, и эта наивность была такой милой, такой чистой, что альфа почувствовал, как тепло разливается в груди. — В этот раз будем только мы вдвоём, — пояснил Намджун, наклоняясь ближе. — Зажжём свечи, включим музыку… или, может, дораму, если захочешь. Будет уютно, обещаю. Он вновь прикоснулся к губам Джина, мягко, но с той глубокой нежностью, которая, казалось, никогда не иссякнет. Поцелуй был лёгким, но полным вкуса — как тёплый мёд, смешанный с ароматом кедра, который всегда окружал Намджуна. Альфа обнял омегу сзади, обхватив его талию, и начал слегка покачиваться вместе с ним, словно они танцевали под неслышимую мелодию. Джин почувствовал, как его щёки запылали, и не мог понять, почему любая близость с Намджуном — даже такая простая, как объятия, — вгоняла его в краску. В голове всплыл утренний разговор с Чимином о первом разе, о близости, о том, как это может быть приятно, и смущение накрыло его с новой силой. Он опустил взгляд, пряча лицо, но тёплые руки Намджуна на его животе, их мягкое давление, успокаивали. Это было странно, непривычно, но… безопасно. Впервые в жизни Джин не чувствовал опасности в прикосновениях альфы, и это ощущение было как весенний ветер, ласкающий кожу. — Это было бы хорошо… — тихо проговорил Джин, его голос дрожал от смущения, но в нём была искренняя радость. Он всё ещё учился принимать такие моменты, учился верить, что они возможны, что он заслуживает их. Намджун улыбнулся, поцеловал его в висок и отпустил, чтобы заняться приготовлениями. Через несколько минут он уже накрыл стол в просторной кухне, и Джин с удивлением понял, что альфа, кажется, всё продумал заранее. Будто ждал только его согласия, чтобы превратить обычный вечер в нечто особенное. На столе горели три свечи в стеклянных подсвечниках, их пламя отражалось в панорамном окне, за которым Сеул утопал в красках заката — оранжевых, розовых, золотых. Блики света танцевали на столе, смешиваясь с мягким сиянием свечей, и создавали атмосферу, которую Джин мог бы назвать волшебной, если бы знал, как описать это чувство. В углу кухни, на светлой столешнице гарнитура, стояла ваза с белыми камелиями, которые Намджун принёс вчера. Их лепестки были такими чистыми, такими нежными, что казались олицетворением надежды, новой жизни, свободы. Сладковатый аромат цветов наполнял квартиру, ненавязчивый, но тёплый, вплетаясь в запах кедра Намджуна и мёда с шалфеем, который всегда исходил от Джина. Омега опустился на стул, не отрывая глаз от стола. Перед ним стояла тарелка с кимбапом, аккуратно нарезанным на ровные кусочки, где рис, нори и начинка из тунца, огурцов и моркови создавали яркий узор. Рядом — миска с горячим куксу — лапшой в ароматном бульоне, приправленном соевым соусом и кунжутным маслом, с ломтиками говядины, половинкой варёного яйца и зелёным луком, посыпанным сверху. На отдельной тарелочке лежало кимчи, маринованные ростки сои, сладковатые ломтики редьки и тушёные грибы. Всё было выложено так красиво, с такой заботой, что Джин невольно подумал: это не просто еда, это что-то большее. — Зачем ты всё это делаешь для меня? — Джин решился задать вопрос, который крутился в голове с самого начала. Он поднял взгляд на Намджуна, сидящего напротив, и его голос дрогнул. — Почему… столько красоты? Только для меня? Намджун посмотрел на него, и в его глазах было столько обожания, что Джин почувствовал, как жар растекается по телу, от кончиков пальцев до щёк. Альфа слегка наклонился вперёд, его улыбка была мягкой, но в ней была уверенность, как будто ответ был самым простым в мире. — Потому что я люблю тебя, — сказал он, и его голос прозвучал как нечто само собой разумеющееся, как воздух, без которого нельзя дышать. — Я хочу, чтобы ты чувствовал эту любовь, жаворонок. Каждый день. В мелочах, в ужинах, в цветах, во всём. Джин вновь смутился, опустил взгляд на тарелку, чувствуя, как слова Намджуна оседают в сердце, как лепестки камелий, как цветы сакуры за окном. Любовь. В Аль-Шаире это слово было пустым, искажённым, связанным с болью и контролем. Лишь Минхо давал понять, что значит это слово. Но даже с ним любовь была болезненной, пропитанной тоской и безнадёжностью. А здесь, с Намджуном, это слово было живым, тёплым, как эти свечи, как аромат кедра, как вкус куксу, который он ещё не попробовал. Омега вспомнил слова Чимина из их утреннего разговора: “Ты чувствуешь мурашки, лёгкую дрожь, как будто тёплый ветер обнимает тебя и поднимает высоко в небо. Как будто облака укутывают тебя, и ты просто… летишь.” Это чувство было не совсем таким, но похожим. Оно рождалось от одного присутствия Намджуна, от его взгляда, который обнимал, от его улыбки, от заботы, которая была в каждом кусочке кимбапа, в каждой свече, в каждом цветке. Джин чувствовал тепло, лёгкую дрожь, как будто он и правда поднимался куда-то выше, туда, где нет страха. А есть только любовь. — Ешь, пока горячее, — сказал Намджун, кивнув на тарелку. Его голос был мягким, но в нём была та же забота, что в его действиях. Он улыбнулся, когда Джин нерешительно взял палочки и попробовал первый кусочек кимбапа. Вкус был ярким, свежим, с лёгкой солоноватостью тунца и хрустом огурца, идеально сбалансированным мягкостью риса. Джин невольно закрыл глаза, наслаждаясь, и почувствовал, как улыбка сама собой появляется на губах. — Вкусно, — сказал он, открывая глаза и глядя на Намджуна. — Очень вкусно. Спасибо. — Не за что, жаворонок, — ответил альфа, и его улыбка стала ещё шире, почти сияющей. — Мне нравится делать тебе приятно. Видеть, как ты улыбаешься, как пробуешь что-то новое. Это… делает меня счастливым. Щёки омеги снова запылали, но на этот раз он не отвёл взгляд. Смотрел на Намджуна, на его тёплые глаза, на лёгкие ямочки на щеках, и думал, что, может, это и есть любовь — не только слова, но и эти моменты, эти свечи, эта еда, этот взгляд, который говорит больше, чем любые слова. Он взял ложку, попробовал куксу, и тёплый бульон, ароматный и чуть пряный, согрел его изнутри, как будто обнял, как руки Намджуна. Омега посмотрел на камелии, на их белые лепестки, и подумал, что, может, он тоже как эти цветы — учится раскрываться, учится жить, учится любить. И Намджун, сидящий напротив, был тем солнцем, которое помогало ему расцвести. Джин опустил взгляд в тарелку, чувствуя, как тепло в груди становится почти осязаемым. Его мысли ненадолго унеслись к утреннему шоппингу с Чимином, к тем загадочным словам о пижамах, которые “обязательно нужно взять” в какую-то поездку. Что за поездка? Куда они едут? Может, сейчас подходящий момент спросить? Любопытство, как маленький светлячок, мигало в его голове, но желание сохранить этот уютный, почти священный момент с Намджуном было сильнее. Джин поколебался, сжимая палочки, и решил промолчать, позволяя теплу свечей и аромату камелий укутать его. Намджун заговорил первым, его голос был мягким, но с эмоциями, как будто он собирался открыть что-то важное: — Скоро важная дата, жаворонок. Моя семья отмечает её каждый год. И в этот раз я хотел бы отметить её с тобой. Вот оно. Джин невольно перестал жевать, его глаза расширились, и он посмотрел на Намджуна, ловя каждое слово. Тайна, которую Чимин утром скрывал с хитрой улыбкой, сейчас раскроется. Сердце омеги забилось быстрее, а пальцы слегка задрожали, сжимая палочки. Он чувствовал, что это не просто поездка, не просто традиция — это что-то, что свяжет их ещё сильнее. Намджун смотрел на него несколько секунд молча, его тёмные глаза отражали свет свечей, а в них мелькала тень задумчивости. Он подбирал слова, будто боялся спугнуть хрупкий момент. Потом он заговорил, и его голос стал тише, почти шёпотом, как будто он открывал сокровище, спрятанное в глубине сердца: — Пятнадцатого апреля у моего папы день рождения, — сказал он, и его голос дрогнул, выдавая старую грусть. — Мы отмечаем его каждый год, в память о нём. Джин замер, его дыхание стало неровным. Он помнил, что Намджун и Чимин потеряли папу, когда Намджуну было десять, а Чимину всего три. Помнил, как они говорили о нём с такой любовью, с такой тоской, что Джин чувствовал их боль, даже не зная его имени. Этот человек был для них не просто памятью — он был частью их души, их семьи, их корней. Джин не мог представить, каково это — потерять Минхо, своего папу, свой единственный свет. Благодаря Намджуну и Хосоку этого не случилось, но у самого Намджуна не было никого, кто мог бы спасти его папу. Эта мысль сдавила грудь Джина, и он смотрел на альфу, не зная, что сказать. Не умел подбирать слова для таких моментов, не знал, как утешить, но его взгляд, полный сочувствия и тепла, говорил всё. Он хотел быть рядом, разделить эту память, эту любовь, эту боль. Намджун продолжил, и на его губах появилась лёгкая улыбка, в которой смешались грусть и нежность: — Четырнадцатого апреля мы с Чимином поедем в Пусан, — сказал он, его голос стал чуть твёрже, но всё ещё был мягким, как лепестки камелий на столе. — Я хочу, чтобы ты поехал с нами, жаворонок. — Он протянул руку и сжал ладонь Джина, его пальцы мягко погладили кожу, передавая тепло. — И Минхо тоже. Мой отец был бы рад принять его в гости. Джин почувствовал, как его горло сжалось, а глаза защипало от подступивших слёз. Пусан. День рождения папы Намджуна. Семейная традиция, такая личная, такая священная. И его, Джина, который знал Намджуна всего два месяца, и Минхо, который провёл в Сеуле лишь две недели, зовут разделить этот день? Он смотрел на альфу, пытаясь осознать, что это значит. В Аль-Шаире семья была только он и Минхо, их маленький мир, окружённый стенами страха. Там никто не звал чужаков в свой дом, тем более в такие моменты. А здесь Намджун так просто открывал ему своё сердце, свою память, свою семью. — Я… — голос Джина оборвался, он глубоко вдохнул, собираясь с силами. — Разве я могу?.. Он чувствовал себя недостойным, слишком новым в этом мире, в этой семье. Два месяца — это так мало. Минхо — и того меньше. Как они могут быть частью чего-то настолько важного? Но Намджун смотрел на него с такой уверенностью, с такой любовью, что сомнения начали таять. — Конечно можешь, жаворонок, — сказал альфа, и его рука сжала ладонь Джина чуть сильнее, словно передавая все свои эмоции. — Ты моя семья. И Минхо тоже. Он твой папа, а значит, моя семья. Эти слова обняли, подняли над землёй, заставили сердце биться быстрее. Омега молчал несколько секунд, сдерживая слёзы. Его так быстро приняли, не просто на словах, а на действиях. Звали в Пусан, в место, которое, должно быть, было для Намджуна и Чимина почти святым. Он вспомнил, как Чимин назвал его членом семьи утром, как говорил, что свадьба с Намджуном — дело времени. А теперь Намджун подтверждает это, своими словами, своими действиями, своей любовью. — Я поеду, — тихо сказал Джин, его голос дрожал, но в нём была решимость. — Обязательно. Я… буду счастлив разделить с тобой такую важную дату. Намджун улыбнулся, и его глаза, отражавшие свет свечей, засияли. Он пересел на стул ближе к Джину, его движения были быстрыми, но мягкими, и притянул омегу в свои объятия. Тот уткнулся носом в шею альфы, вдыхая родной аромат кедра и дождя, такой знакомый, такой успокаивающий. Слёзы всё-таки вырвались, и он тихо всхлипнул, чувствуя, как эмоции переполняют его. Это было слишком много — любовь, принятие, семья, о которой он даже не смел мечтать в Аль-Шаире. Намджун отреагировал мгновенно, его тёплая рука зарылась в тёмные волосы Джина, мягко поглаживая кожу. — Ты чего, жаворонок? — спросил он, его голос был полон заботы, но с лёгкой улыбкой, как будто он знал, что эти слёзы — не от боли, а от счастья. — Я просто… не ожидал, — проговорил Джин, его слова перемежались всхлипами. — Не ожидал, что ты позовёшь меня на такой… особенный день… Намджун легко рассмеялся, его смех был тёплый и успокаивающий. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Джину в глаза, и большим пальцем вытер слёзы с его щёк. Взгляд был таким нежным, таким глубоким, что Джин почувствовал, как его сердце замирает. — Мой папа был бы рад познакомиться с тобой, — сказал Намджун шёпотом, и его голос дрогнул, выдавая, как много для него значат эти слова. — Ты бы ему очень понравился, жаворонок. Он любил людей с добрым сердцем, как у тебя. Джин почувствовал, как его сердце забилось в бешеном ритме, как будто хотело выпрыгнуть из груди. Он вновь уткнулся в шею Намджуна, пряча лицо, чтобы скрыть новые слёзы. Тёплые руки альфы гладили его по голове и спине, мягко, но уверенно, как будто обещая, что всё будет хорошо. Намджун шептал что-то нежное на ухо — слова о любви, о семье, о том, что Джин всегда будет с ним, — и его голос был как мелодия, убаюкивающая, дарящая покой. Альфа слегка покачивал его в объятиях, и Джин чувствовал себя так, будто оказался на том самом небе, о котором говорил Чимин, — окружённый облаками, тёплым ветром, свободой. После ужина они устроились на мягком диване в гостиной, где панорамные окна открывали вид на мерцающий огнями Сеул. Намджун включил лёгкую дораму — романтическую историю с яркими пейзажами. Джин устроился на груди альфы, чувствуя тепло его тела и слушая мерное сердцебиение, такое спокойное, такое надёжное. Рука Намджуна мягко перебирала его волосы, пальцы скользили по тёмным прядям, иногда касаясь кожи шеи, и Джин чувствовал, как по всему телу растекаются приятные мурашки. Его мысли то и дело уносились куда-то далеко — к сакуре, к разговору с Чимином, к словам Намджуна о Пусане, — но возвращались к этому моменту, к теплу, к дому. Гостиная была окутана мягким светом торшера в углу, который отбрасывал золотистые блики на стены, смешиваясь с сиянием города за окном. Но одна мысль не давала покоя, перекрывая даже нежность прикосновений Намджуна и лёгкий смех героев дорамы. Поездка в Пусан. До неё оставалось всего десять дней, и Джин не мог перестать думать: нужно ли ему и Минхо делать что-то особенное? Как не нарушить семейные традиции? Как проявить уважение к памяти их папы? Он ничего не знал — ни где жил их родители, ни как их звали, ни какие правила были в их семье. Что, если он сделает что-то не так? Омега поднял голову, отрываясь от груди Намджуна, и встретился с его карими глазами. — А как… как зовут твоего отца? — спросил он, его голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть момент. Намджун улыбнулся, его рука на мгновение замерла в волосах Джина, а потом продолжила мягко перебирать пряди. — Хансок, — сказал он, и его голос был полон любви, смешанной с лёгкой грустью. — Ким Хансок. А папу звали Пак Ханыль. Джин замер, его глаза расширились. Пак. Эта фамилия мелькнула в его памяти — он видел её на карточке Чимина, когда тот платил за латте в кафе. Но почему у братьев разные фамилии? В Аль-Шаире такое было немыслимо — дети носили фамилию альфы, и точка. Вопрос уже готов был сорваться с губ, но Намджун, словно прочитав его мысли, заговорил первым: — Отец после смерти папы решил дать Чимину его фамилию, — сказал он, и его голос стал ещё тише. — Папа был для нас всем. Он был светом в нашем доме, его смех, его доброта… Отец говорил, что без него мир стал тусклее. И когда папа ушёл, отец решил, что у Чимина фамилия будет Пак — чтобы память о папе, его любовь продолжали жить в нём. Джин почувствовал, как слёзы снова подступили к глазам, горячие и непрошеные. Он моргнул, пытаясь сдержать их, но одна всё-таки скатилась по щеке. Это было так немыслимо, так невероятно. В Аль-Шаире альфы не уступали свою власть, не делились ею, даже в мелочах. Фамилия была символом силы, контроля, а омеги не имели права оставить свой след. А здесь, в семье Намджуна, альфа решил отказаться от своей фамилии для сына, чтобы сохранить память о своём любимом омеге. Это была любовь, которой Джин не мог себе представить, — любовь, которая ломала все законы, все границы, любовь, которая жила даже после смерти. Он подумал о Минхо, о том, как его папа боролся за него, несмотря на боль и страх, и понял, что, может, такая любовь — это то, что связывает их всех, через годы, через расстояния, через потери. — Это… так красиво, — прошептал Джин, его голос дрожал, но в нём была искренность. — Пак Ханыль… он, должно быть, был удивительным. Намджун улыбнулся, его глаза заблестели, как будто он видел своего папу в этот момент — его улыбку, его тепло. — Да, — ответил он тихо. — Он любил петь нам, готовить, рассказывать истории. Чимин похож на него, знаешь? Те же искры в глазах, тот же смех. А я… я больше похож на отца, но папины истории всё ещё живы во мне. Он замолчал на секунду, а потом добавил, сжав руку Джина: — Я хочу, чтобы ты узнал их, жаворонок. В Пусане я покажу тебе места, где мы были с папой и отцом, расскажу их истории. И Минхо тоже. Вы оба — часть нашей семьи теперь. Джин почувствовал, как его горло сжалось, и он уткнулся лбом в плечо Намджуна, пряча лицо. Слёзы текли тихо, но они были не от боли, а от переполняющего счастья, от осознания, что он, который ещё недавно был никем, омегой в никабе, теперь сидит здесь, в объятиях альфы, который зовёт его семьёй, который хочет разделить с ним свои самые дорогие воспоминания. Намджун обнял его крепче, его рука скользнула по спине Джина, мягко поглаживая, а другая продолжала перебирать волосы, даря покой. — Ты опять, жаворонок? — спросил Намджун с лёгким смехом, но его голос был таким тёплым, таким заботливым, что Джин почувствовал ещё больше благодарности к нему. — Просто… я так счастлив, — прошептал омега, его голос был приглушён, но полон эмоций. — Я не думал, что у меня может быть семья… такая, как ваша. Что я могу быть частью чего-то такого… большого. Намджун отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Джину в глаза. Теплые ладони вытерли слёзы с его щёк, так осторожно, будто Джин был чем-то драгоценным, хрупким. — Ты не просто часть, жаворонок, — сказал он, голос был мягким. — Ты моё сердце. И Минхо — часть этого сердца. Джин кивнул, чувствуя, как слова Намджуна оседают в его душе, как семена, которые прорастут в будущем. Омега снова устроился на груди Намджуна, слушая его сердцебиение, чувствуя тепло его рук, аромат кедра и дождя. Он подумал о Пусане, о море, о котором рассказывал Намджун, о том, как они будут там вместе, о том, как Минхо улыбнётся, увидев волны. И в этот момент, окружённый любовью, Джин понял, что семья — это не только кровь, не только фамилии, а моменты, как этот, когда сердце бьётся в унисон с другим, когда слёзы — это счастье, а будущее — не страшно, потому что рядом есть тот, кто держит твою руку. Он закрыл глаза, позволяя мурашкам от прикосновений Намджуна унести его в небо: — Спасибо, Намджун… за всё. Альфа лишь улыбнулся, поцеловал его в макушку и крепче обнял, как будто обещая, что это только начало их истории.