Свет в его глазах

Насколько непредсказуема жизнь? Первое, что он увидел, была пустыня. Бескрайняя, жаркая, она окружала всё вокруг, не отпускала. Песок простирался вокруг дома, вокруг узких улочек поселения, вокруг скудного рынка, где запахи специй и пота смешивались с пылью. Кроме пустыни Джин не видел ничего. Ещё малышом он опускался на колени, маленькие ручки зачерпывали горячий песок, и песчинки сыпались сквозь пальцы, как время, ускользающее за пределами барханов. Песок был его миром — жёстким, сухим, единственным. Иногда он находил палочки или осколки глиняной посуды, которыми рисовал каракули на песке, пока отец не видел. Это были его игрушки, его тайные миры, где он мог быть просто ребёнком, а не омегой под гнётом Аль-Шаира. — Смотри, это котёнок, — однажды сказал папа, опустившись рядом на колени. Его пальцы, тонкие и усталые, начертили в песке непонятное существо с треугольными ушками и длинным хвостом, похожим на загогулину. — Котёнок?... Джин нахмурился, пытаясь представить то, о чём говорил папа. Пушистое животное, которое умело мурчать, могло свернуться клубочком на коленях, и его было приятно гладить. Он напряжённо вглядывался в рисунок, но в голове была пустота, как в этой бесконечной пустыне. Редко, очень редко, он видел собак — больших, с острыми зубами, с рычанием, от которого кровь стыла в жилах. Альфы ходили с ними по улицам, угрожали спустить на непослушных омег, и от одного их лая Джин прятался за папу, цепляясь за его чёрный никаб. Собаки были страшными, их глаза горели злобой. А котёнок, по словам папы, был милым. Тёплым. Как сам Джин. — Котёнок по-корейски будет 고양이, — шёпот папы раздался над ухом, мягкий, словно ветер, которого здесь почти не было. Тёплая рука, пахнущая сухой травой, погладила его голову, скрытую чёрной тканью, и Джин почувствовал, как сердце сжалось от чего-то незнакомого, но такого нужного. — Го-я-ни? — с трудом повторил он, запинаясь на чужих звуках. Поднял голову, ища в папиных глазах подтверждение, что сказал правильно. Минхо улыбнулся, уголки губ дрогнули под никабом, но в его глазах, тёмных, как ночное небо над пустыней, застыла боль. Она всегда была там, даже когда он улыбался, даже когда шептал корейские слова, словно заклинания, способные унести их далеко отсюда. Джин не понимал, откуда эта боль, но чувствовал её, как чувствовал жару песка под босыми ногами. Он хотел забрать её у папы, спрятать, как прятал в карман найденные камешки, но не знал как. Как непредсказуема жизнь. Уже в восемь лет Джин понял, что сбежать из пустыни невозможно. Песок был везде — в складках одежды, в волосах, в воздухе, которым они дышали. Он был их клеткой, их судьбой. Ночами, когда звёзды над Аль-Шаиром горели ярче, чем солнце днём, Джин прижимался к папе под тонким одеялом, пытаясь сохранить капельки ускользающего тепла. Иногда за стенами их домика из песчаника раздавались крики — резкие, рвущие тишину, как нож ткань. Папа тут же закрывал его уши ладонями, тихо напевал колыбельную, знакомую только им двоим, и обнимал так крепко, что мир сужался до аромата сухой травы, мокрой земли и слабого, едва уловимого запаха пота. В такие моменты вокруг не оставалось ничего — ни пустыни, ни страха, ни Халида. Только они вдвоём, маленькая крепость из любви и надежды. Джин быстро понял, что крики всегда были от омег. Кто-то пытался убежать, оставляя за собой лишь следы на песке, которые ветер стирал к утру. Кто-то получал наказание за дерзкий взгляд или слово, сказанное не тем тоном. Кто-то просто попался под горячую руку альфы, чей гнев был законом. Поводов было много, слишком много. Папа говорил быть послушным и тихим, говорил, что так они будут в безопасности, что Халид не тронет их, если они не дадут ему повода. Но Джин видел, что это не так. Видел синяки на тонких запястьях папы, когда тот возвращался утром от Халида, пряча руки под длинными рукавами. Видел, как папа хромал, как его пальцы дрожали, когда он пытался замесить тесто для лепёшек. Видел, как он украдкой вытирал слёзы, думая, что Джин спит, и тут же натягивал улыбку, чтобы сын не заметил боли. Омеги здесь не имели другой судьбы. Их жизнь была одинаковой — цепи, молчание, страх. Но Джин не хотел, чтобы папа был таким же, как другие. Он старался делать что-то хорошее, маленькое, чтобы Минхо улыбался чаще, чтобы его глаза, такие усталые, загорались хоть на мгновение. Однажды, ранним утром, когда солнце только начинало раскалять песок, Джин нашёл на дороге крохотное пёрышко. Оно было лёгким, почти невесомым, и переливалось на свету, как что-то волшебное. Он бережно сжал его в ладошке, пряча от ветра, и, вернувшись домой, положил на низкий деревянный столик, где они с папой ели свои скудные завтраки. — Папочка, это тебе, — тихо сказал Джин, робко глядя на Минхо. — Я нашёл на дороге. Оно такое красивое… Минхо замер, его пальцы, державшие глиняную миску, дрогнули. Он медленно опустился рядом со столиком, аккуратно коснулся тонкого пера, словно боясь, что оно исчезнет. Птицы в Аль-Шаире были редкостью, почти мифом. Их голоса заглушала пустыня, их крылья не могли пробиться сквозь пыльные бури. Минхо уже почти забыл, как высоко и легко они летают, как их пение звенит в утренней тишине. Глаза, обычно такие тёмные от боли, вдруг заблестели, и Джин заметил, как папа сглотнул, пытаясь сдержать слёзы. — Это, наверное, песчаный жаворонок, Джинни, — голос Минхо был мягким, но дрожал, как струна. — Он очень красиво поёт. Знаешь, в Корее птицы поют так, что хочется слушать их вечно. — А мы увидим его когда-нибудь? — спросил Джин, и его глаза, большие и полные надежды, смотрели на папу так, будто тот знал ответы на все вопросы мира. Минхо помедлил, рука замерла над пёрышком, а потом медленно, почти невесомо, легла на волосы сына, поглаживая спутанные пряди. Жест был таким знакомым, таким родным, что Джин невольно прижался к ладони, ловя тепло. — Я надеюсь, мой хороший, — прошептал Минхо, и в его голосе было столько веры, столько силы, что Джин на мгновение тоже поверил: пустыня не вечна. Он робко улыбнулся, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Оно всё ещё продолжало верить в лучшее, несмотря на синяки, крики и песок, который забивался в каждую щель их жизни. Надеялось, что однажды пустыня закончится, что солнце перестанет так жечь кожу, что повсюду расцветёт сакура, прямо как в рассказах папы. Сакура, которую Минхо описывал так ярко, что Джин видел её во снах — розовые лепестки, падающие на зелёную траву, мягкий ветер, несущий аромат цветов, и небо, чистое, без пыли. В тех снах не было Халида, не было страха. Были только они с папой, свободные, под сакурой, где никто не мог их тронуть. Какой непредсказуемой была жизнь. Все свои восемнадцать лет Джин боялся. Каждого шороха за стенами их домика из песчаника, каждого взгляда Халида, каждой тени, что падала на песок в полуденной жаре. Он молился, чтобы подольше остаться ребёнком, чтобы время замедлилось, чтобы песчаные бури не сметали годы так быстро, унося с собой хрупкую защиту детства. Но время в Аль-Шаире было неумолимым, как и пустыня, что окружала его с рождения. Оно текло сквозь пальцы, как песок, оставляя лишь жжение на коже и тяжесть в сердце. В свой первый день с будущим мужем Джин боялся упасть в обморок от страха, от удушающей неизвестности, что сжимала грудь. Ещё больше он боялся оставлять папу одного в этой безмолвной пустыне, где глохнет любой крик, где люди уходят незаметно, растворяясь в пыли, словно их никогда и не было. Где от них не остаётся ничего — ни следов, ни имён, ни воспоминаний, только пустота, жгучая, как солнце над барханами. В том мире, где всё было подчинено альфам, узкий разрез глаз был только у них двоих — у Джина и Минхо. Папа говорил, что это особенность корейского народа. Их народа. Омега, маленький, запуганный, вслушивался в эти слова, но они казались сказками, выдуманными историями, которые Минхо шептал в темноте, чтобы заглушить страх ночи. Волшебная страна, где есть добрые люди, где еду не нужно делить на крохотные кусочки, чтобы хватило на неделю, где вода прозрачная, без горького привкуса песка и ржавчины. Страна, где по городам текут реки, широкие, сверкающие под солнцем, где рассвет окрашивает облака в розовый цвет, а на улицах звучит музыка — мелодии, от которых хочется жить. Где омеги ходят с открытыми лицами, а их смех не заглушает ветер пустыни. Джин слушал, прижимаясь к папе под тонким одеялом, и пытался представить этот мир, но в голове была только пустыня — жаркая, бесконечная, безжалостная. Он думал, что папа придумывает это, чтобы утешить его, чтобы дать хоть каплю надежды в мире, где надежда умирала быстрее, чем испарялась вода на горячих камнях. А потом в его жизнь вошёл альфа с таким же узким разрезом глаз. Его голос звучал, как колыбельная Минхо, мягко, но уверенно, на языке той самой волшебной страны. Он говорил о реке, что течёт через город, о розовых облаках цветов, что падают на траву, о свободе, которая ждёт за горизонтом. Он рисовал перед глазами Джина мир, которого тот никогда не видел, но который уже жил в его сердце благодаря рассказам папы. Обещал забрать его с собой, вырвать из цепей Аль-Шаира, дать крылья, о которых Джин даже не смел мечтать. И омега, дрожа от страха и надежды, доверился ему, шагнул в неизвестность, оставив за спиной пустыню и папу, чьи слёзы он до сих пор чувствовал на своей коже. Насколько непредсказуема жизнь? Пустыня, что была его клеткой, обернулась розовыми облаками сакуры. Никаб, скрывавший его лицо, сменился сиренево-розовыми волосами, которые ласково трепал ветер. Наказания, что оставляли синяки на теле и шрамы в душе, сменились тёплыми объятиями по утрам, поцелуями на ключицах, горячим дыханием в шею. Огни Сеула за окном, Ханган, улыбка Намджуна прогнали тени прошлого. Джин коснулся розового лепестка, упавшего на его ладонь, и невольно улыбнулся. Вторая весна в его жизни. Вторая, когда он видел, как распускаются бутоны сакуры, как их нежные лепестки кружатся в воздухе, падая на асфальт. Вторая, когда он мог стоять под этими деревьями, не боясь, что его кто-то увидит, не пряча лицо, не опуская взгляд. Жизнь, такая жестокая и непредсказуемая, вернула ему папу. Джин повернулся, чувствуя, как сердце сжалось от тёплой радости. Минхо стоял неподалёку, делая снимки на фоне розовых деревьев. Глаза, всё ещё хранящие тени Аль-Шаира, теперь блестели — не от слёз, а от чего-то нового, хрупкого, казалось, забытого навек. Он выглядел не как сломленный омега, а как человек, который вернул свою свободу, заново поселил её в сердце. — Джи-Джи, идём! Мимо промчался Чимин, его розовые волосы сливались с деревьями вокруг, будто он сам был частью этой весны. Звонкий голос был полон энергии, он разрезал тишину набережной, и Джин почувствовал, как улыбка становится шире, почти до боли в щеках. — Мы опоздаем в салон! — голос утонул в цветущих облаках. Джин рассмеялся, легко, свободно, и побежал за омегой по розовой аллее, где лепестки сакуры путались в его сиренево-розовых волосах. Шаги отдавались эхом, смешиваясь с шумом волн пусанского моря, которые обволакивали сердце, поднимали его в небо, словно птицу, о которой он мечтал в детстве. Он ощущал себя парящим в облаках, невесомым, как тот песчаный жаворонок, о котором говорил папа. Впервые в жизни омега не чувствовал цепей — ни на запястьях, ни в душе. Только ветер, мягкий и солёный, касался его лица, только смех Чимина звенел в ушах, только любовь, что связывала его с Намджуном, Минхо и новой семьёй. Как непредсказуема была жизнь. Он родился в цепях, в мире, где знал лишь боль, наказания, грубые крики, что резали тишину ночи. Всю свою жизнь он был тенью, омегой, чьё существование сводилось к молчанию и подчинению. Но, доверившись незнакомцу из сказки, узнал, что у него всегда были крылья. Они были спрятаны под никабом, под страхом, под песком, что забивал лёгкие. Намджун помог ему расправить их, научил верить в полёт, показал, как высоко можно взлететь.

***

Дверь свадебного салона открылась с лёгким звоном колокольчика, впуская внутрь шум города — гул машин, далёкие голоса, шелест ветра, несущего аромат моря и цветущих аллей. С ними ворвался звонкий голос Чимина, который, не умолкая, говорил о том, что им нужно найти самый лучший свадебный ханбок. Слова летели потоком, перескакивая с тканей на цвета, с украшений на вышивку, с традиционных узоров на современные детали. Чимин был в своей стихии, его глаза горели энтузиазмом, а жесты были живыми и быстрыми, будто он уже видел Джина в идеальном наряде, сияющего на свадьбе. Джин шёл следом, покорно ступая по светлому паркету салона, доверяя Чимину полностью. Он мало разбирался в корейских свадьбах, в их традициях, в том, как выбирать ханбок или какие оттенки лучше подчеркнут его черты. Всё это было новым, как и сама жизнь в Корее, и омега просто плыл по течению, позволяя Чимину быть его проводником в этом ярком, непривычном мире. Сказать, что Чимина именно выбрали организатором свадьбы, было бы не совсем верно. Джин до сих пор помнил тот день, когда Чимин, узнав о предложении Намджуна, ворвался в их квартиру с сияющей улыбкой и заявил: "Я займусь всей организацией! Это будет лучшая свадьба в Корее!" Голос был таким уверенным и заразительным, что никто даже не подумал возражать. Чимин не спрашивал разрешения — он просто начал действовать, с той же энергией, с какой он вёл Джина гулять по городским улицам и учил наносить лёгкий макияж. И Джин не возражал. Ему нравилось, как Чимин с головой погружался в процесс, как его энтузиазм делал каждый поход в салон приключением. Намджун тоже был не против — лишь улыбался, наблюдая, как брат таскает Джина по магазинам, а потом мягко спрашивал у омеги, всё ли ему нравится. И тому нравилось. Нравилось всё — от шума Сеула до запаха тканей в салонах, от заботы Чимина до тихой поддержки Намджуна. Это была его новая жизнь, и он учился любить её, как учился любить себя. Этот салон был уже третьим. Первый они посетили в Сеуле, где ханбоки висели как произведения искусства, переливаясь шёлком и золотой вышивкой. Второй был в Пусане, с видом на море, где ткани казались лёгкими, как морская пена. Джин примерял наряды, один за другим, и каждый раз смотрел в зеркало с восторгом, не веря, что это он — тот самый омега, который когда-то прятался под никабом. Казалось, каждый ханбок был волшебным, каждый подчёркивал его черты, делал его красивее, свободнее. Но Чимин, придираясь к каждой детали, качал головой и говорил: "Нет, это не то". Джин не спорил, хотя в глубине души не понимал, что именно они ищут. Для него все наряды были потрясающими, как сказка, о которой он не смел мечтать в Аль-Шаире. Но Чимин был непреклонен, и Джин доверял ему, зная, что омега видит что-то, чего он пока не понимает. За Джином в салон вошёл Минхо, убрав телефон в карман. Он догнал их, чуть запыхавшись, и остановился, осматривая просторный зал. Салон был выполнен в белых тонах, чистых, как утренний свет, с мягким сиянием хрустальных люстр. Повсюду висели свадебные наряды для омег — ханбоки с тонкой вышивкой, струящиеся платья, костюмы из лёгкой, почти невесомой ткани с широкими брюками, которые делали омегу похожим на ангела, парящего над землёй. Джин каждый раз смотрел на эту красоту с замиранием сердца, не в силах поверить, что люди способны создавать такое для одного дня — дня свадьбы. Каждый наряд был создан, чтобы подчёркивать красоту омеги, а не скрывать её, как в Аль-Шаире. Здесь не было тяжёлых никабов, не было чёрных тканей, сковывающих движения. Здесь материалы струились, сияли, обнимали тело, позволяя омеге чувствовать себя живым, свободным, любимым. Это поражало, даже спустя год в Корее. Джин уже привык, что здесь омеги ходят с открытыми лицами, что их смех звенит на улицах, что их не заставляют молчать. Но каждый раз, видя эти наряды, он невольно сравнивал их со своей свадьбой в Аль-Шаире — с белым никабом, который скрывал его лицо, с тяжестью ткани, что давила на плечи, с тишиной, что была громче любых слов. Омега остановился у стены, где висели ханбоки разных оттенков — от белоснежного до нежно-розового, от голубого, до кремового. Он смотрел на них, восхищаясь в который раз, как люди могли создать такую красоту, как они вплетали в ткань любовь, надежду, начало новой жизни. Пальцы невольно коснулись шёлковой кромки одного из нарядов, и сердце сжалось от тёплого, почти осязаемого счастья. Минхо остановился рядом, положил руку на спину сына, прикосновение было таким знакомым, таким родным, что Джин невольно повернул голову. В глазах папы сияло искреннее счастье, мягкое, как лучи солнца в цветах сакуры, и омега улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди. Воспоминания нахлынули внезапно. Год назад Минхо тоже готовил его к свадьбе — в Аль-Шаире, в доме, где шершавые стены хранили эхо криков. Тогда папа расчёсывал его волосы дрожащими пальцами, надевал на него белый никаб с золотой вышивкой, глаза были полны боли, страха, едва уловимой надежды. Минхо молился, чтобы Намджун оказался тем, кем кажется, чтобы он увёз Джина в Корею, подарил ему свободу. Но в глубине души боялся, что альфа может причинить боль, что свобода окажется лишь очередной сказкой. Омега помнил, как папа шептал ему слова любви на корейском, как его руки дрожали, завязывая ткань, как он пытался улыбаться, чтобы сын не видел слёз. Те воспоминания пронеслись перед глазами, словно песок, поднятый ветром, и Джин невольно сглотнул, чувствуя ком в горле. Теперь папа снова помогал ему готовиться к свадьбе. Они вместе выбирали наряд, обсуждали причёски, смотрели украшения, придумывали, как украсить свадебный зал, какие блюда подать гостям. Но сейчас всё было иным — светлым, свободным, полным жизни. Джин участвовал в каждом этапе. Его голос, его желания, его мечты имели значение. Его спрашивали, что он хочет видеть на столе, какой цвет ему нравится, какую музыку он хотел бы слышать. Его спрашивали наравне с Намджуном, и это было так непривычно, так ошеломляюще, что Джин иногда замирал, не веря, что это происходит с ним. Намджун, как всегда, был рядом — не навязчиво, но твёрдо, как якорь, удерживающий Джина в этом новом мире. Он отдал почти всю инициативу омеге, позволяя ему выбирать, мечтать, радоваться. Джин видел, как альфа улыбается, когда Чимин приносит очередной каталог или когда Джин восхищённо рассказывает о тканях, которые ему понравились. Эта улыбка, мягкая и полная любви, была для Джина дороже любых ханбоков. Она напоминала ему, что он дома, что он любим, что его счастье — это то, ради чего Намджун делает всё. И Минхо, стоя рядом, тоже улыбался, глядя на сына, в его глазах не было страха — только гордость и тепло. — Джи-Джи! — голос Чимина вырвал его из мыслей. — Иди сюда, мы уже подобрали варианты! Джин моргнул, возвращаясь в реальность, и поспешил к Чимину, который стоял у стойки с несколькими ханбоками, висящими перед ним. Консультанты, двое молодых омег с мягкими улыбками, объясняли что-то о тканях и вышивке, Чимин кивал, но взгляд был придирающимся, как у художника, ищущего идеальный мазок. Джин посмотрел на ханбоки — белый с маленькими золотыми птицами, кремовый с тонкими цветочными узорами, голубой, словно отражение моря. Они были прекрасны, каждый по-своему, и Джин поймал себя на мысли, что снова не понимает, зачем искать что-то ещё. Все ханбоки были свадебными, все были красивыми, и он был бы счастлив надеть любой из них. Но Чимин, похоже, видел в этом больше, чем просто красоту. Минхо проводил Джина в примерочную, помогая надеть первый ханбок — белый, с шёлком, струящимся, как вода, и вышивкой, что переливалась на свету. Руки, уже не дрожащие, аккуратно поправляли складки, завязывали пояс, и Джин смотрел на папу, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Минхо улыбнулся, погладил щеки сына и прошептал: — Ты будешь самым красивым на свадьбе, Джинни. Во всей Корее — самым красивым. Омега улыбнулся, широко, счастливо, чувствуя, как тепло папиных слов обнимает, как обнимали его руки в детстве под тонким одеялом. Он вышел к Чимину, крутанулся, позволяя ханбоку раскрыться, как цветок, и посмотрел на себя в зеркало. Отражение было таким… живым. Сиренево-розовые волосы, глаза, сияющие надеждой и радостью. Он выглядел как мечта, которую он видел во снах в Аль-Шаире. Но Чимин осмотрел его со всех сторон, задумчиво склонил голову и через пару секунд выдал: — Нет, это не подходит. Джин обернулся, вопросительно глядя на омегу, и в этот раз не выдержал. Это был уже третий салон, десятки ханбоков, каждый из которых казался ему идеальным. Он видел, как консультанты стараются, как Минхо улыбается, как ткани сияют, и не понимал, что ещё нужно. Голос прозвучал с ноткой растерянности: — Почему, Чим? Он же красивый. Все были красивыми, которые мы мерили. Почему они не подходят? Чимин вздохнул с видом, будто Джин не понимает чего-то очевидного, чего-то, что знают все в Корее. Он шагнул ближе, положил руки на плечи омеги и посмотрел ему в глаза с лёгкой, но тёплой улыбкой. — Джи-Джи, когда омега выбирает свадебный наряд — тот самый, идеальный, будто созданный для него, — он вызывает особую реакцию. Эту реакцию ни с чем не спутать. Ты смотришь в зеркало, у тебя перехватывает дыхание, сердце замирает, и ты просто знаешь, что это оно. А у тебя пока такой реакции не было. Поэтому мы ходим и ищем. И найдём твой ханбок, поверь мне. Джин нахмурился, пытаясь понять. Брови сдвинулись, а губы слегка приоткрылись, как у ребёнка, которому объясняют что-то сложное. Что за реакция? Как понять, что ханбок создан именно для него? Он смотрел на Чимина, потом на Минхо, который стоял чуть поодаль, с мягкой улыбкой наблюдая за ними. Папа кивнул, будто соглашаясь с Чимином, и омега почувствовал себя ещё более растерянным. Он хотел спросить, уточнить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, доверяя Чимину, как доверял ему всегда, и пошёл переодеваться в следующий ханбок, чувствуя, как в груди шевельнулась новая надежда — найти тот самый наряд, который заставит его сердце замереть. Омега перемерил столько нарядов, что их шёлковые складки, золотая вышивка и струящиеся ткани начали сливаться в одно сияющее воспоминание. Всё вокруг было красивым — слишком красивым, чтобы он мог выбрать что-то одно. Но Чимин упорно твердил, что ждёт определённую реакцию, ту, что должна подсказать, что ханбок — тот самый. А Джин, растерянный и немного сбитый с толку, не понимал, что это за реакция. Может, он просто не знал, как правильно реагировать? Может, его восторг от каждого наряда был слишком простым, слишком обычным, и из-за этого они пропустили идеальный ханбок, который ждал его где-то в одном из салонов? Мысли кружились в голове, и омега невольно нахмурился, глядя на очередной ханбок в руках консультанта. Минхо заметил его растерянность и шагнул ближе, мягко обнимая сына за плечи. Руки, тёплые и знакомые, принесли с собой спокойствие, как в те далёкие ночи в Аль-Шаире, когда он обнимал Джина под тонким одеялом, защищая от криков за стенами. Папа улыбнулся, и в его глазах, всё ещё хранящих тени прошлого, загорелся мягкий свет — тот самый, который всегда давал Джину надежду. — Не переживай, Джинни, — тихо сказал Минхо мягким голосом. — Мы обязательно найдём тот самый ханбок. Ты поймёшь, когда наденешь его. Поймёшь сразу, что это он. Омега посмотрел на папу, пытаясь поверить его словам. Он хотел довериться — и Минхо, и Чимину, которые, казалось, видели в этом процессе что-то большее, чем просто выбор одежды. Но внутри всё ещё шевелилась неуверенность, как песок, который забивается в складки ткани и не даёт покоя. Но, спустя пару секунд, он кивнул, робко улыбнувшись, и вновь пошёл в примерочную. Из салона они вышли спустя час с пустыми руками. Джин перемерил десяток ханбоков — самых красивых, самых подходящих, с вышивкой, что переливалась, как звёзды, и тканями, что струились, как морские волны. Каждый наряд заставлял его сердце замирать, каждый казался волшебным, как сказка, о которой он не смел мечтать. Но Чимин качал головой и каждый раз повторял: "Нет, это не то". Джин смотрел на него, растерянный, чувствуя, как неуверенность растёт. Он старался доверять им, но не понимал. Не понимал, как он должен почувствовать, что ханбок — тот самый. Каждый наряд казался ему великолепным, каждый заставлял его улыбаться, глядя в зеркало, но, по словам Чимина, ни один не был тем самым. Джин шёл за омегой по тротуару, вдыхая солёный воздух Пусана, и пытался уложить в голове эту загадку, которая, казалось, была понятна всем, кроме него. Чимин внезапно остановился, розовые волосы сверкнули на солнце, когда он уткнулся в телефон. Пальцы быстро скользили по экрану, а потом он поднял взгляд, на лице расцвела улыбка — такая яркая, что Джин невольно замер. — Мы срочно едем в другой салон! — объявил омега. — Чонгук нашёл там кое-что потрясающее! Джин посмотрел на него с лёгким интересом, но без особых ожиданий. Они перемерили столько ханбоков, столько раз слышали от консультантов, что это "лучший выбор", что Джин уже не ждал чего-то, что могло бы его поразить. Всё было красивым и всё было не тем. Но омега поражался тому, насколько серьёзно Чимин и Чонгук подошли к выбору его свадебного наряда. Чимин таскал Джина по салонам, терпеливо объясняя, что подходит, а что нет, а Чонгук, в это же время, ездил по другим магазинам, фотографировал ханбоки, отправлял снимки другу, обсуждал детали. Чимин говорил, что так они быстрее найдут идеальный наряд, но для Джина это было почти непостижимо. Зачем так заморачиваться? Почему нельзя просто выбрать что-то красивое и остановиться? Минхо, заметив задумчивый взгляд, мягко коснулся его плеча и улыбнулся. — В Корее, свадьба — это праздник для двоих, Джинни, — тихо сказал он, словно читая мысли сына. — Для альфы и омеги, которые становятся семьёй. И омеги выбирают самые красивые наряды, чтобы этот день остался в памяти навсегда. Как самый счастливый, самый радостный день. Джин кивнул, чувствуя, как слова папы оседают в сердце. Хотелось, чтобы этот день стал таким — счастливым, незабываемым, чтобы омега мог вспоминать его без боли, без страха, как вспоминал свои первые шаги в Сеуле. Он понемногу узнавал о корейских традициях, о том, как омеги выбирают цветы, музыку, украшения, и ему было любопытно прожить это всё самому. Но в то же время он не понимал, зачем столько деталей, столько усилий. Разве нельзя было просто взять красивый ханбок, выбрать уютную локацию, поставить на стол вкусные блюда и быть счастливыми? Для него, привыкшего к пустыне, где всё было скудным и однообразным, этого казалось достаточно. Но остальные так не считали. Джин постоянно видел, как Чимин звонит кому-то, обсуждая площадки, как ездит по городу, проверяет декорации, согласовывает меню, и всё это с такой энергией, будто свадьба была его собственной. Омега даже взял перерыв в университете, чтобы всё успеть — подготовить свадьбу, быть рядом с Джином и Намджуном, а потом вернуться к учёбе. Для Джина это было… ошеломляюще. Он не привык, чтобы ради него кто-то так старался, чтобы его счастье было так важно. Это было непонятно, немного смущало, но в то же время грело сердце. Он понимал, что Чимин хочет, чтобы всё было идеально, чтобы каждый момент этой свадьбы стал волшебным. Это было так приятно, так ново, что омега иногда замирал, не веря, что это его жизнь. В другой салон они приехали быстро. Такси промчалось через узкие улочки Пусана, и вскоре двери хлопнули, впуская их в новую атмосферу. Свадебные салоны были похожи друг на друга — светлые, воздушные, с мягким сиянием люстр и запахом свежих цветов. Джин осмотрелся, привычно скользя взглядом по рядам ханбоков, что висели на вешалках, по коробочкам с украшениями, по зеркалам, что отражали свет. Декорации были такими же изящными, как и в других местах. Омега шагал за Чимином, чувствуя, как папа идёт рядом. Навстречу вышел Чонгук. Он улыбнулся — нетерпеливо, с искоркой в глазах, будто он хранил секрет, который не мог дождаться раскрыть. Его татуировки мелькнули, когда он указал в сторону манекена. — Кажется, я его нашёл, — сказал он, и в его голосе было столько уверенности, что Джин невольно почувствовал лёгкий трепет. Чимин, похоже, был рад больше всех. Его глаза загорелись, и он потащил Джина вперёд, почти подталкивая к манекену. Когда они остановились, омега посмотрел на ханбок и замер. Дыхание сбилось, а сердце, кажется, пропустило удар. Ханбок был белым, словно утренние лучи, льющиеся в окно, с лёгкой вуалью, что покрывала его, словно облако. На ткани, почти невидимые, переливались тонкие узоры, а тут и там распускались сиреневые цветы — маленькие, нежные, будто нарисованные акварелью. Сиреневые акценты сияли на вороте в виде тонкой ленты, на рукавах, на поясе, создавая гармонию, которая казалась волшебной. Весь ханбок был белым, чистым, как начало новой жизни, но эти сиреневые цветы, эти ленты делали его живым, уникальным, словно он был создан для кого-то одного. Джин смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как что-то внутри сжимается от восторга, от какого-то нового, незнакомого чувства. Это было прекрасно. Настолько прекрасно, что слова исчезли из мыслей. Чимин, заметив его реакцию, улыбнулся шире и хлопнул в ладоши. — Надевай! Срочно! — сказал он, и в его голосе было столько радости, что Джин невольно улыбнулся в ответ. Сотрудники салона быстро принесли нужный размер и он пошёл в примерочную, привычно следуя за папой, который нёс ханбок с такой осторожностью, будто это было сокровище. Минхо помог надеть наряд. Тёплые руки поправили складки, завязали пояс, глаза сияли, как в тот день, когда он впервые вышел с сыном в Сеул, свободный, без никаба. Джин чувствовал, как ткань обнимает его тело, лёгкая, почти невесомая, как морской бриз. Когда он пошел к зеркалу, шаги были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть это мгновение. Остановившись перед зеркалом омега снова замер. Ханбок преобразил его. Не так, как предыдущие. Белая ткань сияла, подчёркивая мягкость черт, а сиреневые цветы и ленты, тонкие, изящные, сочетались с его волосами, создавая гармонию, которую он никогда не видел в себе. Он выглядел… как мечта. Как тот самый Джин, о котором он мечтал в Аль-Шаире, представляя себя под сакурой, свободным, любимым. Пальцы невольно погладили невесомую ткань, и он почувствовал, как сердце бьётся быстрее, как тепло разливается по груди. Это было оно. Он не знал, как объяснить, но чувствовал — этот ханбок был его. — Кажется, мы правда его нашли, — раздался голос Чимина, мягкий, но полный торжества. Джин обернулся, удивлённый, и увидел, как омеги смотрят на него с улыбками, такими тёплыми, такими искренними. Чонгук скрестил руки и кивнул, будто подтверждая, что его усилия не прошли даром. А Минхо… Минхо смотрел на сына глазами, полными слёз счастья. Губы дрожали, но улыбка была такой яркой, такой живой, что Джин почувствовал, как его собственные глаза защипало. Папа не отводил взгляд, и в этом взгляде была вся любовь, вся надежда, которую он нёс через годы в пустыне. Чимин шагнул ближе, голос был тихий, почти шёпот: — Как ты чувствуешь, Джи-Джи? Это твой ханбок? Омега вновь повернулся к зеркалу, пальцы скользнули по ткани, гладя сиреневые цветы. Он вспомнил слова папы, сказанные совсем недавно: "Ты поймёшь, Джинни, когда наденешь его. Поймёшь сразу, что это он". И он понял. Все остальные ханбоки были прекрасными, потрясающими, но этот… Этот не хотелось снимать. Он был словно его частью, как его сиреневые волосы, как его мечты о свободе, как его любовь к Намджуну. Джин улыбнулся, широко, счастливо, и кивнул, чувствуя, как слёзы счастья дрожат на ресницах. Чимин радостно взвизгнул, бросившись обнимать Джина, а Чонгук засмеялся, качая головой, будто не ожидал другой реакции. Минхо шагнул ближе, его рука легла на волосы сына, и Джин почувствовал, как папа ласково погладил пряди. Этот ханбок станет символом его новой главы жизни. Символом его выбора связать свою судьбу с Намджуном, прожить с ним годы, полные любви, доверия и тепла. И спустя много лет омега будет вспоминать эту первую примерку с трепетом, с мурашками, пробегающими по коже, как будто он снова стоит перед этим зеркалом, а сердце замирает от счастья. Никогда не забудет. Пронесёт через жизнь, сохранит в душе. Пройдёт вечность, а Джин будет выбирать Намджуна снова и снова, тянуться к его душе, как цветок к солнцу, находя в нём свой дом, свою свободу, свою любовь. После этого омега не особо запомнил, что происходило. Всё смешалось в мягкое сияние, как свет, льющийся через окна салона. Чимин оживлённо говорил с консультантами, голос звенел, перескакивая с размеров на ткани, с вышивки на сроки. Они делали замеры, что-то записывали в тонкие блокноты, обсуждали, как подогнать ханбок идеально под фигуру Джина. Они просматривали варианты фаты — лёгкие, почти невесомые, с тонкими узорами, что переливались на свету, как морская пена. Джин смотрел на них, но его мысли были где-то далеко, всё ещё в том мгновении, когда он увидел себя в зеркале, в ханбоке, отражающем его душу, его внутреннюю весну. Фаты, их оттенки, длина — всё это казалось важным, но не настолько, как ощущение, что он нашёл свой наряд. Чимин, заметив его рассеянность, только улыбнулся и сказал, что с фатой разберутся позже. Главное — ханбок выбран. Из салона они вышли со счастливыми взглядами, город встретил их живым, пульсирующим дыханием. Гул машин, далёкий смех, шелест ветра, несущего аромат цветущих сакур, окутал их, как родные объятия. Море было далеко, шум волн не долетал до узких улочек, но его присутствие всё равно чувствовалось в воздухе, в солёном привкусе ветра, в свободе, что пропитывала каждый уголок города. Пусан был живым, ярким, с розовыми лепестками, устилающими тротуары, с криками чаек, кружащих где-то над горизонтом, с мягким светом весеннего солнца, что отражалось в витринах кафе. Атмосфера свободы, чего-то прекрасного, почти осязаемого, витала вокруг, и Джин чувствовал её кожей, сердцем, каждым вдохом. Свадьба была меньше чем через пару недель — последние приготовления, последние штрихи, и всё вокруг, казалось, подстраивалось под это событие, как будто сам Пусан праздновал вместе с ними. Они выбрали этот город не случайно. Здесь было теплее, чем в Сеуле, весна приходила раньше, и сакура расцветала пышнее, укрывая улицы розовыми облаками. Здесь было море, чей шум напоминал Джину о свободе, о крыльях, которые он обрёл. Здесь были воспоминания — тёплые, живые — о поездке к отцу Намджуна и Чимина, о прогулках по набережной, о смехе, что вырывался из груди так легко, так естественно. Именно здесь, в Пусане, Намджун предложил отпраздновать свадьбу, и Джин сразу понял, почему. Это был город, где поженились родители альфы, Хансок и Ханыль, где их любовь расцвела под сакурой, где они построили семью, о которой их дети говорили с такой теплотой. Омега всем сердцем чувствовал, почему Намджун хотел свадьбу здесь, и не мог отказать. Сам тоже хотел этого. Пусан стал для него особенным — не таким, как Сеул, который он любил за его шум, его ритм, его огни. Пусан был мягче, ближе к морю, к небу, к мечтам, которые Джин когда-то прятал в глубине души. Они жили здесь уже пару недель, в доме Хансока — просторном, светлом, с садом, на который Джин всегда смотрел с любовью и трепетом, как на живое воспоминание. Сакура в центре сада цвела так ярко, что её лепестки казались продолжением неба на рассвете и закате. Минхо тоже любил этот город. Джин замечал, как папа оживает здесь, как его глаза, всё ещё хранящие тени Аль-Шаира, начинают сиять, когда он гуляет у моря. Он часто ездил на набережную, слушал крики чаек, смотрел на волны, что разбивались о камни. Хансок или Намджун отвозили его туда, оставались неподалёку, пока Минхо дышал солёным воздухом, словно впитывая свободу, которой ему так не хватало в пустыне. Джин улыбался, думая об этом, чувствуя, как счастье папы становится его собственным. Намджун в последние дни держался чуть в стороне, следуя традиции, которую Чимин называл предельно важной. Альфа не должен видеть омегу в свадебном наряде до церемонии, чтобы момент, когда тот появится перед ним в ханбоке, стал особенным, полным магии. Джин скучал по его тёплым объятиям, по его голосу, но в то же время чувствовал, как эта маленькая разлука разжигает в нём предвкушение. Представлял, как Намджун посмотрит на него на свадьбе, как его глаза загорятся, как он улыбнётся той самой улыбкой, что всегда заставляла сердце Джина биться быстрее. Эта традиция, хоть и непривычная, казалась ему красивой, как ещё один способ сделать их день незабываемым. Они зашли в кафе неподалёку, уютное, с большими окнами, через которые лился свет и виднелись улицы Пусана, усыпанные лепестками сакуры. Расположились за столиком у окна, и Джин сел рядом с папой, чувствуя тепло его присутствия. Он взял меню, но мысли были где-то далеко — в ханбоке, в свадьбе, в Намджуне. Счастье, мягкое и тёплое, разливалось внутри, наполняя каждый уголок его души. Он готовился к свадьбе, на которую сам согласился, которую сам захотел, и это было так ново, так ошеломляюще. Папа был рядом, счастливый, свободный, с улыбкой, что больше не пряталась за никабом. Прошлое, с его болью, цепями и криками, осталось позади, как песок, унесённый ветром. Оно больше не имело власти над ними. Чимин и Чонгук сели напротив, их голоса наполнили кафе лёгким гулом. Они заказали еду — лёгкое, чтобы перекусить перед новым этапом свадебных дел. Официант принял заказ, улыбнулся и ушёл, оставив их в уютной тишине, нарушаемой только звоном ложек и гомоном города за окном. Чимин откинулся на спинку кресла, вздохнул с притворной усталостью и толкнул Чонгука локтем в плечо. — Ну и почему ты себе такую свадьбу не сделал? — тон был наигранно возмущённым. — Пышную, красивую! Это же праздник! Чонгук закатил глаза, явно привыкший к этим частым поддразниваниям. Чимин надул губы, изображая обиду, и Джин невольно улыбнулся, наблюдая за их привычной перепалкой. Он знал, почему Чимин так "злился". Чонгук и Тэхён выбрали простую церемонию — без пышных ханбоков, без долгих приготовлений, без суеты, которую Чимин так любил. Они просто расписались в кругу близких, в белых костюмах, похожих на их полицейскую форму, только чуть мягче, чуть нежнее. На Чонгуке костюм был воздушным, с тонкими линиями, подчёркивающими фигуру, на Тэхёне — чуть строже, но с той же теплотой. Их свадьба прошла за один день, как ещё одно дело в плотном графике, и после пары выходных они вернулись к работе. Чимин, хоть и был свидетелем со стороны Чонгука, всё равно считал, что этого было слишком мало, слишком просто. Он хотел праздника, хлопот, эмоций, которые сейчас вкладывал в свадьбу Джина. Чонгук, понимая это, вздохнул, уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Подожди своей свадьбы, — сказал он, глядя на Чимина с лёгкой насмешкой. — Там оторвёшься. Хоть неделю празднуй. Чимин, всё ещё притворно обиженный, фыркнул. — И буду! Целую неделю праздновать, а потом на месяц в путешествие уедем! — заявил он, и его глаза загорелись мечтательной искрой. Чонгук засмеялся, качая головой. — Да пожалуйста, — бросил он, смех, низкий и тёплый, наполнил кафе. Взгляд Джина невольно скользнул к безымянному пальцу левой руки Чонгука. Там, уже несколько месяцев, сияло простое кольцо — розовое золото, с тонкой полоской, лаконичное, но такое красивое в своей простоте. Оно было похоже на Чонгука и Тэхёна — сдержанное, но полное смысла, как их любовь, закалённая работой, страстью, общими целями. Джин видел кольцо альфы — почти такое же, но с перевёрнутым дизайном: тёмный металл с тонкой полоской розового золота. Альфа и омега, дополняющие друг друга, как две половинки одной души. Его собственное кольцо, подаренное Намджуном, когда тот делал предложение, Джин рассматривал каждый день. Восхищался его красотой — тонким плетением листьев, маленькими камушками, что сверкали на свету. Чимин однажды, разглядывая кольцо, сказал, что это, скорее всего, настоящие бриллианты, и Джин не сразу понял, что это значит. Когда до него дошло, что кольцо безумно дорогое, он смотрел на него с ещё большим трепетом. Не потому, что оно стоило целое состояние, а потому, что Намджун выбрал его, не сказав ни слова о цене, не сделав из этого событие. Он просто купил его и подарил, потому что хотел, чтобы Джин носил что-то красивое, что-то, что будет напоминать ему о любви. Намджун мог выбрать любое кольцо, даже самое простое, и Джин был бы счастлив, но он выбрал это — с бриллиантами, с плетением, с душой. И именно это делало кольцо ещё ценнее. Какими будут их обручальные кольца омега не знал. Он помнил, как они с Намджуном ходили в ювелирный салон, рассматривали витрины, полные сияющих украшений. Альфа попросил его показать, какие кольца нравятся больше всего, какие он хотел бы носить. Джин, робко, выбрал несколько — тонкие, с мягкими узорами, с камнями, что переливались, как звёзды. Намджун улыбнулся, кивнул и сказал, что сделает сюрприз. И теперь омега ждал свадьбы, ждал момента, когда увидит кольца, наденет своё, и они с Намджуном станут мужьями — официально. Хотя в сердце Джина Намджун уже был его мужем, с того самого дня, как увёз его из Аль-Шаира, как показал ему Сеул, как подарил ему свободу. Однажды Чонгук показал Джину своё кольцо поближе, снял его, повернул внутренней стороной. Там была гравировка — тонкая, почти незаметная, но такая значимая. Джин, увидев её, почувствовал, как сердце забилось быстрее. Это была прекрасная идея — спрятать слова, полные любви, внутри кольца, чтобы они всегда были с тобой, как тайна, как обещание. Чонгук сказал, что у Тэхёна такая же надпись: "Ты мой выбор и моя награда". Эта фраза, такая простая, но такая глубокая, задела что-то в душе Джина. Он захотел, чтобы у них с Намджуном тоже была гравировка, чтобы их кольца хранили что-то своё, личное, как клятва, которую они будут носить на пальцах. Он не знал, что выберет альфа, но доверял ему, как доверял всегда, зная, что Намджун сделает всё, чтобы этот момент стал для них особенным. Уже вечером они вернулись в дом Хансока, окутанный мягким светом заката. Двухэтажный, из светлого камня, с большими окнами, через которые лился золотистый свет, дом казался живым, дышащим теплом и воспоминаниями. Сад во дворе был усыпан лепестками сакуры, её ветви, качались на ветру, шептались с морем, что пряталось за горизонтом. Хансок, только увидев Чонгука на пороге, расплылся в широкой улыбке, глаза загорелись, как всегда, когда он видел тех, кого считал семьёй. — Гук, заходи, поужинаешь с нами, — в его голосе было столько искренности, что Чонгук, помедлив пару секунд, кивнул и шагнул внутрь, не сомневаясь. Джин, наблюдая за этой сценой, невольно улыбнулся. Пару недель назад, когда они приехали в Пусан, чтобы готовиться к свадьбе, омега узнал, что Чонгук тоже был родом из этого города. С Чимином они познакомились в Сеуле, но, узнав, что оба из Пусана, стали ещё ближе, почти как братья, связанные не только дружбой, но и общим прошлым, морем, что пело в их сердцах. Хансок всегда был рад видеть Чонгука, относился к нему почти как к третьему сыну, и Джин чувствовал, как тепло этого дома, этой семьи принимает и его, обнимает, как обнимали его в детстве руки папы. Здесь, в Пусане, он находил не просто место для свадьбы, а новый дом, новую семью, которая учила его, что любовь может быть сильнее пустыни. Сильнее всего. В прихожей Джина встретил Намджун. Его руки, тёплые и сильные, обняли омегу, и тот, прижавшись к груди, почувствовал, как вся суета дня — салоны, примерки, шум города — растворяется в этом мгновении. Поцелуй альфы, мягкий, полный любви и заботы, возвращал Джина в спокойствие. Аромат кедра, свежего воздуха после дождя окутал его, и все переживания, все волнения, что копились в груди, исчезли, оставив только тепло, только любовь, которую омега ощущал каждой клеточкой. Он закрыл глаза, вдыхая запах, чувствуя сердцебиение альфы, и подумал, что именно так должна ощущаться свобода — как объятия человека, ставшего его домом. Через некоторое время они собрались за столом, накрытым с заботой и любовью, которая постоянно царила в этих стенах. Хансок, как и всегда, постарался, превратив ужин в маленький праздник. На столе стояли миски с горячим кимчи ччигэ, пряный аромат смешивался с запахом цветов из открытого окна, тарелки с хрустящими блинчиками, украшенными зелёным луком, и нежным мясом, тонко нарезанным и обжаренным до золотистой корочки. Были и маленькие плошки с маринованными овощами, острой редькой, водорослями, что добавляли яркости каждому кусочку. В центре стола возвышалась большая миска с лапшой, что переливалась в соевом соусе, усыпанная кунжутом, а рядом стояла запечённая рыба. Джин смотрел на всё это, чувствуя, как тепло разливается по груди — не только от еды, но и от заботы, с которой Хансок готовил каждый ужин, от ощущения, что он теперь часть этой волшебной семьи. Омега сел рядом с Намджуном, чувствуя, как его присутствие успокаивает, а любовь заставляет сердце биться быстрее. По другую сторону от него устроился Минхо, улыбка была такой же тёплой, как и свет в его глазах. Чимин сел рядом с Чонгуком, их лёгкие поддразнивания наполняли комнату смехом, а Хансок занял место во главе стола, между своими сыновьями. Они ели, ведя тихие разговоры о прошедшем дне, о скорой свадьбе, о Пусане, что цвёл за окнами. Джин чувствовал, как желание рассказать Намджуну о найденном ханбоке жгло язык. Он представлял, как альфа улыбнётся, как его глаза загорятся, увидев омегу в этом наряде. Но он сдерживался, помня традицию, о которой говорил Чимин: Намджун не должен знать о ханбоке, чтобы в день свадьбы его реакция была чистой, полной удивления и любви. И Джин молчал, пряча улыбку, мечтая о том, как порадует альфу в этот день. Через несколько минут ужина Хансок, откинувшись на спинку стула, улыбнулся Чонгуку, его брови игриво приподнялись. — Ну что, Чонгук, — сказал он с лёгким весельем, — уже несколько месяцев с Тэхёном женаты. Детки когда планируются? Чонгук закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он отложил палочки, задумался на секунду. — Нет, точно не сейчас. Хансок понимающе засмеялся, глаза искрились теплом. — А в будущем? — спросил он, наклоняясь чуть ближе. — Хотелось бы детей вообще? Чонгук помедлил, глядя на свою тарелку, а потом кивнул, его взгляд стал серьёзнее. — Хотелось бы, — сказал он. — Но сейчас… Я не готов жертвовать работой. Даже ненадолго. Мы с Тэхёном оба не готовы. Это слишком важно для нас. Он замолчал, и Джин заметил, как его пальцы невольно коснулись кольца на безымянном пальце — простого, из розового золота, с тонкой полоской, что так подходила ему и Тэхёну. Хансок кивнул, улыбка стала мягче. Голос понизился, когда он вновь заговорил, как будто открывал старую книгу воспоминаний. — Знаете, — начал он, глядя на стол, где поднимался пар от мисок, — когда Ханыль сообщил мне о первой беременности, о Намджуне… Это было неожиданно. Все за столом притихли, даже Чимин, который обычно не умолкал, замолчал, глядя на отца с замиранием сердца. Истории о Хансоке и Ханыле были особенными, почти священными. Их любовь, их жизнь, их семья были чем-то большим, чем просто воспоминания — они были маяком, к которому тянулись все, кто их знал. Хансок улыбнулся, но в его глазах мелькнула лёгкая грусть, как тень облака над морем. — Мы планировали Намджуна чуть позже, — продолжил он, голос был мягким. — Первая беременность пришла раньше срока. Но не стала менее желанной. Это было после нашего отдыха, мы тогда вернулись из поездки, и Ханыль почувствовал недомогание. Решил сделать тест. Я вернулся с работы вечером, усталый, а он… Он сидел на кухне, ел мороженое и вытирал слёзы. Хансок замолчал, его взгляд стал далёким, как будто он снова видел тот вечер. Джин почувствовал, как сердце сжалось, представляя эту сцену. — Я подумал, что случилось что-то серьёзное, — продолжил Хансок, голос дрогнул. — Что-то плохое. Сердце просто рухнуло вниз. Я бросился к нему, спрашивал, что случилось, вытирал его слёзы, смотрел в глаза. А он… Он не говорил, только смотрел на меня и всхлипывал. А потом я заметил на столе тест. Положительный. Он улыбнулся, и улыбка была полной любви, вечной, что не стала меньше даже спустя годы. — Я замер, осознавая. А потом… Будто груз свалился с плеч. Это была просто беременность. С Ханылем всё было хорошо. Тогда я обнимал его весь вечер, целовал, говорил, как сильно люблю. А он смеялся и плакал одновременно. Говорил, что придётся сдвигать наши планы, потому что он так неожиданно забеременел. Но это было так хорошо. Для нас обоих. Хансок закончил рассказ, глаза, блестящие от воспоминаний, остановились на Намджуне. Лёгкая грусть в уголках его глаз тут же сменилась счастьем, и он продолжил: — Чимина мы уже планировали. Вторую беременность ждали вместе. Делали тест вдвоём, ждали результата, держась за руки. И когда он оказался положительным… радовались, как дети. Намджун тогда был совсем маленьким, всего семь лет. Помню, как он отреагировал, когда мы сказали, что у него будет братик. Хансок засмеялся, глядя на старшего сына, который смущённо улыбнулся, опустив взгляд. — Он сначала хмурился, не понимая, — продолжил Хансок. — А когда понял, часто подходил к Ханылю, клал на его живот ладошки и разговаривал с братиком. Уже тогда был готов заботиться о нём. Джин посмотрел на Намджуна, чувствуя, как тепло разливается по груди. Он представил маленького альфу, серьёзного, с сияющими глазами, который шепчет что-то своему будущему брату. Чимин, сидя напротив, улыбнулся, взгляд был мягким, полным любви к отцу и брату. Хансок, посмотрев на своих сыновей, добавил более тихим голосом: — Они всегда были близки. Связь между ними родилась ещё до рождения Чимина. И я знаю, что она никогда не исчезнет. Джин почувствовал, как глаза защипало от слёз. Эти истории, эти моменты, которыми Хансок делился за столом, были не просто рассказами — они были доказательством существования любви, семьи, что остаётся навсегда. Он посмотрел на своего папу, чья рука лежала на столе, в его глазах светилась та же надежда, та же любовь, что окружала их стол. Чонгук, слушая рассказ, улыбнулся, взгляд стал почти мечтательным. Омега задумался на мгновение, а потом произнёс: — Я хочу в будущем одного ребёнка. Неважно, какого пола, но одного. А Тэ… — он чуть закатил глаза, но в них мелькнула любовь, — Тэ хочет многодетную семью. Только вот рожать-то мне, а не ему. Хансок рассмеялся. Откинулся на спинку стула, глядя на Чонгука с лёгкой насмешкой и нежностью. — Мы с Ханылем тоже мечтали о многодетной семье, — сказал он, его голос стал тише, как будто он касался чего-то хрупкого. — Но… жизнь распорядилась иначе. Ханыль ушёл, но я всё равно счастлив. Как можно быть несчастным с такими детьми? Он посмотрел на сыновей, сидящих по обе стороны от него, и его глаза засияли гордостью. Чимин тут же расплылся в яркой, чуть горделиво-шаловливой улыбке, розовые волосы сверкнули в свете. Намджун засмеялся, тёпло, с любовью. Хансок обвёл взглядом собравшихся за столом, и, всё ещё улыбаясь, добавил: — С такой семьёй я самый счастливый альфа в Корее. Джин смущённо опустил взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. Он не привык к таким словам, к тому, что его принимают так открыто, так искренне. Но в доме Хансока всегда было так — уютно, тепло, как будто стены сами обнимали каждого, кто переступал порог. После ужина Хансок, убирая пустые миски, посмотрел на Чонгука и предложил: — Оставайся на ночь, Гук. Зачем тебе ехать в отель? Места у нас хватит. Омега задумался на секунду, пальцы невольно коснулись кольца на безымянном пальце, уже по привычке, а потом кивнул, улыбнувшись. — Ладно, останусь, — сказал он легко. Чимин тут же оживился, глаза загорелись, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку. — Спишь со мной в комнате! — заявил он. Чонгук засмеялся, и, даже не раздумывая, кивнул. — Идёт. Заметив, как Хансок грозит им пальцем, добавил с наигранным возмущением: — Вы что? Я же замужний омега! Хансок расхохотался, звук эхом разнёсся по столовой, Намджун присоединился, сдерживая смех, а Чимин надул губы. Джин смотрел на эту сцену, не совсем понимая, почему все засмеялись. Шутка Чонгука, его тон, реакция остальных — всё это было таким живым, таким семейным, что Джин невольно улыбнулся, даже не уловив сути. Здесь всегда было так — уютно, радостно, как будто время останавливалось, оставляя только тепло, смех и любовь. Омега чувствовал себя частью этого, и это было до сих пор так ново, так ошеломляюще, что он иногда замирал, боясь спугнуть это счастье. Уже позже, когда они с Намджуном лежали в постели, Джин прижался к альфе, зарываясь носом в его шею. Аромат кедра, зелёного чая, воздуха после дождя окутал его, как тёплое одеяло, и Джин почувствовал, как сердце успокаивается, а все вопросы и мысли дня растворяются в этом мгновении. Он лежал, чувствуя тепло тела Намджуна, его ровное дыхание, но в памяти вдруг всплыла шутка Чонгука. Любопытство, как маленький огонёк, вспыхнуло в груди, и он тихо спросил, почти шёпотом: — Наму, а почему Чонгук сказал это? Ну, когда уходил с Чимином? Намджун тихо засмеялся, его грудь дрогнула под щекой Джина. Он помолчал несколько секунд, словно подбирая слова. — Понимаешь, жаворонок, Чонгук… Ему нравятся все — и омеги, и альфы, и беты. Джин замер, брови чуть нахмурились. Он приподнялся на локте, глядя на Намджуна с абсолютным непониманием, сиренево-розовые пряди упали на лицо. — В смысле? — спросил он, полный искреннего удивления. — Это как? Альфа улыбнулся и протянул руку, убирая прядь волос с лица Джина. Он старался говорить просто. — Это нормально, жаворонок. Во всём мире есть люди, которые могут любить кого угодно — свой пол, другой пол, вообще не важно. Это называется ориентация. У каждого она своя. Омега молчал, переваривая слова. Глаза, широко распахнутые, блестели в полумраке комнаты. В Аль-Шаире такого не было. Там всё было чётко: альфа и омега, иногда бета и омега. Выбор всегда был за альфой или бетой, а омеги… У омег не спрашивали. За год в Корее Джин погрузился в школьную программу, старался нагнать всё, что упустил, мечтал о поступлении в университет, но такие темы — любовь, ориентация, свобода выбирать — оставались для него неизвестными. Он смотрел на Намджуна, всё ещё не понимая, голос дрожал от любопытства. — То есть… Отношения могут быть между омегой и омегой? Альфа кивнул, улыбка стала шире. — Да. Или между альфой и альфой. Или между бетой и бетой. Всё возможно. Джин моргнул, губы чуть приоткрылись, как будто он пытался уложить эту информацию в голове. Намджун, заметив его растерянность, засмеялся, звук был ласковым, полным любви. — Не думай об этом слишком много, жаворонок, — сказал он, мягко касаясь щеки Джина. — Это естественно. Есть такие люди, как Чонгук, которым нравятся все. И это нормально. Омега кивнул, но мысли всё ещё кружились, как лепестки сакуры на ветру. Он снова лёг на плечо Намджуна, чувствуя, как альфа нежно гладит его по спине, зарывается пальцами в волосы. Тёплое дыхание касалось макушки, но вопросы не отпускали. Информация была такой новой, такой непривычной, что Джин не мог перестать думать. В Аль-Шаире всё было жёстко. Там не было места для выбора, для любви, которая выходит за рамки. А в Корее всё было иначе — свободно, открыто. Омега пытался представить, как можно пойти против системы, против привычного, и любить свой пол. Это было так далеко от всего, что он знал, что его сердце билось быстрее от смеси любопытства и удивления. Через несколько минут тишины он снова приподнялся, глядя на Намджуна. — А Чонгук встречался с омегами? — спросил он, голос был тише, а щёки чуть покраснели от смущения. Намджун вновь засмеялся. — Это тебе лучше у него спросить, жаворонок, — сказал он, качая головой. — Я не знаю. Джин смутился ещё сильнее, чувствуя, как жар заливает лицо. Он опустил взгляд, думая, что, может, спросит у Чимина. С Чонгуком они стали ближе за это время, их дружба окрепла, но Чимин всё равно был роднее, ближе, как старший брат, с которым можно говорить обо всём. И пусть Чимин иногда отвечал так, что Джин краснел от неловкости, но его открытость, его лёгкость делали такие разговоры проще. Джин решил, что попробует набраться смелости и спросить. Потому что эта тема была для него новой и такой захватывающей, что он хотел понять больше. Омега снова лёг на плечо Намджуна, устраиваясь удобнее, но через мгновение спросил, его голос был почти шёпотом: — А как понять, кого ты любишь? Рука альфы замерла на спине Джина. — Ну, раз ты любишь меня, значит, тебе нравятся альфы, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что Джин почувствовал, как щёки снова горят. Он нахмурился, не совсем понимая, так ли это просто. Намджун, заметив его задумчивость, улыбнулся и спросил чуть серьёзнее: — Подумай, жаворонок. Тебе хотелось когда-нибудь поцеловать омегу? Джин тут же помотал головой, глаза расширились, и он сказал, почти шёпотом, смущаясь: — Нет… Мне хочется целовать только тебя. Намджун не смог сдержать смех полный умиления, такой тёплый, что омега почувствовал, как его сердце сжимается от любви. Альфа смотрел на него с такой нежностью, что Джину захотелось спрятаться, но в то же время остаться здесь, в этом мгновении, навсегда. Намджун ласково провёл пальцами по его спине, через тонкую ткань пижамы. — Значит, скорее всего, тебе не нравятся омеги в таком смысле. Но не думай об этом слишком много, жаворонок. Если в тебе это есть, ты это почувствуешь. А если нет — это тоже нормально. Джин кивнул, устраиваясь удобнее на плече Намджуна. Мысли всё ещё кружились, но тепло альфы, его дыхание, рука, что гладила волосы, успокаивали, как колыбельная. Намджун подумал, что вопросы закончились, и уже начал проваливаться в сон, когда тихий голос Джина снова раздался в темноте. — А тебе нравятся альфы? Намджун подавил внутренний стон, чувствуя, как улыбка невольно расползается по лицу. Он чуть наклонился, поцеловал Джина в лоб и сказал, стараясь говорить спокойно: — Нет, жаворонок. Мне никогда не нравились альфы в этом смысле. Мне нравишься ты. Омега поёрзал, устраиваясь ещё ближе, и вскоре Намджун услышал его ровное дыхание — уснул, наконец-то. Альфа улыбнулся в темноте, чувствуя, как тепло Джина, его доверие и наивность заполняют сердце. Объяснять такие темы было сложно, особенно его жаворонку, который, даже спустя год в Корее, иногда вёл себя как ребёнок, открывающий мир заново. Одно дело было учить его политике, бизнесу, законам — это Намджун мог объяснить легко, с чёткостью, которую требовал его ум. Но говорить о любви, об ориентации, о таких личных, интимных вещах — это было и смущающе, и сложно. Джин задавал вопросы с такой искренностью и открытостью, что альфа иногда терялся, не зная, как объяснить, чтобы не запутать, не смутить, но при этом быть честным. Он обожал эту черту в Джине — абсолютное доверие, готовность спрашивать о чём угодно, не боясь показаться глупым. В Аль-Шаире омега не знал, что такое выбор, что такое свобода задавать вопросы, быть услышанным. Там его голос заглушали, а желания не имели значения. Теперь он был свободен — свободен спрашивать, учиться, удивляться, даже если его вопросы были такими наивными и откровенными, что Намджун иногда впадал в ступор. Джин не знал границ в таких темах, не понимал, какие вопросы считаются личными, потому что для него всё было новым, всё было открытием. И альфа любил это — любил, что его жаворонок доверяет ему так сильно, что не боится задавать вопросы, которые другие постеснялись бы озвучить. Это было драгоценно. Весь Джин был драгоценным. Его жаворонок, его омега, его будущее.

***

Время за предсвадебными хлопотами летело незаметно, уносилось в небо вместе с лепестками сакуры. Каждый день был наполнен суетой, радостью, предвкушением. Локация для проведения свадьбы уже ждала, — роскошный отель на берегу моря, с террасой, открывающей вид на волны, что пенились под солнцем. Пляж, усыпанный мелким песком, казался продолжением неба, а шум моря, мягкий и ритмичный, словно пел колыбельную их будущему. Джин обсуждал с Чимином украшения: гирлянды из белых цветов, что должны были обрамлять арку, под которой они с Намджуном обменяются клятвами, тонкие ленты, что будут колыхаться на ветру, и свечи, чей свет добавит магии вечерней церемонии. Джин улыбался, чувствуя, как сердце сжимается от благодарности. Он видел, сколько души Чимин вкладывает в этот день, и это делало его ещё более особенным. Ханбок, подогнанный точно по его меркам, уже ждал своего часа, и омега иногда представлял, как наденет его, как ткань будет струиться по коже, как Намджун посмотрит на него — с той самой улыбкой, от которой мурашки бежали по телу, а руки дрожали от эмоций. Они проверяли список гостей, уточняли, кто точно приедет, связывались с каждым, чтобы убедиться, что всё в порядке. Намджун настоял на том, чтобы забронировать номера в отеле для всех гостей, чтобы никто не беспокоился о мелочах и тратах. — Это наш день, — сказал он однажды, глядя на Джина с нежностью. — И я хочу, чтобы он был комфортным для тех, кто разделит его с нами. Омега только кивнул, восхищаясь, как альфа заботится о каждом — не только о нём, но и о друзьях, семье, о тех, кого Джин ещё не знал. Гостей было немного, только самые близкие: семья, друзья. Омега доверял выбору Намджуна, зная, что эти люди — часть его мира, а значит, скоро станут и частью мира Джина. Локация была почти готова. Организаторы в отеле работали не покладая рук, согласовывая с Чимином последние детали: расположение столов, декорации, расписание церемонии. Джин наблюдал, как омега с неиссякаемой энергией обсуждает всё с фотографом и видеографом — парой, альфой и омегой, которые были женаты уже много лет. Их бизнес, съёмка мероприятий, был их страстью, и Джин заметил, как они переглядывались, обмениваясь понимающими улыбками, когда говорили о том, как запечатлеют этот день. — Мы сделаем так, чтобы каждый момент остался с вами навсегда, — сказал омега, поправляя очки. Его альфа кивнул, добавив: — Особенно момент, когда вы увидите друг друга. Это всегда самое волшебное. Джин смущённо улыбнулся, представляя, как Намджун посмотрит на него в ханбоке, как его глаза загорятся, как он протянет руку. Эти мысли наполняли теплом, мурашками, и он чувствовал, как время ускользает, как две недели в Пусане пролетают, словно один вдох. Утро четырнадцатого апреля было ясным, тёплым, с лёгким морским бризом, что доносил аромат соли и сакуры. Омега посмотрел на экран телефона, где календарь показывал дату, и сердце ёкнуло — свадьба была через два дня. Он стоял у окна в доме Хансока, глядя на сад, где лепестки сакуры падали на траву, как розовый снег. Утренний свет пробивался сквозь ветви, рисуя золотые узоры на полу, и Джин чувствовал, как внутри всё поёт, парит от ожидания. Это было так не похоже на Аль-Шаир, на ту свадьбу, что была год назад. Тогда каждый день перед церемонией был пропитан страхом, болью, мыслью, что он, возможно, навсегда потеряет папу, что жизнь закончится в тот момент, когда он наденет белый никаб. Он и Минхо думали только об этом, держась за руки в темноте, шепча слова любви, которые могли стать последними. Теперь всё было иначе. Они с папой готовились к свадьбе вместе, смеялись, обсуждали детали, выбирали украшения. Минхо был рядом, с сияющими от счастья глазами, каких никогда не было раньше. Мысль о разлуке больше не терзала сердце. Чимин как-то упомянул, что после свадьбы молодожёны часто уезжают в путешествие — красивая традиция, о которой Джин раньше не знал. Может, они с Намджуном не увидятся с Минхо месяц, но это было не страшно. Они могли созвониться, написать, узнать, как дела, и омега знал, что папа в безопасности, в Сеуле, на своей родине, окружённый заботой. Это не вызывало тревоги, только лёгкую ностальгию, смешанную с радостью. Сердце было заполнено любовью — к Намджуну, к Минхо, к Чимину, к Чонгуку, к Хансоку, к каждому, кто вкладывал частичку себя в этот праздник. Джин чувствовал невероятную благодарность к этим людям, которые с такой тщательностью, с такой душой готовили его свадьбу. Сегодня должны были начать приезжать гости, заселяться в номера, которые забронировал Намджун. Джин улыбнулся, представляя, как всё пройдёт: арка, украшенная цветами, шум моря, закат, что окрасит небо в розовое и золотое, и Намджун, стоящий напротив, с кольцом в руке. Гости были отобраны с особой тщательностью — только самые близкие, самые родные. Некоторых Джин ещё не знал, но Намджун говорил, что они хорошие, что они почти семья. И омега ждал их, доверяя альфе, зная, что эти люди окажутся такими же тёплыми, как те, кто уже окружал его. Он спустился со второго этажа, окунувшись в уютную тишину дома. Стены с фотографиями дышали историей семьи. Вот Намджун, маленький, с серьёзными глазами, держит за руку Ханыля. Вот Чимин, смеющийся, с растрёпанными волосами, бежит по пляжу. Вот Хансок и Ханыль, молодые, влюблённые, стоят под сакурой, улыбки сияют ярче солнца. Каждая фотография была пропитана любовью, и Джин, глядя на них, чувствовал, как сердце переполняется теплом и трепетом. Этот дом был светлым, живым, как будто любовь, что жила в нём, никогда не угасала. В кухне его встретил Хансок с мягкой улыбкой. — Завтрак? — предложил он с заботой в голосе, и Джин невольно расслабился. Он робко кивнул, благодарно улыбнувшись, и сел за стол, где вскоре появились миски с рисом, омлетом, кимчи и лёгким супом мисо. Дома было тихо — все уехали встречать гостей, прибывающих из Сеула. Намджун не стал будить Джина, зная, как тот полюбил спать утром, и это до сих пор удивляло омегу. Даже спустя год с лишним жизни вместе, Джин не мог привыкнуть к этой заботе — к тому, что Намджун никогда ничего не требовал, не заставлял его подстраиваться, не будил ради того, чтобы омега проводил его. Всё, что делал альфа, было для комфорта Джина, для его счастья, и это было так ново, так ошеломляюще, что омега до сих пор иногда замирал, боясь, что это сон. Хансок сел напротив с мягкой улыбкой. — Последние дни, когда ты считаешься свободным омегой, — сказал он, голос был тёплым, с лёгкой насмешкой, но полной любви. Джин смущённо опустил взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. В глубине души он давно, с первого дня в Сеуле, считал Намджуна своим мужем. Для него никогда не было иначе — Намджун был его домом, его сердцем, его свободой. Свадьба была не просто церемонией, а официальным подтверждением того, что Джин выбрал сам. Его выбор, его любовь, его будущее. Хансок, заметив его смущение, улыбнулся ещё шире. — Ты счастлив, Джин? Омега кивнул, робкая улыбка стала увереннее. — Очень. Хансок откинулся на спинку стула, взгляд стал мягче. — Это самое главное, — сказал он. — Когда мы женились с Ханылем, мы оба хотели этот брак, были готовы к нему. Тот день… Он один из трёх самых счастливых в моей жизни. Джин невольно посмотрел на него, глаза расширились от любопытства. — Трёх? — переспросил он, тихим голосом, полным интереса. Хансок улыбнулся с лёгкой хитринкой, так похожей на улыбку Намджуна. — Первый — день, когда мы поженились с Ханылем. Второй — когда родился Намджун. Третий — когда родился Чимин. Голос дрожал от трепета, от любви, что не угасла даже спустя годы. Джин почувствовал, как глаза защипало от слёз. Слова, сказанные с такой искренностью и глубиной, были бесценными, как сокровище, что Хансок хранил в сердце. Джин невольно задумался, какой самый счастливый день был бы у него. В памяти всплыл момент, когда Минхо вернулся в Сеул, его глаза, полные слёз радости, объятия, что пахли домом. Потом — вечер, когда Джин впервые решился быть с Намджуном, ночь, полная тепла, доверия и любви, от которой щёки до сих пор заливал румянец. И, конечно, свадьба, что ждала их через два дня. Он был уверен, что этот день станет одним из самых счастливых, но как выбрать? Память оживала, и перед глазами замелькали другие моменты: свидания с Намджуном, когда они гуляли по набережной, держась за руки, вечера дома, когда они готовили ужин, смеялись, альфа учил его танцевать под тихую музыку. Поездка на Чеджу, где море было таким синим, а Намджун смотрел на него, как на чудо. Поцелуи, объятия, разговоры до рассвета. Каждый день с альфой был лучшим, каждый был пропитан любовью, трепетом, счастьем. Как можно было выбрать один? Они все были частью его сердца, частью его новой жизни, где не было пустыни, только море, сакура и любовь. А какой самый счастливый день назвал бы Намджун? Что для него было важнее всего? Омега не знал, но теперь отчаянно хотелось спросить, узнать, что альфа хранит в своём сердце. Он представил, как спросит его об этом — может, вечером, когда они будут лежать в постели, или после свадьбы, когда они останутся наедине, окружённые морем и звёздами. Эта мысль наполнила его теплом, и Джин улыбнулся, глядя на Хансока, который всё ещё смотрел на него с отцовской нежностью. — А ты думал, какой день будет самым счастливым для тебя? — спросил Хансок, словно прочитав его мысли. Омега замялся, его пальцы нервно теребили край салфетки. — Я… Не знаю, — признался он тихо. — С Намджуном каждый день счастливый. Альфа засмеялся. — Это и есть любовь, Джин, — сказал он. — Когда не можешь выбрать, потому что каждый момент с любимым человеком — лучший. Джин кивнул, чувствуя, как слова оседают в сердце, готовятся скоро расцвести. Он ел завтрак, слушая, как Хансок рассказывает о Пусане, о том, как они с Ханылем любили гулять по набережной, как мечтали, чтобы их дети росли у моря. Каждый рассказ был пропитан любовью, и омега чувствовал, как эта любовь становится частью его самого, как он вплетается в эту семью, в этот дом, в этот город. Через два дня он станет мужем Намджуна. Этот день станет началом новой главы — яркой, как закат над морем, вечной, как сакура в саду Хансока, бескрайней, как звёзды в ночном небе. Пусан просыпался медленно, словно нехотя раскрывая свои объятия новому дню. Утро заливало город тёплым, золотистым светом, что отражался в зеркальных фасадах высоток, превращая их в сияющие маяки. Стрелки часов приближались к десяти, и вторник в Пусане дышал своей привычной, но такой живой энергией. Широкие улицы, обрамлённые деревьями и аккуратными клумбами, гудели от движения: машины, блестящие под солнцем, скользили по асфальту, их гул смешивался с далёким шумом моря, что доносился с побережья. Пешеходы спешили по тротуарам — кто-то в строгих костюмах, с чашками кофе в руках, торопился на работу, кто-то, наоборот, неспешно прогуливался, наслаждаясь утренней прохладой. Туристы с камерами любовались видами, а местные, привыкшие к красоте своего города, всё равно украдкой бросали взгляды на горизонт, где небо сливалось с водой. Высотки Пусана, устремлённые ввысь, переливались в утреннем свете, стёкла отражали облака, будто ловили небо в свои объятия. На набережной чайки кружили над волнами, крики, резкие и свободные, вплетались в мелодию города. Море, лениво накатывало на песок, а ветер, пропитанный солью и ароматом цветущей сакуры, касался лиц прохожих. Уличные кафе уже открывали свои террасы, и аромат свежесваренного кофе смешивался с запахом жареных булочек. Дети бежали в школу, их смех эхом отражался от стен, пожилые пары неспешно прогуливались по паркам, держась за руки, словно время для них остановилось. Пусан жил, пульсировал, каждое его мгновение было пропитано красотой, свободой, что всегда жила здесь. Вплеталась в сердца всех жителей, прорастала там счастьем и радостью. В аэропорту царила другая атмосфера — шумная, но упорядоченная. Зал прилёта был полон людей: кто-то, нервно поглядывая на табло, ждал своего рейса, кто-то, только что ступив на землю Пусана, торопился к выходу, разговаривая по телефону или проверяя чемоданы. Семьи обнимались, друзья махали руками, а таксисты у входа лениво переговаривались, ожидая новых пассажиров. Сквозь стеклянные стены аэропорта лился тот же золотистый свет, отражался в глазах людей, добавляя их лицам тепла. Минхо стоял рядом с Намджуном и Чимином, слегка нервничая, но стараясь не показывать этого. Пальцы теребили край лёгкой куртки, взгляд метался по толпе, выискивая знакомое лицо. Намджун, как всегда, был спокоен, его присутствие действовало умиротворяюще, но волнение всё равно сохранялось. Чимин, напротив, не мог стоять на месте — его розовые волосы мелькали, пока он подпрыгивал от нетерпения, то и дело выглядывая в толпу. — Они уже должны были выйти! — голос омеги дрожал от возбуждения. Намджун улыбнулся, положив руку на плечо брата, чтобы тот немного успокоился. — Скоро, Чимин. Рейс только что приземлился. Минхо молчал, но уголки губ дрогнули вверх. Утром, когда Намджун предложил поехать в аэропорт, чтобы встретить Хосока, Минхо почувствовал, как сердце сжалось от благодарности. Альфа словно знал, как сильно он соскучился за эти четыре недели в Пусане, как сильно ему хотелось увидеть Хосока, обнять его, вдохнуть знакомый аромат можжевельника. Омега согласился сразу, и теперь стоял рядом со всеми, предвкушая встречу. Когда двери зоны прилёта открылись и из них хлынул поток пассажиров, Минхо выпрямился, взгляд метнулся по лицам. Чимин, стоявший рядом, вдруг ахнул, его глаза загорелись, и он рванулся вперёд, заметив Юнги. Альфа, с его привычной лёгкой небрежностью, в чёрной толстовке и с рюкзаком через плечо, шёл в толпе, но его взгляд тут же нашёл Чимина. Омега с разбегу запрыгнул на него, и Юнги, еле успев подхватить его, засмеялся, обнимая крепко, словно боялся отпустить. — Минни, ты что, с ног меня собьёшь! — голос был полон тепла, когда он прижал омегу к себе, поцеловал с любовью, будто восполнял недели разлуки. Намджун, наблюдая за этой сценой, улыбнулся. Он знал, как сильно Чимин скучал по Юнги, как его энергия, обычно неудержимая, становилась ещё ярче рядом с альфой. Чимин, уткнувшись носом в шею Юнги, что-то шептал, смеясь, и тот, качая головой, отвечал, рука ласково гладила спину омеги. В этот же момент Минхо заметил Хосока, сердце пропустило удар. Альфа шёл с небольшой сумкой через плечо, в лёгкой куртке. Рядом с ним шагал Тэхён, его тёмные волосы слегка растрепались, а на губах играла лёгкая ухмылка. Хосок заметил Минхо почти сразу, глаза загорелись, и он ускорил шаг, пробираясь сквозь толпу. Омега, не сдержавшись, пошёл навстречу, чувствуя, как шум аэропорта, гул голосов, суета растворяются, оставляя только Хосока, его улыбку, его тепло. Толпа, что секунду назад казалась такой плотной, теперь не имела значения — присутствие альфы снимало любое напряжение, любую тревогу. Они встретились на полпути, и Хосок, бросив сумку на пол, прижал Минхо к себе, обнимая так крепко, что омега невольно выдохнул, утопая в этом тепле. Аромат можжевельника, свежий и такой родной, окутал его, и Минхо закрыл глаза, чувствуя, как месяц разлуки растворяется в этом мгновении. Пусан был прекрасен, но без Хосока он был будто неполным, как картина без последнего мазка. А теперь всё стало на свои места, звёзды сошлись, и Минхо ощущал себя целым, живым, свободным. Рядом раздался звонкий смех Чонгука, и Минхо, не отрываясь от Хосока, краем глаза заметил, как омега подбежал к Тэхёну. Обнял его, обвив руками шею, и альфа, с привычной уверенностью, подхватил его, притянув ближе. Поцеловал, а потом, наклонившись, что-то прошептал на ухо омеге, губы изогнулись в лукавой ухмылке. Чонгук засмеялся, его глаза искрились, и он ответил, игриво улыбаясь, слегка оттягивая волосы Тэхёна на затылке. Их лёгкая, но такая живая химия наполнила пространство вокруг теплом. Хосок отстранился, но руки всё ещё лежали на плечах омеги, и вдруг альфа удивлённо вытянул губы, его взгляд остановился на волосах Минхо. — Минхо… — начал он, пальцы осторожно коснулись прядей, что теперь отливали глубоким винным цветом в лучах солнца. — Это что? Омега смущённо улыбнулся, вспоминая, как неделю назад решился зайти в салон в Пусане и покрасить волосы. Привычные чёрные локоны теперь сияли багряным, как закат над морем, и это изменение, хоть и небольшое, было для него важным. Он хотел чего-то нового, особенно перед свадьбой Джина, хотел почувствовать себя чуть смелее, чуть ярче. Хосок, не отрывая взгляда, мягко провёл пальцами по прядям, и Минхо почувствовал, как щёки заливает жар. Альфа улыбнулся, глаза искрились восхищением. — Ты теперь настоящий феникс, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, столько гордости, что Минхо не смог сдержать улыбку. Это сравнение всегда вызывало в нём радость, лёгкий трепет. Хосок называл его так с самого начала, с первых месяцев их знакомства, и каждый раз это напоминало омеге о его силе, о том, что он прошёл через ад и не сломался. Его похитили в девятнадцать, когда жизнь только начиналась, когда он был лишь ребёнком, полным мечтаний. Двадцать лет пустыни, боли, унижений, жизни, что была больше похожа на рабство. Но он выстоял. Он не просто выжил — он вернул себе свободу, свою душу. Смог передать свой свет сыну. И теперь, глядя в глаза Хосоку, чувствуя его тепло и поддержку, Минхо понимал, насколько невероятной была его сила. Он действительно был фениксом, возродившимся из пепла, и этот винный цвет волос, такой новый, такой смелый, был ещё одним шагом к тому, чтобы принять себя, полюбить себя заново. Хосок, видя эту улыбку, снова обнял его, на этот раз нежнее, и поцеловал в щёку, заставив Минхо смущённо засмеяться. С этим альфой всегда было так — комфортно, безопасно, светло. За десять месяцев общения, что было уже чуть больше, чем просто дружба, Хосок ни разу не нарушил своего обещания. Сказал, что будет ждать столько, сколько нужно, будет двигаться так медленно, как того захочет омега. И он держал слово. Не требовал, не намекал, не переступал границ. Просто был рядом — тёплый, открытый, готовый поддержать, но никогда не давил, не заставлял Минхо чувствовать себя обязанным. И в этой безопасности, в этом доверии омега начал ощущать, как в нём зарождается что-то новое — желание открыться, желание попробовать, желание, возможно, снова впустить в своё сердце любовь. Эта встреча после месяца разлуки была особенной. Она не походила на встречу друзей, даже самых близких. В ней было что-то большее, что-то, что заставляло сердце биться быстрее, что наполняло теплом, которого он не знал долгие годы. Он смотрел на Хосока, на его улыбку, на глаза, что сияли, как море под солнцем, и думал, что, возможно, скоро он будет готов сделать шаг навстречу. Не сейчас, но скоро. Потому что с этим альфой он чувствовал себя не просто фениксом, возродившимся из пепла, но и человеком, который вновь научится жить. Мечтать. И любить.

***

Время близилось к пяти часам вечера, и солнце окутывало Пусан золотистым покрывалом. Ласкало город мягкими лучами, отражаясь в зеркальных окнах высоток и рассыпая блики на морских волнах. Улицы гудели жизнью: машины скользили по широким проспектам, пешеходы, от туристов с яркими рюкзаками до местных жителей с пакетами свежих морепродуктов, создавали живую мозаику города. Ветер, пропитанный солью и ароматом цветов, кружил над набережной, донося крики чаек и шёпот моря, всегда было здесь. Унося все волнения, забирая страхи, даря взамен лишь свободу. Каждый, кто оказывался в объятиях города, чувствовал себя частью этой гармонии. В доме Хансока царила мягкая, уютная тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом расчёски, которой Минхо перебирал сиреневые пряди волос Джина. Омега сидел перед зеркалом, взгляд был задумчив, почти мечтателен, пока он разглядывал своё отражение. Минхо, стоя за его спиной, смотрел на сына с нежной улыбкой, пальцы осторожно скользили по мягким локонам, распутывая их с любовью. Джин был необычно тих, его мысли витали где-то между предстоящим вечером и тем, что ждало его через два дня — свадьбой с Намджуном. Минхо понимал, что для его сына, выросшего вдали от корейских традиций, вечер омег — особое событие, символизирующее прощание со свободной жизнью и переход к браку, — был чем-то новым, почти мистическим. Он пытался объяснить это простыми словами, рассказывая, как вечер омег и вечер альф создали, чтобы подарить влюблённым радость, смех, незабываемые воспоминания перед началом семейной жизни. — Это как ритуал, Джинни, — говорил Минхо, голос был мягким, почти шёпот. — Вечер только для тебя, для твоей души. Чимин и Чонгук сделают всё, чтобы ты запомнил его навсегда. Джин кивнул, губы дрогнули в лёгкой улыбке, но в глазах всё ещё читалась задумчивость. Он доверял друзьям, знал, что они вложат в этот вечер всё своё тепло и энергию, но не мог не думать о том, какие сюрпризы они приготовили. Минхо закончил расчёсывать волосы, нежно погладил плечи сына, чувствуя, как под пальцами дрожат его мышцы — от волнения, от предвкушения. — Пусть этот вечер будет самым лучшим для тебя, — произнёс Минхо тихо, голос дрожал от нежности, омега вкладывал в эти слова всё своё сердце, всю бесконечную любовь. Джин повернулся, глаза заблестели, и он улыбнулся шире, чувствуя, как слова папы окутывают его, успокаивают волнения. Минхо проводил его до машины, где ждал Намджун. Альфа, одетый в лёгкую рубашку, открыл дверь для Джина, его взгляд был полон нежности, и Минхо невольно улыбнулся, наблюдая за ними. Машина мягко тронулась, и вскоре они уже ехали по улицам Пусана, вдоль широких проспектов, где деревья качались на ветру, а вывески кафе и магазинов сверкали в лучах вечернего солнца. Подъехав к отелю — величественному зданию, возвышающемуся на берегу моря, они вышли их автомобиля. Отель был воплощением элегантности: фасад из белого камня и стекла сиял в лучах солнца, отражая небо и море. Вокруг раскинулся ухоженный сад, где стройные сосны соседствовали с цветущими магнолиями, белые лепестки падали на траву, как первый снег.. Внутри встретил просторный холл. Мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал свет хрустальных люстр, что свисали с высокого потолка. Стены, мягкого кремового цвета, украшали абстрактные картины в золотых рамах, добавляя утончённости. Диваны и кресла из тёмной кожи располагались у панорамных окон с видом на море, и золото заката, заливало холл тёплым сиянием. Каждая деталь была продумана, чтобы создать ощущение уюта и величия. Намджун повёл омегу к лифту, и они поднялись на пятнадцатый этаж. Мягкий ковёр заглушал шаги, и вскоре они остановились перед дверью номера. Альфа коротко постучал, и, спустя пару секунд дверь приоткрылась, из неё выглянул Чимин. Розовые волосы подпрыгнули от резкого движения, а глаза сузились, когда он увидел брата. — Иди отсюда! — возмущённо выпалил Чимин, махнув рукой, словно отгоняя альфу. — Это вечер омег, тебе сюда нельзя! Намджун закатил глаза, но отступил на шаг, не сдерживая улыбки. Чимин тут же схватил Джина за руку и затащил внутрь, но, прежде чем закрыть дверь, снова высунулся, грозно глядя на альфу. — Иди, иди! — повторил он, и Намджун, подавив смех, поднял руки в жесте капитуляции. Плечи затряслись от сдерживаемого хохота, когда он пошёл по коридору к лифту. Спускаясь на первый этаж, альфа думал о том, что приготовили омеги для Джина. Зная их характеры, он был уверен, что вечер будет полон сюрпризов, некоторые из которых, вероятно, заставят его жаворонка краснеть от смущения. Намджун улыбнулся, представляя, робкую улыбку и горящие щёки омеги. Ужасно хотелось увидеть это вживую — Джин в такие моменты выглядел так мило, что сердце замирало, — но альфа знал, что этот вечер только для омеги, его праздник, и он должен быть идеальным. Время перевалило за шесть вечера, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая город в розовые тона. Закат был ещё через час, но свет уже стал мягче, идеально подходя для фотографий, что делали туристы на набережной. Минхо стоял на пирсе, выступающем над морем, слушая, как волны плещутся о камни, как крики чаек гармонично вплетаются в этот шум. Винные волосы, слегка растрёпанные ветром, отливали багряным в лучах заката, и омега чувствовал себя частью этого момента. Хосок стоял чуть позади, хвойный аромат смешивался с солёным морским бризом, окутывал Минхо, словно кокон бесконечной защиты. Альфа шагнул ближе, рука осторожно коснулась пальцев Минхо, словно спрашивая разрешения, как было всегда. Омега ответил лёгким сжатием, повернувшись с мягкой улыбкой. Хосок смотрел на него несколько минут молча, взгляд скользил по лицу Минхо, по светлой коже, на которую падали золотые лучи, по открытой шее, где тонкие ключицы выглядывали из-под ворота рубашки. — Ты изменился за этот месяц, — сказал Хосок тихо, голос был глубоким, мягким, словно он боялся разрушить это мгновение. — Выглядишь таким свободным, словно море — твоё место силы. Минхо улыбнулся, взгляд устремился к горизонту, где волны сливались с золотом заката. Он действительно чувствовал себя иначе. Сеул был прекрасен, он любил его всей душой, но Пусан был особенным — городом, душа которого резонировала с чем-то глубоким внутри. Море, сакура, крики чаек, тёплый ветер — всё было словно отражение его новой свободы, его настоящего возрождения. — Я действительно чувствую себя свободно, — ответил омега почти шёпотом. — Спасибо, Хосок, за всё. Альфа лишь улыбнулся, большой палец мягко погладил кожу на руке Минхо. Он часто слышал слова благодарности от омеги, но они никогда не были ему нужны. Хосок делал это не ради похвалы, не ради выгоды, а потому что любил, потому что хотел видеть Минхо счастливым. Его улыбка, свет в его глазах, его свобода — были лучшей наградой. Хосок смотрел на Минхо, на его чистую кожу, на которой не было метки, и думал, что в законах Аль-Шаира, при всей их жестокости и бесчеловечности, было одно странное преимущество: альфы редко ставили метки, считая их чем-то ненужным, грязным. Омеги там были собственностью, вещами, и метка означала бы, что они что-то значит для альфы. Но в Аль-Шаире ни один омега ничего не значил. И поэтому кожа Минхо осталась нетронутой за двадцать лет, чистой, как полотно, и это делало её ещё прекраснее в глазах Хосока. Стоя на пирсе, он смотрел на Минхо, на его тёплый взгляд, в котором отражалось солнце, словно соединяясь с внутренним светом омеги. — Есть новости, — вновь заговорил Хосок, и омега повернулся к нему, глаза расширились от любопытства. — Последние виновные в твоём деле, офицеры, которые прекратили расследование, понесут ответственность. Их имена скоро назовут публично. Те, кто ещё работает, будут уволены. Они не заслуживают называться полицейскими. Минхо слушал, чувствуя, как внутри нарастает трепет. Ибрагима, альфу, что организовал попытку его похищения в июне прошлого года, выследил Интерпол. Халид в тюрьме на всю жизнь. Сердце сжалось от осознания, сколько Хосок сделал для него — без просьб, без намёков, просто потому, что считал это правильным. Альфа боролся за справедливость, за него, за его покой, и делал это с такой искренностью, что Минхо чувствовал себя ошеломлённым. Он никогда не встречал такого альфу — разве что Намджуна и Хансока… Но Хосок был особенным, его забота была как море: глубокой, всеобъемлющей, бесконечной. Омега улыбнулся, глаза заблестели от слёз благодарности. Он шагнул ближе и, чуть поднявшись на цыпочки, обнял Хосока за шею. Альфа тут же прижал его к себе в ответ, руки легли на талию, на спину, мягко поглаживая кожу через куртку. Минхо чувствовал тепло, нежность, любовь, что росла внутри, как цветок, распускающийся под солнцем. Он отстранился лишь немного, чтобы заглянуть в глаза Хосока. И в это мгновение в них искрилась бесконечная преданность, почти осязаемая искренность. Сердце дрогнуло. Омега видел каждую эмоцию — любовь, терпение, тепло, — как открытую книгу, и чувствовал, как его собственные чувства, робкие, но всё более смелые, отвечают на эту нежность. Хосок дарил ему свою заботу почти десять месяцев после признания, ничего не требуя взамен, просто потому, что хотел быть рядом. Его присутствие было как маяк в неутихающей буре прошлого — надёжным, тёплым, неизменным. Зовя к себе, в тихую гавань, где можно выдохнуть, отпустить все страхи, вновь стать собой настоящим. Омега знал, что Хосок ждал бы его годами, десятилетиями, если нужно, никогда не переступая границ, не торопя, не заставляя чувствовать себя обязанным. Эта уверенность, эта абсолютная безопасность, что альфа создавал вокруг него, были как крылья, подарившие Минхо смелость взлететь. Он медленно приблизился к лицу Хосока, винные волосы трепал ветер. В глазах альфы мелькнул лёгкий вопрос, но Минхо не дал себе времени на сомнения. Пока чувства горели, пока закат заливал пирс золотом, пока чайки пели над морем, а ветер уносил все мысли вместе с пеной волн, он подался вперёд и невесомо коснулся губ Хосока своими. Не глубокий поцелуй, лишь лёгкое, почти трепетное прикосновение, но оно взорвало фейерверки внутри. Минхо почувствовал, как тело парит над облаками, будто каждая клеточка его ожила, вдохнув этот момент. Пальцы, всё ещё лежавшие на шее Хосока, слегка задрожали, а сердце забилось быстрее, отзываясь на тепло альфы, на его аромат, что смешивался с морским бризом. Хосок распахнул глаза, руки, крепко сжимавшие Минхо в объятиях, на мгновение замерли. Во взгляде читался немой вопрос, полный осторожности и благоговения, будто он искал подтверждения, что это было не порывом эмоций, а осмысленным решением, шагом, который Минхо сделал сам. Омега смущённо отвернулся, чувствуя, как щёки заливает жар, но затем собрался с духом. Губы дрогнули в робкой улыбке, когда он тихо, почти шёпотом, произнёс: — Кажется, я готов попробовать. В глазах напротив вспыхнуло счастье — искреннее, яркое, как звезда, которая загорается в вечернем небе. Лицо альфы озарила широкая улыбка, такая открытая, живая, что Минхо невольно поднял уголки губ в ответ, чувствуя, щемящую нежность в груди. Хосок притянул его ближе, ладони мягко легли на талию омеги, и он наклонился, нежно коснувшись губ Минхо своими. Глубже, смелее, но всё также бережно, словно альфа держал в руках самое редчайшее сокровище мира. Минхо неуверенно ответил, пальцы слегка сжали ткань рубашки альфы, а губы, робко следуя за ним, открывали новую, неизведанную территорию чувств. Это был второй поцелуй в жизни Минхо. Первый, ещё в старших классах, был мимолётным, почти детским, с кем-то, чьё лицо и имя давно стёрлись из памяти, оставив лишь смутное воспоминание о неловком моменте. Но этот поцелуй, с Хосоком, был первым настоящим — глубоким, полным эмоций, что переполняли сердце, как волны, накатывающие на берег. Он чувствовал тепло губ альфы, лёгкую дрожь в своих пальцах, аромат можжевельника, солёный бриз, и руки, что держали его так, словно он был самым ценным, самым желанным и любимым в мире. Внутри всё больше расцветала смелость, готовность открыть своё сердце, довериться, полюбить. Время, что когда-то убегало сквозь пальцы, ускользая в пустыне боли и утрат, теперь замедлилось, стало осязаемым, тёплым, живым. Он был здесь, на пирсе Пусана, с Хосоком, под золотым закатом Кореи, и его жизнь продолжалась. Он не был потерян, не был сломлен. Его душа, как феникс, возродилась из пепла, сияла, отражая сияние его новой реальности. Впереди было так много — моментов счастья, улыбок, новых начал, и омега чувствовал, что готов к ним. С Хосоком он верил, что из этого шага может выйти что-то невероятно прекрасное — как море, что не знало границ, как закат, что всегда обещал новый день.

***

Джин шагнул в просторную гостиную номера, забронированного для вечера омег, и замер, поражённый красотой, что открылась перед ним. Панорамные окна, занимавшие целую стену, открывали вид на море, где закатное солнце рассыпало золотые и розовые блики по волнам, превращая горизонт в магическую картину. Комната была украшена воздушными шарами пастельных тонов — белые, кремовые, нежно-розовые — они парили под потолком, ленты слегка качались от лёгкого бриза, проникающего через приоткрытое окно. Букеты нежных пионов, роз и лилий — стояли в хрустальных вазах на каждом столике, аромат смешивался с солёным запахом моря, создавая утончённую гармонию. Тут и там горели свечи в стеклянных подсвечниках, пламя отражалось в зеркальных поверхностях, добавляя комнате уюта и магии. Тихая музыка, едва слышная, лилась из скрытых колонок — спокойная, мелодичная, с мягкими фортепианными аккордами, что расслабляли тело и душу, словно приглашая раствориться в этом мгновении. В центре комнаты, у низкого стеклянного столика, был устроен уютный уголок: мягкие подушки пастельных оттенков лежали на полу, сам столик был заполнен закусками. Миниатюрные канапе с лососем и сливочным сыром, тарталетки с креветками и авокадо, свежие фрукты, уложенные в виде цветка, и маленькие пирожные с кремом, украшенные ягодами, — всё выглядело так аппетитно, что Джин невольно сглотнул. Он повернулся к Чимину и Чонгуку, глаза блестели от удивления и благодарности. — Вы… это всё для меня? — голос дрогнул. Чимин, стоявший рядом, мягко подтолкнул его вперёд, улыбка была такой яркой, что, казалось, могла осветить всю комнату. — Конечно, для тебя, — голос звенел от энтузиазма. — Это твой вечер, Джи-Джи. Мы хотели, чтобы он был идеальным. Омега усадил Джина на одну из подушек, и тот, всё ещё оглядываясь, пытался осознать, сколько труда и любви было вложено в этот вечер. Чонгук подошёл к столику, держа в руках бутылку вина — элегантная, с тёмным стеклом и золотистой этикеткой. Джин, заметив бутылку, слегка нахмурился, пальцы невольно сжались. Он не ожидал, что сегодня будет алкоголь. Конечно, он пробовал вино с Намджуном — в ресторанах, где они заказывали бокалы с ароматным, мягким напитком, который приятно согревал, дома, где альфа давал ему попробовать тёмное вино в бокале. Но Джин не был человеком, который часто пил. Воспоминания о Халиде, от которого часто пахло резким, противным запахом алкоголя, до сих пор вызывали в нём лёгкое отторжение. Вино, что выбирал Намджун, было другим — утончённым, с ягодными и цветочными нотами, но всё равно омега пил его редко и всегда немного. Чонгук, ловко выкрутил пробку с едва слышимым хлопком, заметил лёгкое напряжение на лице Джина. Он улыбнулся, произнёс с лёгкостью: — Не переживай, Джин. Это не для того, чтобы напиться. Всего пара глотков, для атмосферы и расслабления. Чимин, сидевший рядом, кивнул, рука мягко коснулась плеча Джина. — Мы знаем, что ты не фанат алкоголя, — добавил он, его голос был мягким, успокаивающим. — Но это вино особенное. Чонгук полдня изучал сорта, чтобы выбрать идеальное. Попробуй, тебе понравится. Джин посмотрел на них, чувствуя, как сомнения растворяются в их искренности и заботе. Он доверял этим омегам, как родным. Папа говорил ему, чтобы он был осторожен, особенно с алкоголем, в незнакомой компании, но здесь, с друзьями, омега чувствовал себя в полной безопасности. Их забота, их желание сделать этот вечер незабываемым были такими очевидными, что он не мог не улыбнуться. — Хорошо, — тихо сказал он чуть смущённым голосом. Чонгук разлил вино по трём бокалам, и напиток заиграл в свете свечей рубиновым оттенком. Джин взял свой бокал, поднёс его к лицу и вдохнул аромат. Тут же его окутала целая симфония запахов: спелая вишня, сладкая малина, сочная клубника и терпкая красная смородина создавали яркий, ягодный букет, будто он стоял в саду, где только что собрали корзину свежих плодов. Сквозь эти ноты пробивался мягкий аромат влажной земли, добавляя глубину, как воспоминание о прогулке после дождя. А где-то на краю, едва уловимый, вплетался цветочный шёпот — нежный, как лепестки роз, сорванные на рассвете. Омега невольно прикрыл глаза, вдыхая этот аромат, позволяя себе наполниться его лёгкостью, словно перенестись в другой мир. Чимин, заметив его реакцию, широко улыбнулся. — Попробуй, — сказал он, его голос был полон предвкушения. — Обещаю, оно такое же вкусное, как пахнет. Джин сделал осторожный глоток, совсем маленький, и удивлённо распахнул глаза. Вкус был невероятно мягким, почти бархатным, с яркими ягодными нотами, что танцевали на языке. Лёгкая кислинка, как намёк на цитрус, освежала, а за ней следовало что-то ещё — загадочное, чуть пряное, что ускользало, заставляя хотеть попробовать ещё. Подняв взгляд на омег, которые смотрели с ожиданием, Джин, чуть смущённо улыбнувшись, сказал: — Это… очень вкусно. Чимин тут же просиял, улыбка стала ещё шире, словно он ждал именно этих слов. — Я же говорил! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Гуки его так долго выбирал, изучал сорта, пробовал, чуть ли не с виноделами консультировался! Мы очень надеялись, что тебе понравится. Чонгук, сидевший напротив, слегка закатил глаза от похвалы, но его глаза искрились гордостью. — Ну, я просто хотел, чтобы всё было идеально, — сказал он, пожав плечами, но улыбка выдавала, как много это значило для него. Джину всё ещё было непривычно, что ради него так стараются — украшают комнату, выбирают вино, готовят закуски, продумывают каждую деталь только для того, чтобы он чувствовал себя особенным. Вечер, номер, забота — всё было для него одного, и от этого сердце сжималось от благодарности и смущения. Он опустил взгляд на бокал, всё ещё ощущая на языке вкус вина, и подумал, что этот момент — один из тех, что он точно запомнит навсегда. Омеги сели рядом, устроившись на подушках, и подняли бокалы. Чимин, глядя на Джина, улыбнулся, глаза блестели от эмоций. Чуть откашлявшись, он заговорил мягким, но торжественным голосом: — Знаешь, Джи-Джи, когда я впервые тебя увидел, в тот день, в аэропорту, ты был словно запертая птица в клетке. Такой красивый, но в глазах страх. И всё же я уже тогда увидел в тебе что-то особенное — свободу, что жила внутри. А теперь… — омега на мгновение замолчал, голос дрогнул, — теперь ты полностью освободился. Прошлое ушло. Твоя жизнь теперь другая, она полностью твоя. И я желаю тебе быть счастливым всю жизнь, чтобы у вас с Намджуном была самая прекрасная семья, чтобы он всегда относился к тебе как к сокровищу, как делает это сейчас. Джин почувствовал, как щёки заливает жар, глаза заблестели от слёз, но он улыбнулся, тронутый этими словами. Чимин поднял бокал, и Джин с Чонгуком последовали его примеру. Они чокнулись, стекло звякнуло, и каждый сделал небольшой глоток, позволяя вину усилить этот момент. Джин чувствовал, как тепло от слов Чимина смешивается с теплом напитка, наполняя сердце благодарностью. Затем заговорил Чонгук. Он смотрел на омегу с мягкой улыбкой, голос был спокойным, но полным искренной радости. — Я не знаю тебя так долго, как Чимин, — начал он, — но ещё работая над делом твоего папы, я понял, какая у тебя сила внутри. Ты унаследовал это от него — не только внешность, но и характер, стойкость, твою невероятную личность. Ты прошёл через столько, но не сломался, и это… это вдохновляет. Больше, чем ты можешь себе представить. — Чонгук улыбнулся шире. — Я хочу, чтобы ты поверил в себя ещё сильнее, потому что твоя сила только начинает раскрываться. Я вижу это, и знаю, что ты можешь ещё больше. За твою новую жизнь, Джин. Она будет самой лучшей. Бокалы вновь поднялись, раздался звон, взгляды встретились, полные тепла и поддержки. Джин сделал ещё один глоток, чувствуя, как вкус вина — ягодный, с лёгкой кислинкой — становится частью этого мгновения, частью слов и пожеланий. Волны за окном превратились в жидкое золото, чайки летали высоко над морем. Этот вечер был словно символом его новой жизни. Где он свободен, любим и окружён людьми, которые верят в него больше, чем он сам иногда верит в себя. Чимин, не давая тишине затянуться, хлопнул в ладоши и сказал с лукавой улыбкой: — Ну что, Джи-Джи, это только начало! У нас ещё куча планов на вечер. Чонгук подмигнул, подливая ещё немного вина в их бокалы. — Главное, расслабься и наслаждайся. Это твой вечер, а мы сделаем всё, чтобы он был незабываемым. Закуски убывали за разговорами, закат начал раскрашивать небо багрянцем и пурпуром. Чимин, с энтузиазмом жестикулируя, рассказывал о предстоящей свадьбе, его глаза сияли от предвкушения. — В день свадьбы вы встретитесь только на церемонии, — голос омеги был полон решимости. — Не раньше! Я лично прослежу, чтобы вы не увидели друг друга. Всё будет идеально: ты — весь такой красивый, в ханбоке, с цветами, а Намджун будет ждать тебя, в предвкушении. Это будет идеальный момент, Джи-Джи, поверь! Джин улыбнулся, щёки потеплели. Мысль о том, что он увидит Намджуна только на церемонии, вызывала трепет — смесь волнения и радости. Чонгук, сидя напротив, подхватил: — О, Минни уже целый план составил , как держать вас подальше друг от друга. Он даже тайные коды придумал, чтобы впускать к тебе только разрешённых. Чимин шутливо толкнул Чонгука в плечо, и они оба засмеялись. Джин смотрел на них, чувствуя, как время летит незаметно, унося с собой последние лучи солнца. За окном море отражало закат, превращаясь в зеркало, где небо и вода сливались в одно целое. Музыка, всё такая же мягкая и ненавязчивая, плела свою мелодию, а аромат цветов и свечей окутывал пространство, делая его почти магическим. Чимин вдруг встал, глаза загорелись озорным блеском. — Джи-Джи, поднимайся! — он хлопнул в ладоши. — У нас запланировано кое-что особенное, чтобы ты запомнил этот вечер как настоящий переход к замужней жизни. Будет интересно, обещаю! Омега, вопросительно глядя на Чимина, медленно поднялся, чувствуя лёгкий укол любопытства, смешанного с тревогой. Такая улыбка — хитрая, с лукавой искоркой — не предвещала ничего хорошего. Он знал этих двоих: их "сюрпризы" обычно заканчивались тем, что Джин краснел до корней волос, пытаясь справиться с волной смущения. Но отказаться было невозможно — их энергия и забота были такими искренними, что омега послушно пошёл за Чимином, бросив взгляд на Чонгука, который подмигнул ему. Они прошли в спальню — такую же просторную, как и гостиная, с высокими окнами, через которые лился закатный свет, окрашивая комнату в тёплые тона. Кровать, застеленная белоснежным бельём, была усыпана лепестками цветов — розовыми, красными, сиреневыми. На тумбочках горели свечи, пламя отражалось в зеркале на стене, добавляя атмосферу уюта и интимности. Аромат пионов, роз и жасмина смешивался с лёгким запахом ванили от свечей. Время замедлилось, позволяя каждому мгновению растянуться. Чимин кивнул на кровать, улыбка стала ещё шире. — Ложись, Джи-Джи. Омега замер, взгляд метнулся от Чимина к Чонгуку, который стоял чуть поодаль, держа в руках небольшую бутылочку с маслом, от которой исходил тонкий цветочный аромат. Он доверял им, но хитрые улыбки и игривые взгляды вызывали лёгкое беспокойство. Омеги были мастерами устраивать что-то, от чего Джин неизменно смущался — будь то неожиданные вопросы, шутки или игры, которые заставляли чувствовать себя уязвимым. Он глубоко вдохнул, собирая смелость, и спросил: — Что… что вы задумали? Чимин покачал головой, указал на кровать. — Ложись, не бойся. Мы просто хотим тебя расслабить, чтобы вечер был идеальным. Джин, всё ещё колеблясь, опустился на кровать, чувствуя мягкость белья и лёгкий аромат лепестков, что окружали его. На нём была лёгкая пижама — шёлковая, кремового цвета, в которую он переоделся, чтобы вечер прошёл в уютной обстановке. Он лёг, сердце билось чуть быстрее, пока он пытался угадать, что сейчас произойдёт. Ухмылки Чимина и взгляды Чонгука, которые он уже научился читать, обещали что-то смущающее, но в то же время Джин чувствовал любопытство. Это был не просто вечер с друзьями, а особое событие, часть традиции, которую он хотел прочувствовать, понять, стать её частью. Он собирал всю свою смелость, чтобы остаться в этом моменте, не убежать от смущения, не спрятаться за привычной робостью. Омеги сели ближе, и Джин невольно напрягся, не зная, чего ожидать. Чимин, заметив его лёгкий испуг, засмеялся, и этот мягкий звук подействовал успокаивающе. — Да не переживай, Джи-Джи, — он погладил плечо омеги. — Мы просто хотим сделать тебе массаж. Всё ещё не понятно, зачем был нужен массаж, но слова Чимина немного успокоили. По крайней мере, теперь понятно, чего ждать. — Перевернись на живот, — добавил Чимин, голос был тёплым, но с лёгкой ноткой нетерпения. Вздохнув, Джин устроился поудобнее, уткнувшись лицом в мягкую подушку, что пахла лавандой. Чонгук тем временем открыл бутылочку с маслом, и комната сильнее наполнилась ароматом цветов — розы, жасмина и лёгкой нотки сандала. — Гуки мне делает массаж, когда успевает, после долгих тренировок это ощущается особенно невероятно, — говорил Чимин полным восхищения голосом. — У него волшебные руки, Джи-Джи. Ты сейчас расслабишься так, что забудешь обо всём. Просто отпусти себя, наслаждайся. Джин выдохнул, пытаясь поверить, что это действительно будет приятно. Он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на музыке, на аромате, на мягкости постели. Но когда руки Чонгука приподняли край его пижамной рубашки, Джин вздрогнул, тело напряглось. Он не ожидал, что его будут раздевать, пусть только частично. Даже с Намджуном он иногда стеснялся, хотя любил их близость и моменты уединения. А здесь, перед двумя омегами, смущение сразу же накрыло с головой, словно волна. Чимин, заметив такую реакцию, рассмеялся. — Да ты чего, Джи-Джи? — сказал он, качая головой. — Чего мы там не видели? Всего лишь спина! Расслабься, всё нормально. Джин, покраснев, пробормотал что-то невнятное, но позволил Чонгуку снять верх пижамы, обнажив спину. Прохладный воздух коснулся кожи, но через пару секунд он почувствовал тёплые ладони Чонгука, которые медленно распределили ароматное масло по спине. Сначала в теле сохранялось напряжение, мышцы были скованы от стеснения, но с каждым движением рук Чонгука это напряжение начало растворяться. Его руки действительно были волшебными — сильные, но мягкие, они скользили по коже, разминая мышцы, снимая усталость, что Джин даже не осознавал. Он закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в ощущения: тепло рук, аромат масла, мягкую музыку, шёпот моря за окном. Сознание начало ускользать, унося его в пространство, где не было ни времени, ни тревог. Ароматы сливались в одну гармонию, постель, такая мягкая, казалась облаком, на котором он парил в небе над пенящимися волнами пусанского моря. Омега не заметил, как прикосновения Чонгука перешли на плечи, затем на руки, разминая кисти, расслабляя каждый сустав. Тело обмякло, стало невесомым, словно он растворялся в этом моменте. Когда руки переместились к бёдрам и ногам, продолжая разминать мышцы, Джин окончательно потерял связь с реальностью, погружённый в прострацию, где существовали только тепло, аромат и лёгкость. Он не сразу заметил, как начал издавать тихие, едва слышные звуки — лёгкое мурлыканье от удовольствия. Осознание пришло, когда Чонгук мягко засмеялся, его голос был игривым, с лукавой ноткой: — Приятно, да? Джин мгновенно залился краской, лицо вспыхнуло, и он уткнулся в подушку, пытаясь спрятаться. В этот момент в голове всплыло воспоминание о недавнем вечере, пару недель назад, когда он узнал от Намджуна, что Чонгуку нравятся не только альфы, но и омеги. Тогда эта информация удивила его, заставила задуматься, но он так и не решился расспросить подробнее у Чимина, стесняясь поднимать эту тему. А теперь, лёжа на кровати, под тёплыми руками Чонгука, эта мысль вернулась, усиливая смущение. Он представил, что Чонгук, возможно, был так же близок с другими омегами, и это заставило его щеки гореть ещё сильнее. Чонгук, почувствовав его напряжение, снова рассмеялся, руки продолжали мягко разминать мышцы. — Чего ты так смущаешься? — спросил он, его голос был тёплым, но с игривой насмешкой. — Расслабься, Джин, всё хорошо. Джин промычал что-то невнятное, уткнувшись глубже в подушку. Он не мог признаться, что его смущение вызвано не только массажем, но и этой внезапной мыслью о прошлом Чонгука. Чимин, сидя рядом, тоже рассмеялся, легко, заразительно. — Ой, Джи-Джи у нас всегда стеснительный! Когда Чонгук наконец закончил массаж, руки медленно отстранились, оставив на коже Джина лёгкое тепло и аромат масла. Омега выдохнул, чувствуя, как напряжение окончательно ушло, сменившись глубокой расслабленностью. — Ну как? — спросил Чимин, его глаза сияли. — Чувствуешь себя как на небесах? Джин кивнул, голос был тихим, но искренним: — Это… было правда очень приятно. Спасибо. Чонгук подмигнул, убирая бутылочку с маслом. Он ушёл в ванную, чтобы помыть руки после массажа, и Джин, взглянув на Чимина, сидевшего рядом на краю кровати, понял, что это идеальный момент. Вопрос, который мучил его последние две недели, вновь всплыл в голове. Сейчас или никогда. Собрав всю смелость, он повернулся к Чимину, щёки уже начали розоветь от одной мысли о том, что он собирается спросить. Понизив голос до шёпота, чтобы Чонгук точно не услышал из ванной, Джин произнёс: — Чимин… это правда, что Чонгуку нравятся омеги? Омега замер, брови удивлённо взлетели вверх, а затем на его лице появилась знакомая хитрая ухмылка. Он склонил голову набок, глаза заискрились любопытством. — Ну да, а что? — ответил он, голос был лёгким, но с лукавой ноткой, словно он уже предвкушал, куда приведёт этот разговор. Джин тут же отвёл взгляд, чувствуя, как жар заливает лицо. Он уставился на лепестки роз, лежавшие рядом, будто они могли спасти его от требовательного взгляда, который буквально прожигал его, ожидая объяснений. Чимин, не сдержавшись, наклонился чуть ближе. — Откуда ты это вообще узнал? — спросил он, явно наслаждаясь смущением омеги. — Давай, колись! Джин сглотнул, пальцы нервно теребили постельное бельё. Он не хотел выдавать источник, но под взглядом Чимина чувствовал себя загнанным в угол. — Ну… Намджун сказал, — пробормотал он, голос был едва слышен. — И мне просто… стало интересно, как это вообще. Чимин тихо рассмеялся, но этот звук был тёплым, без малейшего намёка на насмешку. Он откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел на Джина с мягкой улыбкой. — Да всё просто, Джи-Джи, — начал он, голос стал чуть серьёзнее, но всё ещё лёгким. — У Чонгука были отношения до Тэхёна, и да, он встречался с омегами. Он мне рассказывал, как ходил на свидания, как всё было. Это, знаешь… как любые другие отношения — те же чувства, те же эмоции. Просто вместо альфы — омега. Ничего сверхъестественного. Джин всё ещё смотрел с непониманием, брови слегка нахмурились. Для него отношения между альфой и омегой были чем-то привычным, естественным, с чёткой динамикой, где альфа чаще всего брал на себя ведущую роль. Но мысль об отношениях между двумя омегами или двумя альфами казалась ему… другой. Он задумчиво наклонил голову, пытаясь сформулировать свои мысли. — Но… разве это не странно? — спросил он тихо, его голос был полон искреннего любопытства. — Ну, в смысле… если двое омег или двое альф, это же… иначе? Чимин улыбнулся, глаза заблестели от удовольствия, словно он ждал этого вопроса. Он устроился поудобнее, подтянув колени к груди, и продолжил: — Всё просто, смотри. В отношениях альфы и омеги, альфа обычно ведущий. А в однополых парах часто нет чёткого "главного". Это самое основное различие. Но всё зависит от людей, от их характеров, от того, как они сами решают строить отношения. Бывает, что один всё равно берёт на себя больше инициативы, но это не правило, а просто… как складывается. Он на секунду замолчал, задумчиво глядя на Джина, а затем добавил: — Гук, когда встречался с омегами, чаще всего был ведущим. Он уверенный, у него сильная личность. Ему легко брать на себя инициативу, принимать решения. Джин слушал, чувствуя, как с каждым словом щёки становятся всё горячее. Он пытался представить, как это — отношения двух омег, где нет привычной динамики, но в то же время один из них, как Чонгук, может быть ведущим. Это было одновременно любопытно и так смущающе, что он невольно уткнулся взглядом в постель, стараясь не встречаться глазами с Чимином. Тот, заметив его реакцию, хитро прищурился. — А ты чего это вдруг спросил? — спросил Чимин, его голос был полон игривого любопытства. Джин покраснел ещё сильнее, лицо буквально пылало. Он отвернулся, уткнувшись носом в подушку, и пробормотал: — Ничего… просто интересно было. Чимин расхохотался, смех был звонким, заразительным. Легонько толкнул Джина в плечо, явно наслаждаясь его реакцией. — Да ладно тебе, не переживай! — сказал он, всё ещё посмеиваясь. — Гуки сейчас с Тэхёном, он тебя не тронет, не бойся. И компания омег всегда безопаснее большинства альф. Услышав это, Джин ещё глубже зарылся лицом в подушку, издавая приглушённый стон. Он не боялся Чонгука, вовсе нет, но слова Чимина, сказанные с такой лукавой интонацией, только усиливали стеснение. Омега, явно получая удовольствие от реакции Джина, наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота, словно собирался открыть секрет. — Знаешь, между нами говоря, у нас с Чонгуком тоже могло бы что-то быть, — сказал он, и Джин резко вскинул голову, глаза расширились от удивления. Чимин, заметив его шок, улыбнулся ещё шире. — Ну да, мы немного пробовали. Так, ради любопытства. Ничего серьёзного, просто… проверяли, как это. А потом Чонгук встретил Тэхёна, и мы остались просто друзьями. Джин смотрел на него, рот приоткрылся, но он не знал, что сказать. Мысль о том, что Чимин и Чонгук могли быть больше, чем друзьями, была для него такой неожиданной, что он чувствовал себя совершенно потерянным. Чимин, видя его реакцию, мягко улыбнулся, его голос стал серьёзнее. — Джи-Джи, всё, что происходит по взаимному согласию и нравится обоим — нормально, — тон был тёплым, успокаивающим. — Неважно, какой пол. Главное — чтобы было комфортно и чтобы было желание. Понимаешь? Омега медленно кивнул, всё ещё переваривая услышанное. Смущение никуда не делось, но слова звучали так искренне, так просто, что он начал чувствовать себя чуть спокойнее. Чимин, словно решив закрепить момент, вдруг улыбнулся ещё шире, его глаза загорелись озорным блеском. — И знаешь, мы тебе покажем, что можно интересного делать в постели, — сказал он, и Джин замер, глаза округлились от шока. Чимин, заметив его реакцию, тут же уточнил со смехом: — Не буквально! Мы про то, как сделать так, чтобы ты сиял на свадьбе и… на первой брачной ночи. Джин, всё ещё в шоке, закрыл лицо руками, издавая тихий писк. Щёки горели, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. — Я не могу об этом говорить! — выдавил он, дрожа от смущения. — Мне стыдно! Чимин рассмеялся и легко потрепал омегу по волосам, словно успокаивая. — Да ничего тут стыдного нет, Джи-Джи, — голос был мягким. — Это естественно. Омеги часто об этом говорят, делятся опытом, идеями. Это как… учиться новому, набираться уверенности. А потом пробовать с тем, кого любишь. Джин, всё ещё пряча лицо в ладонях, пробормотал что-то невнятное, но всё таки слова заставили его задуматься. Он знал, что Чимин прав — обсуждение таких вещей с близкими друзьями могло быть полезным, могло помочь ему чувствовать себя увереннее. Но сама мысль о том, чтобы говорить о чём-то настолько личном, была для него почти невыносимой. В этот момент вернулся Чонгук, на его лице сияла довольная улыбка. Чимин, увидев его, тут же просиял, а глаза снова загорелись хитринкой. — О, Джи-Джи, мы такое для тебя подготовили! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. Омега, всё ещё не оправившись от предыдущего разговора, снова закрыл лицо руками, уши покраснели. Кажется, этим вечером, он будет красным постоянно. Чонгук, заметив такую реакцию, рассмеялся тёплым, глубоким смехом. — Чего ты смущаешься, Джин? — спросил он, садясь на кровать рядом с Чимином. — Это всё для красоты, для твоей уверенности. Ты же делаешь это в первую очередь для себя, чтобы чувствовать себя раскрепощённо, чтобы быть звездой этого дня. А Намджун… он просто будет в шоке, в хорошем смысле. Приоткрыв глаза, омега взглянул на друзей через пальцы и почти прохныкал: — Разве это обязательно? Чимин и Чонгук переглянулись, а затем одновременно расхохотались, наполняя комнату теплом. Чимин, всё ещё посмеиваясь, наклонился к Джину, брови игриво приподнялись. — В смысле, обязательно? — переспросил он, его голос был полон притворного возмущения. — Джи-Джи, это твой праздник! Разве ты не хочешь чего-то особенного? Разве ты не хочешь, чтобы этот день — и ночь — запомнились навсегда? Чонгук кивнул, улыбка была мягкой, но с лёгкой насмешкой. — Это не просто свадьба, Джин. Это твой день. И ночь, — он сделал паузу, подмигнув, — тоже твоя. Может, она и не первая с Намджуном, но это будет первая официально, в браке. Разве ты не хочешь, чтобы всё было идеально? Джин вздохнул, чувствуя, как смущение борется с желанием научиться, чтобы сделать день свадьбы незабываемым. Он любил быть красивым для Намджуна, любил те моменты, когда они были наедине, когда он чувствовал себя особенным под взглядом альфы. Но обсуждать это с Чимином и Чонгуком, даже если они были ему как семья, было невероятно сложно. Их открытость, их лёгкость в разговорах о таких личных вещах всегда поражала, но в то же время заставляла хотеть тоже приблизиться к такой смелости. Он медленно опустил руки, взгляд был всё ещё робким, но внутри появилась решимость. — Хорошо, — тихо произнёс омега, голос дрожал, но был искренним. — Я… хочу, чтобы этот день был лучшим. И ночь тоже. Чимин и Чонгук переглянулись, их лица озарились одинаковыми довольными улыбками. Чимин вскочил, его энергия, казалось, могла осветить всю комнату. Джин, всё ещё ощущая тепло от массажа, набросил на плечи лёгкий шёлковый халат, который Чимин протянул ему. Ткань, невесомая и прохладная, скользила по коже, увлажнённой ароматным маслом, которое уже впиталось, оставив её мягкой, напитанной, словно после долгого ухода в спа. Тело было расслабленным, мышцы — податливыми, а лёгкий цветочный аромат, смешанный с нотками сандала, всё ещё витал вокруг, усиливая ощущение уюта. Он устроился на просторной двуспальной кровати, подтянув колени к груди, и поправил халат, чтобы тот прикрывал его посильнее — смущение всё ещё давало о себе знать, особенно после недавнего разговора. Рядом сели Чимин и Чонгук, их движения были лёгкими, непринуждёнными, словно они были в своей стихии. Они образовали небольшой круг, сидя друг напротив друга, и в этом кругу Джин чувствовал себя одновременно уязвимым и защищённым. Свечи отражались в их глазах, море за окном всё темнело, шум волн дарил спокойствие. Улыбка Чимина, с лёгкой хитринкой, обещала что-то интересное. Он посмотрел на Джина, глаза заискрились любопытством. — Джи-Джи, ты знаешь, как проходит свадьба после церемонии? Омега покачал головой, взгляд был робким, но полным интереса. Он правда не знал. Папа рассказывал ему лишь в общих чертах: после церемонии они с Намджуном будут наедине, и дальше всё зависит от них самих — как они захотят, так и проведут этот вечер. Джин доверял словам Минхо, но конкретики ему не хватало, и теперь, сидя с омегами, он чувствовал, как в нём просыпается любопытство. Что, если там есть какие-то традиции, которые можно соблюсти? Что, если есть способы сделать этот момент ещё более особенным? Он хотел узнать, почувствовать себя частью этого, впитать всё, что связано с его новой жизнью. Заметив его задумчивость, Чимин ухмыльнулся, потирая руки. — Значит, так, — начал он, полный энтузиазма. — После официальной церемонии вы с Джуном уйдёте в отель, в специальный номер для молодожёнов. Его оформят в праздничном стиле — цветы, свечи, лепестки на кровати, всё, как в романтических фильмах. Там начнётся ваш вечер наедине, ваша ночь, и утром вы проснётесь уже как супруги. — омега сделал паузу, глаза заблестели, когда он увидел, как щёки Джина начинают розоветь. — Это будет ваша первая брачная ночь. Джин отвёл взгляд, чувствуя, как волна смущения накрывает с головой. Он уставился на свои руки, теребя край халата, но в то же время сердце билось быстрее от предвкушения. Мысль о том, что их с Намджуном ждёт такой вечер — красивый, интимный, полный любви, — была одновременно волнующей и пугающей. Он хотел, чтобы всё было идеально, но не знал, как к этому подступиться. Словно прочитав его мысли, Чимин продолжил: — Это особенный момент, Джи-Джи. Мы с Гуки можем подсказать, как добавить немного магии. Чонгук, сидевший рядом, улыбнулся, взгляд был тёплым, но с лёгкой игривостью. Он наклонился чуть ближе. — Хочешь, мы покажем тебе кое-что, что сделает эту ночь ещё интереснее? Чтобы она не была похожа на ваши обычные ночи, и стала по-настоящему незабываемой? Омега смотрел со смесью смущения и любопытства. Он не знал, что ответить, но слова Чонгука задели что-то внутри. Да, их ночи с Намджуном были прекрасны, полны любви и нежности, но Джин всегда чувствовал, что всё решает Намджун. Это было естественно — Намджун был альфой, уверенным, заботливым, умным, и Джин доверял ему полностью. Но мысль о том, чтобы самому взять инициативу, сделать что-то для своего будущего мужа, подарить ему особенную ночь, была… заманчивой. Он молчал, но тишина была красноречивее слов. Чонгук, словно уловив его мысли. — Я так понимаю, обычно у вас всё идёт по одному сценарию, да? Намджун берёт всё в свои руки, а ты просто… следуешь за ним? Джин кивнул, почти незаметно, щёки пылали. Он не умел иначе. Намджун всегда знал, что делать, как сделать так, чтобы Джин чувствовал себя любимым, желанным. А сам омега… он просто растворялся в этих моментах, не задумываясь о том, чтобы что-то инициировать. Чонгук улыбнулся, взгляд был понимающим, без тени осуждения. — Мы можем научить тебя, показать, как взять часть в свои руки, — голос был уверенным, но не навязчивым. — Чтобы ты мог подарить Намджуну что-то новое, удивить его. Это не сложно, правда. Джин нахмурился, смущение боролось с любопытством. Идея была притягательной, но в то же время пугающей. Тихо, почти шёпотом, он произнёс: — Я хотел бы… но я ничего не умею. Чимин, сидевший рядом, тут же просиял, рука легла на плечо Джина, успокаивая. — Джи-Джи, не переживай! — воскликнул он с энтузиазмом. — Там нет ничего сложного. Мы тебе покажем, и ты поймёшь, что это проще, чем кажется. Главное — расслабиться и не думать, что это какой-то экзамен. Чонгук кивнул с мягкой, поддерживающей улыбкой. — Лучше показать, чем объяснять на словах, — сказал он, задумчиво глядя на Джина. — Ты просто смотри, запоминай, а потом попробуешь повторить. Это как с любым новым — сначала кажется сложно, но стоит начать, и всё получается. Чимин, не давая Джину времени на новые сомнения, наклонился ближе. — Здесь нет "правильно" или "неправильно", — голос был тёплым, обнимающим. — Это про любопытство, про то, чтобы узнавать новое и пробовать. Мы с Гуки поможем тебе. Не нужно бояться или напрягаться. Это просто… весело, интересно, приятно. Фокусируйся на этом, окей? Джин глубоко вдохнул, стараясь последовать совету. Он знал, что Чимин прав — страх, привычка всё контролировать, продумывать, мешали ему. Он всегда боялся сделать что-то не так, особенно с Намджуном. Его инициатива ограничивалась моментами, когда эмоции брали верх — когда он, не задумываясь, сжимал руки Намджуна, перебирал его волосы, прижимался ближе. Но это было неосознанно, спонтанно, под влиянием момента. Осознанно он никогда не решался на что-то новое, боясь, что сделает что-то неправильно, что альфе не понравится. — Когда ты берёшь инициативу, это не только тебе новый опыт, но и для альфы — огромное удовольствие. Ты можешь подарить ему те же чувства, что он дарит тебе. Это обмен. Ты делаешь что-то для него, он отвечает тебе, и в итоге вам обоим хорошо. — Чимин улыбнулся, заметив, как внимательно Джин слушает. — И не думай так много, Джи-Джи. Это не страшно, правда. Это сделает вашу близость богаче и разнообразнее. Потому что вы оба вкладываетесь, оба даёте и получаете. Будет баланс. Кивнув, Джин задумался. Внутри вспыхнула искорка решимости. Слова звучали так просто, так естественно, что его страх начал отступать. Чонгук, наблюдая за ним, заговорил снова, мягко, словно знал, как говорить так, чтобы люди чувствовали себя в безопасности. — Джин, скажи, чего ты боишься? — тон был осторожным, но искренним. — Чтобы взять инициативу, попробовать что-то новое с Намджуном? Омега отвёл взгляд, пальцы снова начали теребить край халата. Он чувствовал, как Чимин и Чонгук смотрят на него, но их взгляды были не осуждающими, а поддерживающими. Джин понимал внутри, что если хочет учиться, хочет расти, ему нужно быть честным — не только с ними, но и с собой. Собрав всю смелость, он прошептал: — Я боюсь… сделать что-то не так. Что ему не понравится. Что я… всё испорчу. Чимин улыбнулся, так тепло и понимающе, что Джин невольно расслабился. — Джи-Джи, этого не нужно бояться, — голос был мягким, успокаивающим. — Это не проверка. Это время с любимым человеком, где вы изучаете друг друга, делаете друг другу приятно. Ты не можешь знать заранее, что ему понравится, потому что все люди разные. Даже если ты прочитаешь миллион книг, это не даст тебе точного ответа. Нужно пробовать, спрашивать, разговаривать. И Джун тебе поможет, он же любит тебя. Слова приносили медленное успокоение, но в то же время пугали. Если всё так непредсказуемо, то как вообще начать? Как не стесняться завести разговор об этом?... — Не переживай, ДжиДжи, — рассмеялся Чимин, голос снова стал лёгким, игривым. — Мы начнём с простого. Сегодня покажем, расскажем, с чего можно стартовать. Самое сложное — решиться, довериться, и войти в уязвимость. А дальше будет проще, обещаю. Чонгук кивнул, подтверждая. — Самое простое — быть честным, — произнёс он серьёзно. — Скажи Намджуну, что тебе страшно, но ты хочешь попробовать что-то новое. Он тебя поддержит, я уверен. Будет подстраиваться под тебя, подсказывать, если нужно. Но для этого ты должен сказать ему, что хочешь попробовать иначе. И во время процесса, — Чонгук слегка улыбнулся, — не бойся спрашивать. Например, "можно я сделаю так?" или "тебе понравится, если я коснусь здесь?". Это делает моменты близости особенными. Вы не просто соединяетесь телами, вы поддерживаете друг друга, идёте в уязвимость вместе. Это… сближает на гораздо более глубоком уровне. Чимин, не давая времени на новые сомнения, добавил: — И знаешь, можно выпить вина для храбрости. Чуть-чуть, — он подчеркнул это, подняв палец. — Прям капельку, чтобы руки не дрожали и чтобы расслабиться. Чонгук кивнул, но тут же уточнил: — Только совсем немного. Не нужно напиваться, Джин. Просто чтобы снять напряжение, чтобы ты чувствовал себя свободнее. Омега смотрел на них, чувствуя, как их забота и внимание помогают справляться с внутренним страхом. Они не торопили, не давили, а объясняли всё так, словно это была самая естественная вещь в мире. И это давало уверенность, что он сможет попробовать, сможет вырасти над собой, стать смелее. Чимин, видя его реакцию, улыбнулся ещё шире. — А ещё можно завязать ему глаза. — Он сделал паузу, наблюдая за лицом Джина, и рассмеялся, когда тот непонимающе нахмурился. — Это как элемент игры. У тебя будет меньше смущения, потому что он не смотрит на тебя. И альфам нравится, когда омега берёт инициативу, поверь. А ещё, — Чимин понизил голос, — это усиливает все ощущения. Когда не видишь, весь фокус уходит на звуки, запахи, прикосновения. Брови Джина были нахмурены, но в глазах читалось любопытство. Он никогда не думал о чём-то подобном. Завязать глаза? Звучало… необычно, но в то же время интригующе. — Интим — это всегда игра, Джи-Джи, — Чимин светился энтузиазмом. — Можно пробовать всё, что нравится обоим. Чонгук, поддерживая Чимина, добавил: — И самое важное — говорить друг с другом. Если ты не знаешь, что делать, просто спроси Намджуна. Он подскажет, что ему нравится, как сделать лучше. И ты тоже говори, что тебе комфортно, а что нет. Это делает вас ближе, усиливает связь. Омега кивнул, взгляд был задумчивым, но в нём всё больше зажигалась решимость. Страх медленно отступал, сменяясь желанием попробовать, узнать, стать активной частью действий. Чонгук наклонился чуть ближе, голос был мягким, но убедительным. — Чтобы справиться со смущением, тебе проще не говорить, а делать. Двигаться в своём темпе, никуда не торопиться. Просто действовать. Альфам нравится, когда омега открывается, становится раскрепощённее с ними. И можно начать с простого — просто изучать его тело. Джин тут же залился краской, щёки вспыхнули сильнее, а глаза расширились от смущения. Он представил эту картину — себя, касающегося Намджуна, нелепые попытки сделать так, чтобы было приятно, — и это было так неловко, что он уткнулся взглядом в постель, стараясь спрятаться. Чонгук, заметив такую реакцию, тихо рассмеялся. — Можно просто руками, Джин, — уточнил он. — Можно губами, языком, там, где тебе хочется. Омега покраснел ещё сильнее, уши тоже начали гореть. Он прошептал, едва слышно: — Но… как? Как это… делать? Правда не понимал. Помнил, что Намджун делал с ним — гладил, обнимал, целовал, иногда касался так откровенно, что Джин растворялся в ощущениях и смущении. Но повторить это самому? Нет, он не сможет. Альфа всегда знал, где коснуться, как двигаться, чтобы Джину было приятно, а Джин… чувствовал себя совершенно неумелым, словно ребёнок, впервые взявший в руки кисть для рисования. Мысль о том, чтобы сделать что-то настолько интимное, была такой стыдной, что он невольно сжался, обхватив себя руками. Чимин, сидевший рядом, улыбнулся, полный понимания. — Джи-Джи, это не сложно, — голос был тёплым, ободряющим. — У альф, как и у омег, есть зоны на теле, которые особенно чувствительны. И на них прикосновения ощущаются сильнее всего. Многие зоны у всех полов совпадают, но есть небольшие отличия. Например… — Чимин подвинулся чуть ближе к Чонгуку, движения были лёгкими, непринуждёнными. — Одна из таких зон — шея и область за ушами. Он протянул руку к Чонгуку, показывая на его голове, где нужно касаться. Пальцы мягко скользнули по коже за ухом омеги, едва касаясь, и он объяснил: — Вот здесь, смотри. Если провести пальцами, погладить, можно, слегка зарыться в волосы, пока ты целуешь шею, это очень приятно. — Чимин взглянул на Джина и еле сдержал смех, заметив, как тот смотрит на него с предельной серьёзностью, словно впитывая каждое слово. Будь у него блокнот, он бы обязательно всё записывал. Джин смущённо отвёл взгляд, щёки снова вспыхнули. Он правда старался запомнить всё, что говорили, потому что это было так важно — он хотел сделать всё правильно, хотел, чтобы Намджуну тоже было приятно с ним. Чимин, отстранившись от Чонгука, задумался, словно решая, как лучше объяснить, чтобы Джин не просто понял, но и решился попробовать. Внезапно глаза загорелись новой идеей. — Джи-Джи, попробуй сам! Глаза Джина в шоке округлились. — Что… попробовать? — переспросил он. Чимин рассмеялся, легко и заразительно. — Не бойся, просто попробуй, — сказал он, кивая на Чонгука. — Если ты сейчас попрактикуешься на нас, тебе будет проще с Намджуном. Ты уже будешь знать, что делать, как касаться. Чонгук улыбнулся и кивнул. — Я не кусаюсь, — сказал он, подмигнув. — Давай, это правда поможет. На практике всё становится понятнее. Джин почувствовал, как лицо заливает жар. Вино, которое они пили, действительно расслабило тело, сняло часть напряжения, а массаж сделал мышцы податливыми, почти невесомыми. Атмосфера комнаты и поддерживающие взгляды создавали ощущение безопасности и уюта. Но мысль о том, чтобы коснуться Чонгука, попробовать что-то настолько… интимное, даже в рамках "тренировки", была пугающей. С Намджуном такие моменты происходили спонтанно, когда он терял контроль, когда возбуждение брало верх, и руки сами тянулись к нему. Но даже после таких моментов он смущался воспоминаний. А здесь, под внимательными взглядами друзей, всё было иначе — осознанно, с целью, и это пугало. Тем не менее, он видел, как Чимин и Чонгук смотрят на него — без осуждения, с искренней поддержкой, заботой. Омега глубоко вдохнул, собирая всю смелость, и медленно, очень осторожно протянул руку к волосам Чонгука. Пальцы дрожали, когда он коснулся кожи за ухом, стараясь повторить движения Чимина. Прикосновения были робкими, почти невесомыми, и он не был уверен, правильно ли делает. Щёки пылали, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Чонгук, заметив его неуверенность, наклонился чуть ближе, его голос был мягким, полным поддержки. — Джин, ты прекрасно справляешься, — улыбка была тёплой, ободряющей. — Можно касаться чуть сильнее, не бойся. Это нормально, если сначала кажется непривычным. Главное — ты пробуешь, и это уже здорово. Джин кивнул, взгляд был робким, но в нём читалась искренняя благодарность. Он всё ещё чувствовал себя неловко, но слова Чонгука давали ему уверенность, что он на правильном пути. Чонгук, словно решив закрепить момент, продолжил, его тон стал чуть более игривым, но всё ещё поддерживающим: — Знаешь, удобнее всего и приятнее для обоих, когда ты садишься на альфу сверху. Джин моментально отдёрнул руку, его лицо вспыхнуло ярким румянцем, словно его окунули в кипяток. Он уставился в постель, чувствуя, как жар заливает всё тело, от ушей до шеи. Его глаза расширились, а дыхание стало неровным. Омеги не смогли сдержать смеха. Чимин, прикрыв рот рукой, пытался сдержать хихиканье, а Чонгук, всё ещё улыбаясь, наклонился чуть ближе к Джину. — Садись на меня, попробуй, — сказал он, его голос был спокойным, но с лёгкой игривостью. — Это не страшно, Джин. Мы просто тренируемся. Джин яростно замотал головой, голос задрожал, когда он выдавил: — Зачем? Мы же… просто тренируемся! Чонгук терпеливо улыбнулся. Он сдержал новый смешок и заговорил снова, успокаивающим тоном. — Правильно, мы тренируемся. Ты сейчас попробуешь это на мне, прочувствуешь, как это делать, чтобы потом с Намджуном ты уже знал, что и как. Это уберёт страх и ты будешь понимать, как двигаться, как себя вести. Не в теории, а на практике. Омега отвёл взгляд, щёки всё ещё пылали, а пальцы нервно теребили край халата. Он чувствовал себя так, будто его попросили прыгнуть с обрыва, но в глубине души понимал, что Чонгук прав. Он вспомнил, как учился готовить. Чимин давал ему советы, показывал видео, рассказывал, как смешивать ингредиенты, но настоящие навыки пришли только тогда, когда Джин начал пробовать сам. Первые блюда были далеки от идеала — то пересолит, то недожарит, то соус получится слишком жидким. Но с каждым разом он становился увереннее, начал чувствовать ингредиенты, понимать тонкости. Теперь он мог приготовить кимчи чигэ или пулькоги без рецепта, полагаясь на интуицию и опыт. То же было с корейским. Письменность и чтение давались с трудом. Он путал буквы, делал ошибки, но с практикой научился писать и читать свободно. Ошибки были частью процесса, и они не делали его хуже. Наоборот — помогали расти. И теперь, слушая омег, он понимал, что здесь тот же принцип — учиться через действия и практику. Если он хочет стать смелее, хочет подарить Намджуну что-то особенное в их первую брачную ночь, ему нужно попробовать, даже если это пугает. Но мысль о том, чтобы "практиковаться" с Чонгуком, садясь на него, была почти невыносимой. С Намджуном всё было иначе — там была любовь, страсть, эмоции, которые убирали страх. Там он мог раствориться в моменте, не думая о том, правильно ли он делает. А здесь, под внимательными взглядами, он чувствовал себя уязвимым, боялся ошибиться, выглядеть глупо. И всё же их присутствие, тёплые улыбки и поддержка делали эту уязвимость не такой пугающей. Они были омегами, как и он, и это создавало ощущение родства, безопасности. Джин знал, что они не будут его осуждать, что они хотят помочь ему стать увереннее, смелее. Это была всего лишь тренировка, а не настоящий момент с альфой, где на него давили бы его собственные ожидания и желание сделать всё идеально. Чимин, заметив его колебания, наклонился ближе. — Джи-Джи, тебе не нужно сразу всё сделать идеально, — тон был искренним, успокаивающим. — Просто попробуй, почувствуй себя в этом. С Намджуном ты будешь нервничать, а здесь, ты можешь ошибаться и учиться. Мы твои друзья, мы рядом. И поверь, Намджун будет в восторге, когда ты попробуешь что-то новое с ним. Джин посмотрел на омегу, взгляд был всё ещё робким, но в нём появилась искренняя решимость. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и тихо сказал: — Хорошо… я попробую. Чонгук улыбнулся, глаза засияли гордостью. — Вот это я понимаю, Джин, — сказал он, подмигнув. — Давай, садись. Я подскажу, если что. Омега, всё ещё краснея до корней волос, медленно поднялся, движения были осторожными, неуверенными. Он чувствовал, как сердце колотится, но поддерживающие взгляды давали ему силы. Чонгук устроился удобнее, поза была расслабленной, а улыбка — ободряющей. Джин, собрав всю смелость, осторожно перекинул ногу через Чонгука, садясь сверху, стараясь не касаться его слишком сильно. Руки дрожали, когда он неуверенно дотронулся до плеч омеги. Он чувствовал себя невероятно неловко, но в то же время понимал, что это шаг вперёд. Чимин, сидевший рядом, тихо рассмеялся. — Джи-Джи, ты как будто боишься, что он сейчас взорвётся, — он подмигнул. — Расслабься. Это не страшно. Всё ещё краснея, Джин медленно опустился полностью, позволяя себе сесть чуть ближе. Он чувствовал тепло тела Чонгука, и это было так странно, так непривычно, но в то же время… безопасно. Чонгук смотрел на него с тёплой улыбкой, голос был спокойным: — Отлично, Джин. Теперь просто попробуй. Как мы говорили — шея, за ушами. Не думай, просто делай. Джин сглотнул, пальцы дрожали, когда он медленно протянул руку к шее Чонгука. Он едва касался кожи, его прикосновения были робкими, почти невесомыми, но на этот раз он старался нажать чуть сильнее, как советовал Чонгук. Пальцы скользнули за ухом, слегка касаясь волос, и он заметил, как Чонгук закрыл глаза, его лицо стало расслабленным, а лёгкая улыбка говорила, что ему комфортно. — Вот так, Джин, — тихо сказал Чонгук, ободряющим тоном. — Это уже хорошо. Чуть увереннее, не бойся. Двигайся, как тебе комфортно. Чимин, наблюдая за ними, улыбнулся ещё шире. Щёки Джина всё ещё пылали, но он чувствовал, как страх постепенно отступает. Прикосновения становились чуть смелее, пальцы скользили по шее Чонгука, слегка зарываясь в волосы, и он начал понимать, как это — чувствовать другого человека, реагировать на его тепло, на его дыхание. Это было не так страшно, как он думал. Это было… естественно, почти как танец, где он учился вести. — Вообще, самая чувствительная зона у альфы — это пах, — произнёс Чонгук, на лице появилась ухмылка, когда лицо Джина моментально вспыхнуло ярким румянцем. — Поэтому, как раз, тебе лучше сесть верхом. Так ты сможешь доставить максимальное удовольствие и себе — потому что тебе будет интересно изучать этот процесс, — и Намджуну. Джин замер, глаза округлились, а дыхание стало неровным. Он уткнулся взглядом в постель, чувствуя, как жар заливает всё тело, от ушей до шеи. Мысль о том, чтобы касаться Намджуна там, была настолько смущающей, что он невольно сжался, обхватив себя руками. Чонгук, заметив его реакцию, улыбнулся мягче, тон стал успокаивающим. — Не пугайся, Джин. Это не про то, чтобы сразу всё делать. Можно начать с малого. — Он сделал паузу, словно подбирая слова, чтобы не спугнуть омегу. — Можно поцеловать волосы, за ухом, в шею. Особенно запаховую железу на шее. — Чонгук показал на своей шее, где находилась эта зона, пальцы мягко скользнули по коже. — Вот здесь. Можешь целовать, не сдерживаться, делать это чуть сильнее. Будет очень приятно. И тебе тоже — здесь аромат сильнее, и это… завораживает. Джин слушал, стараясь запомнить каждое слово, но его щёки всё ещё пылали. Он пытался представить, как это — целовать Намджуна в шею, касаться его запаховой железы, чувствовать его аромат ещё сильнее, чем раньше. Звучало так интимно, так близко, что сердце билось быстрее от одной мысли. Чонгук, заметив его задумчивость, продолжил чуть серьёзнее: — Пока ты это делаешь, можно разжечь в Намджуне такое яркое желание, — он ухмыльнулся, — что он будет дрожать от чувств к тебе. Такие ласки называются прелюдией. Они готовят к основному. И очень важно не торопиться на них. Растягивать удовольствие. Чонгук, словно решив показать на практике, мягко подтянул бёдра Джина ближе к себе. Руки действовали осторожно, но уверенно, и он придвинул омегу так, чтобы тот оказался почти вплотную. Джин моментально залился краской сильнее, лицо стало пунцовым, а глаза расширились от шока. Он и так дико смущался, а это было уже слишком. Чонгук, заметив его реакцию, улыбнулся ещё шире и снова подтянул его чуть ближе, голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой: — Сидя так, можешь начать немного двигать бёдрами. Джин нахмурился, брови сошлись, а взгляд стал растерянным. Он явно не понимал, что Чонгук имеет в виду под "двигать бёдрами". Это звучало так абстрактно, так непонятно, что он почувствовал ещё большую потерянность. Чонгук, заметив его замешательство, рассмеялся. — Ладно, слезай, — он отпустил омегу. — Чимин покажет. Джин, словно только и ждал этого момента, быстро слез с чужих колен, движения были такими поспешными, что он чуть не запутался в халате. Сев на край кровати, он старался отдышаться, щёки всё ещё пылали, а взгляд был прикован к постели, словно там можно было спрятаться от смущения. Чимин, не теряя времени, с лёгкостью забрался верхом на Чонгука, движения были уверенными, совсем без стеснения. Джин смотрел на это в шоке, глаза округлились, потому что Чимин, в отличие от него, совершенно не смущался. Двигался так, будто точно знал, что делает, будто это было для него так же естественно, как дышать. Омега сел вплотную к Чонгуку, чуть ёрзая, чтобы устроиться поудобнее. Руки легли на плечи, а тело прижалось ближе. Чонгук расслабленно обнял его за талию, на губах играла лёгкая усмешка. В голове Джина всплыло недавнее воспоминание: Чимин упомянул, что у них с Чонгуком что-то было. Мысль ударила, как молния, и омега почувствовал, как жар с новой силой заливает лицо. Он старался отогнать эти образы, но картина перед ним делала это почти невозможным. Ощущение, что он смотрит на что-то запретное, но и отвести взгляд не может. Чимин взглянул с хитрой улыбкой. Зарылся пальцами в волосы Чонгука, слегка оттягивая их, и одновременно чуть скользнул бёдрами. Движения были лёгкими, но уверенными. — Это просто, Джи-Джи, — голос был ободряющим. — Самое главное — не торопиться. Делай это в своём ритме. — И знаешь, в такой же позе потом можно заниматься сексом, — внезапно добавил Чонгук спокойным тоном. — Тогда ты будешь контролировать процесс. Чимин тут же кивнул, глаза загорелись энтузиазмом. — Да, Джи-Джи, там тоже всё просто, — сказал он, его голос был лёгким. — Тебе нужно будет наклониться и двигаться вперёд и назад, смотреть, как тебе приятно, в какой позиции, с какой скоростью. Главное — не бойся пробовать. Менять позу, скорость, угол. Не делай всё статично. Пробуй разные варианты, чтобы найти, что тебе и Намджуну больше всего нравится. Омега почувствовал, как лицо снова вспыхивает. Мысль была настолько новой, настолько непривычной, что он не мог до конца её осмыслить. В его голове альфа всегда был главным, тем, кто ведёт, кто решает. А тут ему говорили, что он тоже может взять всё в свои руки. Было любопытно, и где-то в глубине души он чувствовал, что хочет попробовать. Как будет чуть посмелее… За окном уже давно сгустилась ночь, и звёзды, едва видимые из-за мягкого света уличных фонарей, мерцали на тёмном бархате неба. Их сияние было редким, но добавляло комнате, пропитанной ароматом розового масла и цветов, особую атмосферу уюта и волшебства. Шум волн, доносившийся с берега, не прекращался, его ритмичное дыхание вплеталось в тишину, словно колыбельная, убаюкивающая всех, кто находился в отеле. Чимин, сидевший на краю кровати, зевнул. — Ладно, пора спать, — сказал он, потягиваясь, и бросив взгляд на Джина. — Завтра важный день, Джи-Джи. Финальная подготовка! Тебе нужно выспаться, чтобы всё успеть. А нам с Чонгуком нужно быть в форме, чтобы помочь тебе блистать. Чонгук отогнул воздушное одеяло, принялся тушить свечи, одну за другой, оставляя комнату в мягком полумраке. Лишь маленький ночник на тумбочке испускал тёплый, золотистый свет, отбрасывая уютные тени на стены. Джин наблюдал за этим, всё ещё сидя на кровати, когда заметил, как Чимин, не говоря ни слова, забрался под одеяло и устроился на простынях с довольным вздохом. Омега замер, брови слегка приподнялись, а в голове промелькнула растерянная мысль. Он посмотрел на Чимина, затем на Чонгука, и тихо, почти шёпотом, спросил: — А… мы вместе будем спать? Чонгук, уже потушив последнюю свечу, обернулся, губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Ну да, а что? — ответил так естественным, будто это было само собой разумеющимся. — Это же нормально. Мы омеги, всё в порядке. Джин чуть сжался, пальцы нервно теребили край халата. Он, конечно, понимал, что спать с омегами — нормально, ничего необычного. В детстве он часто засыпал рядом с папой, чувствуя его тепло и уют, и это всегда было безопасно, приятно. Но сейчас, в этой комнате, после всего, что они обсуждали и пробовали, это казалось… непривычным. Взгляд метнулся к Чимину, который уже уютно устроился на подушке, и тот, заметив чужое замешательство, рассмеялся. — Джи-Джи, да не думай ты так сильно. Мы же не кусаемся. Ну, разве что Чонгук иногда, но это по настроению. — Он подмигнул. Чонгук фыркнул, бросив на Чимина притворно-возмущённый взгляд, и Джин невольно улыбнулся, чувствуя, как напряжение отступает. Лёгкость и тёплая поддержка делали всё проще, даже такие моменты, которые казались неловкими. Собравшись с духом, он осторожно забрался на кровать, лёг рядом с Чимином, и почувствовал, как матрас мягко прогнулся под чужим весом. Чонгук непринуждённо устроился с другой стороны, щёлкнул выключателем ночника, и комната погрузилась в мягкую темноту, лишь слабый свет фонарей за окном слегка рассеивал мрак. Джин лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как тело, расслабленное после массажа и вина, медленно погружается в состояние покоя. Чимин завозился рядом, уткнулся носом в его плечо, тёплое дыхание коснулось кожи. Омега замер на мгновение, но затем улыбнулся, сердце наполнилось теплом. Это было так уютно, так безопасно — спать рядом с омегами, которые стали для него почти семьёй за эти месяцы. Чувство было совсем не таким, как засыпать рядом с Намджуном. С альфой всё было пропитано чувствами, прикосновениями, мурашками, которые были даже в самые спокойные моменты. А сейчас было иначе — мягко, тепло, уютно. Это напоминало те ночи, когда он засыпал рядом с папой, чувствуя его защиту и любовь. Джин закрыл глаза, позволяя сну медленно окутывать его, словно мягкое одеяло. Тело, расслабленное и лёгкое, наконец-то полностью отдалось усталости, а мысли, которые ещё недавно вихрем кружились в голове, начали растворяться в тишине. Ароматы, наполнявшие комнату, сплелись в тонкую, почти осязаемую гармонию. Шалфей и мёд, сладкий и тёплый, мягко смешивался с яркими, цитрусовыми нотками мандаринов и нежной магнолией Чимина, который тихо сопел рядом, уткнувшись в плечо Джина. С другой стороны доносился аромат Чонгука — жасмин, свежий и цветочный, с лёгкой кислинкой зелёного яблока, который добавлял смеси лёгкость и прохладу. Джин чувствовал на своей шее тёплое дыхание Чонгука, ритмичное, спокойное, и это было последним, что он ощутил, прежде чем окончательно провалиться в сон.

***

Чонгук проснулся от настойчивого стука в дверь. Он недовольно застонал, перекатился на другой бок, надеясь, что звук прекратится сам собой, но он продолжался. Омега тяжело вздохнул, сел на кровати, потирая глаза. Тёмные волосы торчали во все стороны, а взгляд, ещё мутный ото сна, скользнул по комнате, залитой мягким утренним светом. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкие белые шторы, отбрасывая золотистые полосы на деревянный пол. На кровати, уютно свернувшись, спали Чимин и Джин. Их дыхание было ровным, лица — умиротворёнными, словно раздражающий стук вообще не доходил до их сознания. Чонгук им завидовал. Хотел бы он тоже так крепко спать, не замечая ничего вокруг. Но слух, отточенный годами работы в полиции, даже в выходной день не давал расслабиться, улавливая малейший шум. Омега снова вздохнул, поднялся, пошатываясь со сна, и поплёлся к двери, шаркая ногами. На часах, стоявших на тумбочке, было всего половина девятого утра. Слишком рано, учитывая, что они легли поздно, обсуждая свадьбу, смеясь и обмениваясь опытом. Чонгук открыл дверь, всем своим видом показывая недовольство, и уставился на незваного гостя, потревожившего его покой. За дверью стоял Намджун. Он выглядел слегка взволнованным, в глазах читался вопрос и нетерпение. Руки альфы были засунуты в карманы джинс, а тёмная футболка чуть смялась, выдавая, что он торопился. Чонгук приподнял бровь, молча спрашивая: "Зачем припёрся?" Намджун, словно прочитав по глазам фразу, попытался заглянуть через плечо омеги в номер, будто искал что-то или кого-то. — У вас всё хорошо? — спросил он, и в голосе скользнула лёгкая тревога. Чонгук закатил глаза. — Ну конечно, — буркнул он, скрестив руки на груди. Намджун постоял пару секунд, словно ожидая чего-то, а затем, чуть наклонив голову, спросил: — Ты, может, меня впустишь? Чонгук снова закатил глаза, но отступил в сторону, пропуская альфу внутрь. Будь это вчера, в разгар вечера омег, он бы, не раздумывая, выставил Намджуна за дверь — традиции есть традиции. Но сегодня вечер омег закончился, и… Был новый день. Пока мозг медленно просыпался, Чонгук начал вспоминать, сколько дел их ждёт. Пятнадцатое апреля. Последний день перед свадьбой. Он зевнул, потёр глаза, пытаясь привести себя в более-менее приличный вид, но это было бесполезно — лицо всё ещё выдавало недосып. Намджун тем временем тихо прошёл в спальню, остановившись у кровати, где Джин и Чимин мирно посапывали, укрытые одним одеялом. Альфа замер, и на лице появилась едва заметная улыбка — тёплая, почти невесомая. Смотреть на спящего Джина было для него особым ритуалом. Омега всегда выглядел таким уязвимым и прекрасным во сне, с мягкими чертами лица и чуть приоткрытым ртом. Каждое утро, просыпаясь раньше, Намджун любовался им: как солнечные блики играют на его сиренево-розовых волосах, как свет ложится на бархатистую кожу, подчёркивая лёгкий румянец. Сегодня Джин казался ещё более хрупким, словно близость самого главного момента в их жизни влияла на него больше, чем казалось. Но альфа не мог долго предаваться созерцанию — его отправили сюда с миссией. Нужно было разбудить омег, чтобы они успели позавтракать и начать приготовления к свадьбе. Вздохнув, он опустился на край кровати и мягко запустил пальцы в волосы Джина, нежно поглаживая кожу головы. Омега едва слышно промурлыкал что-то во сне, и Намджун с трудом сдержал смех, умиляясь этому звуку. Всё ещё не открывая глаз, Джин потянулся, а затем медленно моргнул, встречаясь с тёплым взглядом. На лице тут же расцвела улыбка — такая искренняя, что у альфы защемило сердце. Каждый раз, когда Джин просыпался и видел его рядом, он улыбался так, будто весь мир начинался с этого момента. Намджун ответил улыбкой, наклонился и нежно поцеловал омегу в лоб, вдыхая его лёгкий аромат шалфея. — Пора вставать, жаворонок, — сказал он тихо. — Сегодня много дел. Если долго лежать, можем не успеть, а мы же хотели, чтобы свадьба прошла спокойно, без суеты. Лучше идти сейчас. Джин моргнул, и на лице отразилось понимание. Он словно вспомнил, что за день впереди, и, торопливо сев, зевнул, потянулся, а затем уставился в окно. За стеклом открывался пусанский пляж, залитый утренним солнцем. Волны лениво накатывали на песок, оставляя за собой тонкую пену, которая искрилась в лучах. Небо было ясным, с редкими белыми облаками, а вдали, у горизонта, море переливалось оттенками бирюзы и сапфира. Пальмы вдоль набережной слегка покачивались от утреннего бриза, а чайки кружили над водой, изредка издавая пронзительные крики. Пусан дышал жизнью, обещающей новый день, полный тепла и возможностей. Омега смотрел на эту картину, и в груди у него разлилось тепло. Он подумал, как же правильно они выбрали Пусан для свадьбы. Этот город, с его морем, ветром и свободой, словно создан для того, чтобы начать новую главу их жизни. Разделить её с близкими, с теми, кто был рядом, и с теми, кто уже ушёл. Здесь, под шум волн и крики чаек, Джин чувствовал себя на своём месте, будто Пусан всегда ждал его, чтобы подарить счастье. Он представил завтрашний день: как они с Намджуном будут стоять под аркой из цветов, окружённые близкими, как он произнесёт клятву, которую так долго переписывал. Джин хотел, чтобы каждое слово было идеальным, чтобы речь отражала всю его любовь и благодарность. Чимин, помогая ему, всегда умилялся, подсказывал корейские традиции, но в итоге Джин написал её сам, вложив всё своё сердце. Через полчаса они спустились в холл отеля, где находился ресторан с панорамными окнами, выходящими на пляж. Чонгук, успевший принять душ, выглядел чуть бодрее, хотя его глаза всё ещё выдавали недосып. Тёмные волосы, высушенные феном, стали объёмными, но лицо оставалось сонным. Чимин был в похожем состоянии: розовые волосы аккуратно расчёсаны, но взгляд был немного отсутствующим. Утренний Чимин всегда был другим — тихим, спокойным, словно вихрь его энергии ещё не успел проснуться. Они сели за столик у окна, и Намджун, оглядев их, улыбнулся. — Я угощаю, — сказал он. — Отель забронирован для свадьбы, все расходы на гостей уже оплачены. Заказывайте, что хотите. Чимин благодарно кивнул, и они принялись листать меню. Официант, молодой бета с приветливой улыбкой, принял заказ — тосты с авокадо и яйцом для Чимина, кимбап и суп мисо для Джина, а Чонгук выбрал рис с тунцом и кофе. Намджун ограничился чёрным чаем и лёгким салатом, явно думая о предстоящем дне. Когда официант ушёл, альфа посмотрел на брата, который задумчиво разглядывал море за окном. Утренний Чимин был таким редким зрелищем — без привычной суеты, без звонкого смеха. Но Намджун знал, что стоит пройти часу, и тот снова станет вихрем, который врывается в их квартиру с пакетами еды, таскает Джина на фестивали и заряжает всех своей энергией. Чонгук, оторвавшись от телефона, посмотрел на Намджуна. — Вы уже выбрали время для вечера альф? — спросил он, потягиваясь. Намджун кивнул. — Хосок сказал, что они заберут меня после обеда. Понятия не имею, куда. Чонгук хмыкнул, а Джин, сидевший рядом, слегка улыбнулся, уловив лёгкую тревогу в голосе альфы. Намджун откинулся на стуле, задумчиво глядя в окно. Честно говоря, вечер альф не казался ему таким уж важным. Вечер омег был для Джина целым событием — возможностью прочувствовать подготовку к свадьбе, ощутить себя частью традиции. Но вечер альф? Для Намджуна это было скорее формальностью. Он не видел смысла праздновать "последний день свободы", как это называли друзья. Самое главное торжество — свадьба, день, когда он и Джин станут семьёй. Всё остальное казалось второстепенным. Но отказаться от традиции он не мог. Друзья бы взбунтовались: "Ты что?! Это же нельзя пропускать!" Поэтому Намджун согласился, но честно предупредил, что не хочет ничего грандиозного. — Просто посидим в ресторане или баре, — сказал он тогда. — Без лишнего шума. Друзья кивнули, но в их глазах мелькнула искра, которая Намджуна насторожила. А вчера Хосок написал: "Готовься, тебя ждёт кое-что особенное". И теперь альфа ломал голову, что могли задумать эти трое. Юнги, Тэхён и Хосок — комбинация, от которой можно ожидать чего угодно. Юнги, хоть и был относительно новым в их компании, относился к Чимину с такой заботой, что Намджун почти сразу принял его в близких друзей. Да и судя по его отношениям с омегой, Юнги вполне мог стать его семьёй в будущем. Но Хосок и Тэхён? Эти двое полицейских с любовью к сюрпризам, могли выкинуть что-то совершенно непредсказуемое. Намджун даже написал Хосоку утром, уточняя, нужно ли надеть что-то особенное или взять с собой. Ответ был лаконичным: "Одевайся удобно. Ничего не нужно". И это только усилило подозрения. Хосок — суперинтендант, мастер скрывать планы. Конечно, он говорил так, чтобы никто ничего не заподозрил. Намджун пытался выудить хоть намёк, но всё было бесполезно. Он перевёл взгляд на Чонгука, который лениво листал телефон. Альфа прищурился, подозревая, что Чонгук знает больше, чем говорит. — Ты ведь в курсе, что они задумали, да? — спросил он, прищурившись. Чонгук поднял глаза и ухмыльнулся. — Может, и знаю. Но не скажу. Намджун вздохнул. Он понимал, что выпытывать бесполезно — Чонгук, как и Хосок, умел держать язык за зубами. Оставалось только морально готовиться к тому, что его ждёт. Что бы это ни было, Намджун знал одно: его друзья хотят для него лучшего. И всё же мысль об "особенном" не давала покоя. Что они могли придумать? Поход в горы? Ночной клуб? Или, не дай бог, что-то вроде пейнтбола, где Тэхён и Хосок будут гонять его, как в полицейской тренировке? Альфа покачал головой, прогоняя образы, и посмотрел на Джина, который с улыбкой наблюдал за ним. Как бы ни прошёл этот вечер, главное — завтра. Завтра они с Джином станут семьёй. И ради этого он был готов вытерпеть любые сюрпризы сегодня. После обеда Намджун уже стоял в просторной прихожей дома, собираясь с духом. Телефон недавно вибрировал от сообщения Хосока: "Мы едем. Выходи через пять минут". Значит, время пришло. Альфа нервно поправил рукава рубашки, бросил взгляд в зеркало, проверяя, всё ли в порядке, хотя понимал, что это не имеет значения. Он понятия не имел, что его ждёт. Хансок, сидевший в гостиной с чашкой чая, заметил метания сына и подбодрил: — Повеселись там, Джун. Расслабься. Но Намджун, натянуто улыбнувшись, лишь кивнул. Что-то в тоне Хосока — в его коротком сообщении, в недавнем телефонном разговоре — настораживало. Он, конечно, мастер скрывать свои планы, особенно с его полицейским опытом, но за десять лет дружбы Намджун научился улавливать едва заметные нотки в его голосе. И сейчас он чувствовал: что-то не так. Это "особенное", о котором говорил альфа, явно не будет простыми посиделками в баре. Волнения добавляла дата. Пятнадцатое апреля. День рождения Ханыля, его папы. Каждый год после его смерти они собирались вместе, чтобы почтить его память: готовили по его рецептам, гуляли по городу, вспоминали моменты с ним. Но в этом году традиция нарушалась. Свадьба, приготовления, гости — всё это перетягивало внимание. И Намджун беспокоился, что они не смогут провести время так, как обычно. Отец, заметив его задумчивый взгляд, ещё утром обнял его и сказал: — Ханыль был бы счастлив, Джун. Он бы хотел, чтобы в этот день вы с Чимином были счастливы, чтобы вы проживали важные для вас события, а не грустили. Это лучший подарок для него. Слова отца немного успокоили, но тревога всё равно сидела где-то внутри, смешиваясь с нервозностью из-за неизвестности вечера альф. Он суетился больше обычного, пытаясь угадать, что его ждёт, чтобы хоть как-то подготовиться морально. Намджун привык контролировать ситуацию — в работе, в жизни, в отношениях. Он всегда знал, что делать, как поступить, какие шаги предпринять. Но сейчас перед ним была сплошная неизвестность, и это выбивало из колеи. Альфа нервно прошёлся по прихожей, остановился у большого окна, выходившего на подъездную дорожку. За стеклом раскинулся пусанский квартал: аккуратные коттеджи с черепичными крышами, цветущие магнолии вдоль дороги, лёгкий морской бриз, доносящий запах соли. Машины пока не было видно, и Намджун, прислонившись лбом к прохладному стеклу, пытался успокоить мысли. "Может, они просто забронируют ресторан? Или какой-нибудь поход? Или соревнования в меткости, где я опять проиграю Хосоку?" — размышлял он, но тут же отмёл эти идеи. Слишком просто. Он снова взглянул на пустую дорожку, и в этот момент услышал лёгкие шаги за спиной. Обернувшись, он увидел омегу, который медленно подошёл к нему, и на лице Намджуна тут же расцвела улыбка — счастливая, искренняя, несмотря на нервозность. Альфа не видел его несколько месяцев, и встреча сейчас, в преддверии свадьбы, наполнила сердце теплом и лёгкой ностальгией. Акиро Катаяма был для него и Чимина почти как второй папа — человеком, чья энергия и забота всегда делали мир ярче. Их семьи дружили уже много лет. Сблизились, когда Намджун поступил в университет. Он невольно улыбнулся, вспоминая ту историю. На одной из студенческих вечеринок, где гремела музыка и смешивались студенты из разных вузов, он случайно разговорился с Хосоком, тогда ещё курсантом полицейской академии. Альфы быстро нашли общий язык, обсуждая всё — от любимых книг до планов на жизнь. Хосок с его заразительным смехом и острым умом стал для Намджуна близким другом. А спустя пару месяцев, когда их дружба окрепла, они с удивлением узнали, что их семьи уже были знакомы. Это было как знак судьбы, слишком невероятно для простого совпадения. Уже потом Намджун узнал, что их родители общались до его рождения, но потом разъехались по разным городам. И связь прервалась на много лет, пока альфы не возобновили её. Акиро выглядел, как всегда, потрясающе. В свои годы он казался невероятно молодым — с гладкой кожей, сияющими тёмными глазами и энергией, которая словно заряжала всех вокруг. Волосы, окрашенные в блонд, были уложены с лёгкой небрежностью, а светлый льняной костюм, идеально сидевший на его стройной фигуре, подчёркивал его яркую натуру. Он был из тех омег, рядом с которыми хотелось находиться, подпитываясь их теплом. Акиро подошёл к Намджуну, окинул его взглядом и, заметив напряжённую позу, чуть осуждающе покачал головой. Лёгким движением он поправил воротник рубашки альфы, будто тот был подростком, собирающимся на первое свидание. Аромат сакуры и белого чая окутал его. — Ты опять пытаешься всё контролировать? — спросил он с лёгкой серьёзностью. Намджун тихо выдохнул, чувствуя, как его поймали с поличным. — Я просто… пытаюсь понять, что задумал Хосок. Но я не понимаю, — признался он, слегка пожав плечами. Голос выдал больше тревоги, чем он хотел. Акиро поднял руку, жестом заставляя его замолчать, глаза хитро блеснули. — Зачем тебе это понимать? — омега чуть наклонил голову. — Это вечер альф, Джуна. Для развлечения, чтобы ты расслабился, забыл обо всём и просто повеселился. Это важный праздник перед свадьбой. Зачем тебе всё контролировать и думать? Намджун открыл было рот, чтобы возразить, но Акиро снова махнул рукой, не давая вставить ни слова. — Тебе почти тридцать, а ты всё о работе и контроле, — продолжал омега, тон стал чуть строже, но в нём всё ещё чувствовалась забота. — Это прекрасно, что ты добился таких высот. Мы все тобой гордимся. Но развлекаться тоже нужно. — Он сделал паузу, поправил прядь светлых волос. — Сегодня ты забываешь обо всём. Просто едешь и наслаждаешься. Понял? Намджун молча смотрел на омегу, брови сдвинулись. Отпускать контроль, просто плыть по течению — это было не в его характере. Он привык планировать каждый шаг, быть готовым к любому повороту. Акиро и Хвансу были мастерами жить моментом, излучать лёгкость и радость, но Намджун был другим. Его жизнь строилась на порядке, ответственности, на том, чтобы быть опорой для Джина, Чимина, семьи. И всё же слова Акиро задели его. Он хотел возразить, но Акиро, словно предугадав это, снова прервал его лёгким жестом. — Я серьёзно, — сказал он, и его голос стал твёрже, хотя глаза оставались добрыми. — Тебе нужно научиться отдыхать. Иначе недалеко до нервного срыва, а нам это не надо. У вас с Джином ещё детишки будут, и для них тебе понадобятся крепкие нервы. А крепкие нервы — это отдых. Он слегка улыбнулся, но в этой улыбке была непреклонность, которая заставила Намджуна проглотить все возражения. Акиро был именно таким — мягким и тёплым, но с внутренней силой, которая не терпела возражений. Хосок не раз рассказывал, как его папа, несмотря на внешнюю нежность, умел быть строгим. Именно родители воспитали в нём дисциплину, целеустремлённость и умение добиваться целей, которые сделали его блестящим полицейским. Хосок с улыбкой говорил, что его папа мог одним взглядом заставить его чувствовать себя снова десятилетним мальчишкой, если тот пытался спорить. И сейчас Намджун чувствовал себя почти так же. Спорить с Акиро было бесполезно — если он решал, что ты должен что-то сделать, он добивался этого с лёгкостью, но так, что ты сам начинал верить в его правоту. Намджун не нашёл, что ответить. Знал: если начнёт возражать, Акиро перейдёт в режим "строгого родителя" и отчитает его, как мальчишку. Но мысль о будущем вызвала тёплую волну в груди, напомнила, что омега прав. Если он хочет быть хорошим мужем и отцом, ему нужно научиться расслабляться, отпускать груз забот хотя бы иногда. За окном послышался шорох шин, и на дорожке остановилась чёрная машина. Намджун глубоко вздохнул, мысленно принимая свою участь. Акиро, уловив его капитуляцию, подошёл к двери, открыл её и мягко подтолкнул альфу наружу. — Удачи! — сказал он с широкой улыбкой, в которой сквозила лёгкая насмешка и искренняя поддержка. Намджун только покачал головой, но промолчал. Он спустился по ступенькам, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. Подойдя к машине, альфа потянулся к ручке задней двери, но не успел её коснуться. Передняя дверь распахнулась, и из машины выскочил Тэхён. — Эй, не так быстро! — цыкнул он, и в его голосе звучала смесь веселья и притворной строгости. Прежде чем Намджун успел что-то сказать, Тэхён вытащил из кармана чёрную атласную ленту и, обойдя альфу сзади, ловко завязал ему глаза. Намджун замер, ошеломлённый. — Это ещё зачем? — спросил он, но в его голосе уже сквозило лёгкое раздражение. Тэхён снова цыкнул, и, схватив Намджуна за плечи, направил его к машине. — Садись, не спорь, — открыл дверь и практически затолкнул альфу на заднее сиденье. Намджун плюхнулся, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Дверь хлопнула, Тэхён прыгнул на переднее сиденье, и машина тут же тронулась. Хосок, сидевший за рулём, молчал, но Намджун чувствовал его запах — хвойный аромат с дымной ноткой ветивера. Альфа инстинктивно потянулся к повязке, чтобы хотя бы приподнять её, но чья-то рука — судя по всему, Юнги, сидевшего рядом, — шлёпнула его по запястью. — Не трожь, — раздался низкий голос Тэхёна спереди. — Иначе наденем наручники. Намджун замер, опустив руки на колени. Провоцировать их точно не стоило. Он знал, что Тэхён и Хосок способны на всё — от шуток до полноценных розыгрышей, а Юнги, хоть и казался спокойным, явно был с ними за одно сегодня. — Куда мы едем? — спросил Намджун, стараясь звучать нейтрально, но в голосе всё равно проскользнула нотка тревоги. Ответом было ещё одно цыканье — на этот раз от Хосока. — Молчи, — сказал он, и его голос был обманчиво ровным. — Сиди тихо и жди. Машина набирала скорость, и Намджун почувствовал, как ветер из приоткрытого окна касается лица. Запах моря смешивался с ароматом горячего асфальта и цветущих деревьев. Он слышал, как Тэхён что-то шепчет Юнги, как Хосок тихо посмеивается, и это только усиливало его беспокойство. Что они задумали? Пейнтбол? Полёт на параплане? Или, не дай бог, что-нибудь экстремальное? Нет, конечно, он понимал, что друзья стараются ради его незабываемого праздника, и он доверял им. Почти. Акиро, проводив альфу взглядом до машины, чуть усмехнулся, заметив, как Тэхён затолкал того внутрь, завязав ему глаза. "Похоже, вечер альф будет незабываемым", — подумал он, и в его глазах мелькнула искренняя радость. Хосок мало рассказывал о своих планах, но те намёки, которые Акиро от него выудил, обещали что-то необычное и весёлое. Он прикрыл дверь, всё ещё улыбаясь, и вернулся в просторную гостиную, где царила тёплая, почти праздничная атмосфера. Омега опустился на стул рядом со своим мужем, Хвансу, который задумчиво смотрел на цветы в центре стола. Гостиная Хансока была залита мягким светом, льющимся через большие окна, выходящие на сад. Белые занавески колыхались от лёгкого ветра, а запах магнолий и сакуры смешивался с ароматом свежезаваренного чая, стоявшего на столе. Большой деревянный стол, за которым они сидели, украшал только пышный букет из сада Хансока — нежные розовые и белые азалии. Напротив Акиро и Хвансу сидели Минхо и Джин, оба чуть смущённые, но с лёгкими улыбками, выдающими их попытки привыкнуть к новым лицам. Родители Хосока приехали в Пусан всего пару часов назад. Едва заселившись в отель, они сразу направились к Хансоку, не желая терять ни минуты. Главной целью было знакомство с Минхо и Джином, но особенно с Минхо. Хосок буквально прожужжал им все уши рассказами об этом омеге. Каждое его сообщение, каждый звонок — всё сводилось к Минхо: его силе, его улыбке, его маленьким победам над прошлым. Акиро не мог дождаться встречи, чтобы наконец увидеть того, кто так сильно изменил его сына. Он вспомнил, как они только приехали в Пусан и сразу написали сыну: — Мы в отеле, сейчас едем к Хансоку. Хосок тут же всполошился, голос в трубке звучал почти панически: — Папа, не надо без меня знакомиться! Пожалуйста, подождите! Акиро мягко посмеялся: — Занимайся своими делами, Хоби, у тебя вечер альф с Намджуном. Всё будет хорошо. Но в глубине души он понимал сына. Хосок хотел быть рядом, увидеть реакцию родителей, их первые слова с Минхо. А ещё, вероятно, переживал. Он рассказал родителям историю Минхо — без личных деталей, которые омега доверял только ему и своему психотерапевту, но достаточно, чтобы они понимали: Минхо прошёл через ад. И хотя он уже год был свободен, с ним нужно было обращаться бережно, с теплом, чтобы не задеть старые раны. Когда они приехали в дом Хансока, Акиро до сих пор помнил тот момент, как вошёл в знакомую гостиную. Это место было для них как второй дом — нечастые, но всегда тёплые визиты в Пусан оставляли ощущение уюта. Гостиная была просторной, с большими окнами, выходящими в сад, где цвела сакура, словно душа этого дома. Деревянный пол блестел, отражая солнечные блики, а на диванах лежали мягкие пледы, добавляя комнате домашнего тепла. Минхо и Джин сидели за столом, окружённые цветами. Минхо аккуратно обрезал азалии, которые Джин принёс из сада, чтобы составить букет для столовой. Их движения были неспешными, почти медитативными, и Акиро невольно замер, наблюдая за ними. Он повернулся к Хвансу и, наклонившись, прошептал с восторгом: — Они такие красивые, невероятно! — голос был полон искреннего восхищения, а глаза сияли. Хвансу, более сдержанный, но с той же теплотой в взгляде, кивнул, слегка улыбнувшись. Хансок, стоявший рядом, услышал это и рассмеялся — тёплым, гордым смехом, будто Минхо и Джин уже давно были его семьёй. Это правда было так. Он познакомился с ними год назад, и с тех пор относился к ним как к родным. Этот смех привлёк внимание омег. Минхо и Джин подняли головы, встречаясь с незнакомыми лицами. Акиро, всегда более открытый и разговорчивый, чем его муж, тут же шагнул вперёд, расплываясь в широкой улыбке. — Я так рад с вами познакомиться! — воскликнул он так искренне, что напряжение в комнате тут же рассеялось. — Я Акиро, папа Хосока. Он заметил, как Минхо вздрогнул, услышав эти слова. Омега явно не ожидал этой встречи, и его глаза на миг расширились от удивления. Акиро это понял — он нарочно не предупреждал об их приезде. Зачем? Они же почти семья. А судя по тому, как Хосок без умолку говорил о Минхо, они и правда могли стать настоящей семьёй. Джин, чуть более уверенный, первым поднялся и шагнул навстречу. Акиро, не сдержав порыва, тут же обнял его, мягко потрогав его сиренево-розовые волосы, и легко ущипнул за щёку. — Ты такой милый, ну просто невозможно! — воскликнул он, и Джин мгновенно залился краской. Комплименты были для него привычными, его постоянно хвалили, но каждый раз такая искренность заставляла омегу смущаться. Акиро отпустил Джина и подошёл к Минхо, который уже встал, отложив цветок. Он мягко взял его руки в свои и внимательно посмотрел на омегу. Потом перевёл взгляд на Джина, снова на Минхо и сказал с улыбкой: — Я думал, такое сходство между папой и сыном невозможно, но вы правда почти как две капли воды. Минхо робко улыбнулся, и в его глазах мелькнула смесь смущения и облегчения. Он не ожидал такой тёплой встречи, без расспросов о прошлом, без намёков на его историю. Хосок предупреждал его, что родители приедут, но не уточнял, когда именно, и омега волновался. Что, если он им не понравится? Что, если они увидят в нём только тени Аль-Шаира, а не того, кем он стал? Но Акиро смотрел на него с таким теплом, будто уже считал частью семьи. Взгляд скользнул по волосам Минхо, выкрашенным в глубокий винный оттенок, и он улыбнулся ещё шире. — Тебе очень идёт этот цвет, — сказал он, а затем, с лёгким смехом, добавил. — Вообще, я не ожидал, что какой-то омега сможет завоевать сердце моего сына, который буквально женат на своей работе. Так что ты, похоже, очень особенный. Минхо почувствовал, как сердце забилось быстрее от смущения, и он опустил взгляд, не зная, что ответить. Акиро, заметив такую реакцию, мягко рассмеялся и продолжил: — Спасибо тебе огромное. Благодаря тебе он работает меньше. А то я уже думал, что он так и останется вечным полицейским без личной жизни. К омегам подошёл Хвансу. Он был более сдержанным, но его тёплый взгляд и спокойный голос сразу располагали. — Я Хвансу, отец Хосока, — представился он, слегка наклонив голову. — Очень приятно с тобой познакомиться. Глаза, с лёгкими морщинками в уголках, светились добротой. Он сделал паузу, а затем, с лёгкой хитринкой, добавил: — Честно говоря, мы примчались сюда сразу из отеля. Хосок так много о тебе рассказывал, что мы просто не могли ждать. Все уши нам прожужжал. Минхо почувствовал, как волна смущения накрывает его с головой. Он, взрослый омега, вдруг ощутил себя подростком, впервые знакомящимся с родителями своего альфы. Он не ожидал, что родители Хосока окажутся такими… живыми, такими молодыми душой. Хвансу, со спокойной уверенностью, выглядел старше Акиро, но всё равно не походил на человека своего возраста. Акиро же вообще казался почти ровесником Хосока — его энергия, яркая улыбка и лёгкость в движениях стирали годы. Минхо невольно поразился: их отношения, манера держаться, смех — всё говорило о жизни, полной любви и гармонии. Не было ни тени усталости или боли, которые он так часто видел в Аль-Шаире. Эти двое излучали свет, и Минхо, сам того не замечая, начал расслабляться в их присутствии. Когда Намджун уехал, в доме воцарилась мягкая, уютная тишина. Чимин, как сказал Хансок, гулял где-то в городе — к счастью, не с Юнги. Хансок упомянул это с лёгкой хмуростью, и его тон выдал внутреннее сопротивление. Он одобрил Юнги, признав, что тот хороший альфа, ответственный и заботливый, но всё равно относился к нему с предвзятостью. Для него Чимин оставался малышом — тем самым крохой, которого он держал на руках, учил кататься на велосипеде, водил в школу и обрабатывал разбитые коленки после падений. Даже сейчас, когда Чимину было уже двадцать два года и он давно стал взрослым омегой, Хансок видел в нём своего маленького сына. Мысль о том, что Чимин взрослеет, влюбляется, возможно, скоро создаст свою семью, вызывала у него смешанные чувства — гордость и тоску одновременно. Акиро, заметив задумчивый взгляд Хансока, решил разрядить атмосферу. — Пора пить чай! — объявил он с привычной энергией, хлопнув в ладоши. Голос, полный радости, моментально наполнил комнату теплом. Хансок уже накрывал стол, Акиро помогал ему. Альфа достал из шкафа керамические чашки ручной работы — белые, с тонким узором цветов, — которые всегда использовал для гостей. Акиро поставил заварочный чайник с ароматным чаем юджа, а рядом разместил тарелки со сладостями: мягкие рисовые пирожные с начинкой из сладкой красной фасоли, посыпанные кунжутом; медовые печенья в форме цветков, хрустящие снаружи и нежные внутри; разноцветные конфеты из кунжутной пасты и мёда, вырезанные в форме листьев и цветов. Аромат чая и сладостей смешался с лёгким цветочным ветром, проникающим через приоткрытое окно, создавая идеальную атмосферу для разговора. Акиро и Хвансу, устроившись за столом напротив Минхо и Джина, сгорали от любопытства. Акиро, как всегда, взял инициативу на себя. — Мы хотим знать всё! — заявил он, сияя улыбкой. — Как вам Пусан? Как живётся в Сеуле? Чем занимаетесь? Какие планы на будущее? Его вопросы сыпались один за другим, а глаза горели неподдельным интересом. Хвансу, более сдержанный, но не менее тёплый, поддерживал мужа лёгкими кивками, внимательно слушая. Их энергия была заразительной, и Минхо с Джином, сначала слегка напряжённые от внимания, быстро поддались этому потоку. Они начали отвечать, сначала осторожно, а затем всё более открыто, увлечённо. Хансок разлил чай по чашкам, и вскоре стол ожил. Аромат, яркий и бодрящий цитрус, смешивался с медовой сладостью печенья, которое Джин тут же взял, откусив кусочек. Минхо, выбрав другое печенье, осторожно попробовал, сразу расплываясь в улыбке. Разговор полился естественно, как будто все они знали друг друга годы. Акиро с восторгом расспрашивал Джина о свадьбе: как он выбрал ханбок, как долго писал клятву, какие цветы будут в букете. Омега, смущался такого внимания, но с теплотой, рассказывал все детали, которые мог вспомнить. Акиро слушал, подперев подбородок рукой, и его глаза сияли, будто он сам переживал эти моменты. Минхо, поначалу более молчаливый, тоже включился в беседу. Хвансу, заметив его сдержанность, мягко спросил: — А ты, Минхо, как чувствуешь себя в Пусане? Это ведь совсем другой ритм, чем в Сеуле. Слегка улыбнувшись, омега ответил: — Здесь… спокойно. Море помогает думать. И люди, — он посмотрел на Хансока, потом на Акиро и Хвансу, — делают это место особенным. — Его слова были простыми, но искренними, и Хвансу кивнул, будто понимая больше, чем было сказано. С каждой минутой Минхо чувствовал, как напряжение внутри него растворяется. Гости, которых он знал всего несколько минут, излучали такую теплоту, что казалось, будто они знакомы всю жизнь. Он смотрел на них и ясно видел, откуда Хосок взял свои качества. В Хвансу была сдержанная сила, дисциплина, стойкость — та самая, что делала Хосока таким надёжным, таким непреклонным в своей работе. Его спокойный взгляд, лёгкие морщинки в уголках глаз говорили о годах, прожитых с достоинством, но без тяжести. Акиро же был воплощением яркости, жажды жизни, энергии, которая заставляла всех вокруг двигаться вперёд. Его смех, его жесты, его способность находить радость в каждом моменте — всё это Минхо видел и в Хосоке, в его улыбке, в его умении подбодрить даже в самые тёмные дни. Омега невольно подумал, что у Хосока просто не могло быть других родителей. Они были идеальным сочетанием — дисциплина и страсть, спокойствие и огонь. Он почти видел, как альфа рос в этой семье, впитывая их качества: целеустремлённость Хвансу, когда тот учил его держать слово и идти до конца, и энергию Акиро, когда тот, вероятно, тащил его на прогулки, учил смеяться над неудачами и находить красоту в каждом дне. Это было так очевидно, что Минхо, слушая рассказы, не мог не улыбаться. Ещё вчера он сделал для себя огромный шаг. После года, когда Хосок был рядом, Минхо решился попробовать нечто большее, чем дружба. Он боялся, сомневался, но вчера, под лучами золотого заката, он поверил в себя. В то, что он сможет. А сегодня уже сидел здесь, с родителями Хосока, которые говорили с ним так, будто он уже часть их семьи. Акиро называл его "особенным", Хвансу смотрел на него с тихой гордостью. Это было почти ошеломляюще — такая открытая, безусловная любовь.

***

Намджун не ощущал практически ничего, кроме смутного беспокойства. Когда машина остановилась, его аккуратно, но настойчиво вывели наружу. Тэхён крепко держал его за локоть, а Юнги шёл с другой стороны, будто конвоируя. Шаги гулко отдавались в каком-то просторном помещении, и Намджун пытался уловить хоть что-то: звук, запах, ощущение. Но всё было пусто. Под повязкой не пробивался даже намёк на свет, и единственное, что он чувствовал, — это прохладный воздух, лёгкий запах металла и старого дерева. Они несколько раз свернули, и каждый поворот только усиливал его дезориентацию. Альфа напряжённо вслушивался: где-то вдалеке слышны голоса, а шаги друзей звучали глухо, как в большом помещении с высокими потолками. Куда его привезли? Зачем? Мысли путались, и ни одна гипотеза не казалась правдоподобной. Раздался резкий хлопок двери, и Намджуна остановили. Чьи-то руки — судя по всему, Хосока, — надавили на его плечи, заставляя сесть. Стул оказался жёстким, холодным, металлическим, и альфа невольно поёжился. Наконец повязку с его глаз резко сорвали, и он заморгал, привыкая к тусклому свету. Комната, в которой он оказался, выглядела как допросная в полицейском участке: голые бетонные стены, одинокая лампа под потолком, металлический стол и несколько стульев. Намджун окинул помещение взглядом, и сердце ёкнуло. Это было слишком похоже на реальность. Он перевёл взгляд на Хосока, который сидел напротив, подперев подбородок руками. Лицо альфы было задумчивым, почти суровым, а глаза смотрели так, будто сейчас решалась судьба Намджуна. Рядом с Хосоком, справа, стоял Тэхён. Его поза была напряжённой, руки скрещены на груди, а взгляд — холодный, почти угрожающий. Слева от Хосока стоял Юнги, спокойный, невозмутимый. Намджун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что это за место? Зачем они его сюда привезли? Мысли вихрем кружились в голове. Это вечер альф, но что они задумали? Какую игру затеяли? Он открыл было рот, чтобы спросить, но Хосок заговорил первым, обманчиво-спокойным голосом. — Мы заподозрили, что ты всех обманул, — начал он, слегка наклонив голову. — Ты не готов жениться. Тэхён тут же подхватил, его голос звучал резче: — Мы не можем позволить тебе жениться с обманом. Намджун замер, глаза расширились от шока. — Что за бред? — вырвалось у него. — Вы с ума сошли? Но Хосок поднял руку, жест был таким властным, что альфа мгновенно замолчал. Спорить с другом, когда он в таком настроении, было чревато. — У тебя есть что сказать в своё оправдание? — спросил Хосок, прищурившись. Намджун молчал, ошеломлённый. Он вообще не понимал, что происходит. Взгляд метался от Хосока к Тэхёну, затем к Юнги, который смотрел на всё это с едва заметной усмешкой. Что за спектакль они устроили? В голове была каша, и ни одна мысль не складывалась в логичную картину. Хосок, видя его замешательство, вздохнул и откинулся на стуле, словно разочарованный. Тэхён, стоявший рядом, повернулся к Хосоку и сказал: — Хён, я считаю, тут сразу нужно оформлять как преступление. Намджун хлопал глазами, не в силах вымолвить ни слова. Преступление? Какое преступление? Хосок задумчиво кивнул, будто действительно обдумывал слова Тэхёна, и это молчание только усиливало напряжение. Но тут в разговор вмешался Юнги. Его голос был спокойным, почти примирительным. — Может, это просто недоразумение? — сказал он, глядя на Хосока. — Может, стоит дать ему шанс? Альфы одновременно повернули головы к Юнги, взгляды были полны недоверия. Намджун, наблюдая за этой сценой, чувствовал себя зрителем какого-то абсурдного театра. Они играли свои роли так мастерски, что он невольно начал сомневаться: это шутка или они серьёзно? Юнги продолжил, не обращая внимания на их скептицизм: — Давайте дадим ему шанс. Может, он докажет, что это ошибка, и он готов к свадьбе. Хосок вздохнул, провёл рукой по волосам и посмотрел на Тэхёна. — Ты как думаешь, стоит? Тэхён пожал плечами, его лицо выражало явное сомнение. — Я бы не давал шанса, — буркнул он. Юнги мягко возразил: — Все ошибаются. Может, стоит попробовать? Пусть докажет. Намджун, всё ещё в шоке, попытался вставить слово, но Хосок снова поднял руку, прерывая его. — Не лезь в наш разговор, — сказал он, и его тон ясно давал понять, что у Намджуна здесь нет права голоса. — У меня сегодня хорошее настроение, так что ладно. Дадим тебе шанс. Попробуй доказать, что ты действительно готов к свадьбе. Тэхён фыркнул, но кивнул на Намджуна. — Поднимайся, — бросил он. Альфа медленно встал, решив, что лучше не перечить. Они явно затеяли какой-то квест, и, судя по их серьёзным лицам, он будет непростым. Хосок тоже поднялся, скрестил руки на груди и посмотрел сверху вниз, будто делая ему одолжение. — Слушай внимательно, — сказал он, и его голос стал ещё более официальным. — Чтобы доказать, что ты готов к свадьбе, и получить наше разрешение, тебе нужно пройти пять испытаний. Пройдёшь их все, наберёшь достаточно баллов — допустим тебя к браку с Джином. Не наберёшь — никакого разрешения. Намджун стоял, как громом поражённый. Пять испытаний? Баллы? Он понимал, что это, скорее всего, их изощрённая шутка, но они говорили так серьёзно, что в голове зашевелились сомнения. А что, если он не справится? Конечно, это друзья, они не станут отменять свадьбу, но… что за испытания? Он мысленно взмолился, чтобы это не было связано с меткостью или физической подготовкой — против Хосока и Тэхёна, с их полицейскими навыками, у него не было шансов. Хосок, словно прочитав его мысли, слегка улыбнулся, но эта улыбка только усилила тревогу. Подойдя к двери, он и открыл её, жестом приглашая Намджуна следовать. Они вошли в другую комнату, и альфа с удивлением огляделся. Это была небольшая уютная гостиная: деревянный стол в центре, старый диван с цветастыми подушками, несколько стульев, на стенах — картины с пейзажами Пусана. По комнате были разбросаны вещи: книги, карандаши, какие-то коробки, плед, свёрнутый в углу. Всё выглядело так, будто кто-то жил здесь, но при этом комната казалась частью какого-то постановочного сценария. Намджун вопросительно посмотрел на друзей. Тэхён, стоявший у двери, ухмыльнулся. — Здесь спрятаны семь вещей, которые дороги твоему будущему мужу, — сказал он, и в его голосе скользнула насмешка. — Найди их. Все семь. И не ошибись. Намджун чуть приоткрыл рот, оглядывая комнату. Семь вещей? Это что, ему нужно перерыть всё? Он снова посмотрел на друзей, надеясь на подсказку, но Хосок лишь скрестил руки, а Юнги слегка кивнул, будто подбадривая. Тэхён, заметив его замешательство, усмехнулся шире. — Чего ждёшь? Время не резиновое. Приступай. Намджун сделал шаг в центр комнаты, всё ещё в лёгком шоке. Он попытался собраться, мысленно перебирая, что может быть дорого Джину. Какие вещи? Что они могли сюда положить? Он обвёл комнату взглядом, стараясь заметить что-то необычное. Внимание привлекли краски и кисти, лежавшие на столе в углу. Они были частью общей картины, но что-то в них выделялось. Намджун подошёл к столу, взял коробку с акварельными красками и кистями, повертел их в руках. Последние месяцы Джин увлёкся рисованием, и это было словно не просто хобби. В его картинах Намджун видел что-то большее: способ омеги выражать себя, свою свободу. Иногда он думал, что рисование может привести Джина к его делу жизни. Альфа повернулся к друзьям, держа краски, и вопросительно поднял бровь. Юнги улыбнулся. — Верно. Осталось шесть, — сказал он, и его голос был мягким, почти одобряющим. Намджун выдохнул, чувствуя, как напряжение чуть отступает. Если он правильно понимает, задача не так уж сложна. Он снова обвёл комнату взглядом, теперь внимательнее, приглядываясь к мелочам. Открыл несколько ящиков стола, заглянул под подушки на диване. Через несколько минут поисков рука наткнулась на тонкий планшет, лежавший в ящике комода. Это был тот самый планшет Джина, на котором он занимался, проходил курсы, встречался с репетиторами, чтобы догнать школьную программу. Намджун знал, как много этот планшет значит для омеги — это был его мост в новую жизнь, инструмент, который помогал ему учиться и расти. Он показал планшет друзьям, и Хосок кивнул. — Правильно. Пять. Поиск продолжался. В одном из ящиков Намджун нашёл небольшую фотографию. Сердце дрогнуло, когда он узнал её. Это был снимок с острова Чеджу, сделанный во время их поездки с Чимином и Юнги. На фото он с Джином стоял на берегу, обнявшись, а за их спинами пылал закат, окрашивая море в золотые и розовые тона. Омега тогда смеялся, пытаясь поймать объективом моментального фотоаппарата идеальный кадр, и этот снимок стал одним из их самых любимых. Намджун показал фотографию, и Юнги снова кивнул. — Четыре. Дальше поиски пошли быстрее. На полке, среди стопки книг, он нашёл бумажного журавлика — одного из тех, что Джин складывал, когда ждал спасения Минхо из Аль-Шаира. Эти журавлики были для омеги способом справляться с тревогой, и каждый из них нёс в себе частичку его надежды. Намджун осторожно взял журавлика, чувствуя, как в груди разливается тепло. Хосок, заметив его взгляд, слегка улыбнулся. — Три. Следующей находкой стал кожаный браслет, спрятанный в небольшой шкатулке на полке. Намджун замер, узнав его сразу. Это был его собственный браслет, который он надел на руку Джина в Аль-Шаире, в оливковой роще, после того как Халид уничтожил цветок, подаренный омеге. Тот момент стал для них поворотным — символом их связи, обещанием защиты. Джин хранил этот браслет как сокровище, и Намджун даже не представлял, как друзьям удалось его достать. Он повернулся к ним, всё ещё держа браслет, и спросил: — Как вы это достали? Тэхён рассмеялся, его глаза блеснули озорством. — Чимин, — сказал он, как будто это было само собой разумеющимся. Намджун закатил глаза. Конечно, Чимин. Кто ещё мог пробраться в их квартиру и собрать эти вещи? И как, чёрт возьми, они всё это спланировали? Они же четыре недели в Пусане, и Чимин никуда не улетал. Значит, они готовили это задолго, возможно, ещё в Сеуле. Эта мысль заставила Намджуна почувствовать смесь восхищения и лёгкого раздражения. Он продолжил поиски, и вскоре нашёл кулон со звездой — ещё один подарок из Аль-Шаира, купленный на рынке. Джин хранил его среди самых дорогих вещей, и альфа знал, что этот кулон напоминал омеге о первых днях их свободы. — Один, — подтвердил Юнги. Последней находкой стала маленькая глиняная фигурка жаворонка, спрятанная в коробке под диваном. Намджун осторожно взял её, и его сердце сжалось. Джин всегда говорил, что эта птичка — его самый драгоценный подарок. Она была для него больше, чем просто вещью. Жаворонок символизировал его душу, его смелость, его полёт к новой жизни. Намджун подарил ему эту фигурку, когда они только начали выстраивать доверие между друг другом, и для омеги она была почти так же важна, как помолвочное кольцо. Он повернулся к друзьям, держа жаворонка, и взгляд был полон эмоций. Юнги хлопнул в ладоши, улыбнувшись шире. — Ты справился быстрее, чем мы ожидали, — сказал он, и даже Хосок кивнул с лёгким одобрением. Тэхён, всё ещё с лёгкой насмешкой, открыл следующую дверь. — Пошли, — сказал он. — Это только начало. Намджун выдохнул, чувствуя, как адреналин смешивается с облегчением. Первое испытание пройдено, но впереди ещё четыре. Он посмотрел на жаворонка в своих руках, и на мгновение ему показалось, что Джин где-то рядом, улыбается ему, верит в него. С этой мыслью он шагнул в следующую комнату, готовясь к тому, что друзья приготовили дальше. Время потекло быстро, как песок сквозь пальцы, и Намджун потерял ему счёт. Часов нигде не было, телефон у него отобрали ещё в машине, и комнаты с испытаниями слились в одно бесконечное испытание его выдержки. Он решал головоломки, разгадывал иероглифы, выцарапанные на стенах, искал спрятанные подсказки в ящиках и под мебелью. В одной из комнат Хосок и Тэхён устроили настоящий допрос с пристрастием, проверяя, насколько хорошо он знает Джина и готов ли к браку. Вопросы сыпались один за другим, и Намджун чувствовал, как его голова буквально кипит от напряжения. Хосок, с серьёзным лицом, объявил, что это задание на время, и подгонял его, если альфа хоть на секунду задумывался. — Быстрее, Намджун! Время тикает! — говорил он, постукивая пальцами по столу. — Какая любимая песня Джина? — начал Хосок, прищурившись. — Какую дораму он смотрит, когда хочет расслабиться? — подхватил Тэхён, скрестив руки. — Что он чаще всего фотографирует? — Какой район Сеула ему больше всего нравится? — Что Джин ел на вашем первом свидании? Вопросы лились потоком, и Намджун старался отвечать быстро, выхватывая из памяти всё, что знал о своём омеге. Любимая песня Джина? Последние месяцы он часто напевал "Set me free pt2", и Намджун назвал её, вспоминая, как Джин тихо мурлыкал эту мелодию, рисуя в их квартире. Фильм? "Гоблин" — Джин любил пересматривать его за диалоги и атмосферу. Что фотографирует? Цветы, закаты и случайные моменты их жизни — от кофейных чашек до отражений в лужах. Любимый район Сеула? Йонсан, их район, где весной цветут сакуры, а набережная Хангана становится розовой аллеей. С первым свиданием было сложнее. Намджун на секунду замер, перебирая воспоминания. Первое, чем он угостил Джина ещё в Аль-Шаире, было простым: лепёшки с овощами, немного тхины с хлебом и бутылка воды — скромная еда, которую они ели, сидя в машине, но для омеги она была впервые такой вкусной. А первое настоящее свидание в Корее? Намджун вспомнил уютный ресторанчик в Йонсане, где они заказали самгёпсаль с острым кимчи. Он назвал всё это, и Хосок кивнул, но Тэхён, прищурившись, спросил: — А любимое блюдо Джина? Намджун неуверенно ответил: — Кимчи ччигэ. Но Тэхён фыркнул и покачал головой. — Неправильно. Он больше любит пулькоги. Минус пять баллов. Не знать любимое блюдо будущего мужа — стыд и позор. Намджун поджал губы, сдерживая желание возразить. Он был уверен, что Джин обожает кимчи ччигэ, но, видимо, Чимин, как всегда, знал больше. На остальные вопросы он отвечал почти безошибочно, и в какой-то момент Тэхён, повернувшись к Хосоку, возмущённо бросил: — Я же говорил, надо было вопросы посложнее! Он всё слишком быстро отгадывает. Юнги, стоявший в стороне, тихо рассмеялся, а Намджун мысленно молился, чтобы остальные испытания прошли так же гладко. Но не тут-то было. Следующая комната оказалась настоящим кошмаром. Ему нужно было найти код, чтобы открыть запертую дверь, и подсказки были спрятаны так хитро, что Намджун начал сомневаться в своих умственных способностях. Он перерыл ящики, проверил каждую полку, даже заглянул под ковёр, но ничего не находил. Хосок и Тэхён, стоя у стены, не упускали шанса поддеть его. — Ты серьёзно? Подсказки прямо перед носом, а ты их не видишь, — говорил Тэхён, еле сдерживая смех. — Намджун, ещё не поздно сбежать, — добавлял Хосок с притворной серьёзностью. — Ты точно уверен, что хочешь жениться? У нас ещё три комнаты впереди, можешь уйти прямо сейчас. Намджун стиснул зубы, сдерживая желание придушить друзей. Они же полицейские, привыкшие замечать детали и раскрывать дела, а он — топ-менеджер, чья работа связана с планированием, а не с поиском улик. С одной стороны, идея вечера альф была гениальной — такого он точно не ожидал. Но с другой, стресс от неизвестности и их бесконечных подколок доводил его до белого каления. Он не знал, что будет, если он не справится, не наберёт нужные баллы. Конечно, это была игра, но Хосок и Тэхён играли так убедительно, что в глубине души Намджун начинал переживать: а вдруг они и правда что-то задумали? Спустя полчаса мучений, когда Намджун уже трижды сматерился и потерял остатки терпения, он наконец нашёл последнюю подсказку — крошечный клочок бумаги, засунутый в щель между половицами. Код сработал, и замок щёлкнул, открывая дверь в следующую "комнату пыток", как он уже окрестил это место про себя. Альфа вытер пот со лба и шагнул вперёд, готовясь к новому испытанию. Но следующая комната превзошла все ожидания. Когда дверь открылась, он увидел телевизор на стене, и на нём — Минхо. Намджун замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Минхо? Как они умудрились втянуть в это Минхо? На записи тот выглядел слегка растерянным, будто его заставили участвовать в этом без особых объяснений. "Просто скажи это, и всё", — наверняка сказали ему Хосок или Тэхён. Минхо кашлянул, поправил волосы и начал: "Я назову пять фактов о Джине. Два из них — ложь. Тебе нужно угадать, какие". Намджун сел на стул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он знал Джина год — год, полный любви, открытий и тепла. Но Минхо знал Джина девятнадцать лет, всю его жизнь, с самого детства в Аль-Шаире. Как он мог соперничать с этим? Что, если Минхо упомянет что-то, о чём Намджун даже не подозревает? Он смотрел на экран, и в голове крутилась одна мысль: это не квест, это настоящая пытка. Но отступать было некуда. Он напряжённо слушал, пока Минхо говорил. Первый факт: в детстве Джин любил прятаться во дворе, притворяясь исследователем других стран, о которых рассказывал Минхо. Намджун кивнул про себя — это звучало правдиво. Джин не раз упоминал, как папа сочинял для него сказки о свободе, чтобы отвлечь от суровой реальности Аль-Шаира. Второй факт: Джин мечтал построить корабль и уплыть с папой за горизонт, в Корею. Это тоже было похоже на правду — омега часто говорил, как папа рассказывал ему о Корее, зажигая в нём мечту о другой жизни, но корабль не упоминал. Третий факт: Джин однажды разбил чашку и спрятал осколки, чтобы никто не узнал. Намджун нахмурился — это могло быть правдой, но что-то в этом казалось не совсем в характере. Четвёртый факт: Джин любил слушать рассказы Минхо о звёздах и придумывать свои названия для созвездий. Это Намджун знал точно — омега до сих пор иногда смотрел на небо и называл звёзды их "секретными" именами. Пятый факт: в детстве Джин пытался сажать семена, найденные на рынке, в песке, надеясь вырастить цветы, о которых рассказывал папа. Это было так трогательно и так похоже на его жаворонка, что Намджун не сомневался в правдивости. Но два факта были ложными. Альфа задумался, игнорируя подколки Тэхёна. Он перебирал варианты, пытаясь вспомнить всё то немногое, что Джин рассказывал о своём детстве. Он назвал свои варианты: ложь — чашка и корабль. Хосок прищурился, Тэхён фыркнул, а Юнги, улыбнувшись, кивнул. — Одна ошибка. Неплохо. Ошибка была в одном: ложью оказался исследователь. Намджун выдохнул, радуясь, что угадал хотя бы один ложный факт. И, глядя на Минхо на экране, он с приятным удивлением заметил, что тот говорил о прошлом без грусти. Это был хороший знак — Минхо отпустил боль Аль-Шаира, принял счастье сына, перестал сожалеть о прошлом. Альфа улыбнулся, чувствуя, как это греет сердце. Испытания продолжались. В следующей комнате его ждали новые головоломки и викторины. Конец оказался неожиданностью. Когда дверь открылась, он увидел обычное помещение, похожее на офис полицейского участка. Столы, заваленные бумагами, доска с фотографиями, даже кофейник в углу — всё выглядело очень похоже на отделе Хосока. Намджун устало выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Хосок ухмыльнулся. — Поздравляю, — сказал он, и его голос был полон притворной торжественности. — Ты прошёл все испытания. Теперь мы видим, что ты правда готов к браку — к сложностям, конфликтам и нервам. Ты справился. Намджун закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. Альфа подошёл к нему и с серьёзным видом вручил пластиковую карточку. На ней было написано: "Лицензия на брак", а ниже — штамп с печатью, которую было не разобрать. Намджун рассмеялся, разглядывая карточку. Это было невероятно — они заморочились с каждой деталью, от допросной до этой дурацкой "лицензии". — Вы психи, — выдавил он сквозь смех. Тэхён хлопнул его по плечу. — Зато теперь мы уверены, что ты выдержишь семейную жизнь. Юнги, стоявший чуть в стороне, добавил: — Чимин будет в восторге, когда узнает, как ты справился. Он очень переживал. Хосок открыл ещё одну дверь, и они вышли в коридор, который вёл к выходу. За окнами уже темнело. Тэхён оживился, глаза загорелись озорным блеском, и он громко объявил: — А теперь, мы едем в бар! На настоящий праздник! Широкая улыбка обещала, что вечер очень далеко от своего завершения. Намджун рассмеялся, качая головой. Избежать выпивки не удастся — друзья явно решили завершить вечер альф с размахом. Усталость от квеста отступала, сменяясь лёгкостью и предвкушением. Завтра его ждёт свадьба, Джин, их новая жизнь. А сегодня — бар, друзья и ночь, полная смеха. И, чёрт возьми, он был готов к этому.

***

Насколько непредсказуемой была жизнь. Джин не думал, что когда-то у него наступит такой момент. Вот он здесь. Сидит перед большим зеркалом, глядя на своё отражение, и видит омегу, который изменился до неузнаваемости — не только внешне, но и внутренне. Макияж, нанесённый Чимином, подчёркивал его черты: лёгкие сиреневые тени на веках, тонкая стрелка, делающая взгляд глубже, и нежный блеск на губах, который ловил свет утреннего солнца. На нём был шёлковый белый халат, мягко струящийся по плечам, а волос касались тёплые руки Минхо. Папа аккуратно расчёсывал его пряди, укладывая их в элегантную, но естественную причёску, и Джин изо всех сил сдерживал слёзы. Этот момент, этот день, каждая секунда были пропитаны такой важностью, что казалось, сердце вот-вот разорвётся от переполняющих эмоций. Номер с террасой на первом этаже выбрали специально для этого утра. Сквозь открытые окна и дверь террасы вливался солёный аромат пусанского моря, шум волн смешивался с криками чаек, а лёгкий бриз шевелил тонкие занавески. Джин вдыхал этот воздух, и всё вокруг казалось волшебным, почти нереальным. Он слышал шум волн и раньше, видел рассветы над морем, но сегодня природа словно праздновала вместе с ним. Словно само море, небо и ветер знали, что это его день — день, когда он выйдет замуж за Намджуна, день, когда их любовь будет скреплена перед всем миром. Минхо, стоя за спиной, ловил взгляд сына в зеркале и улыбался. Руки двигались с привычной нежностью, но теперь в ней была новая, светлая радость. Джин невольно вспомнил их первую свадьбу в Аль-Шаире. Тогда папа тоже расчёсывал его волосы, но слёзы, катившиеся по щекам, были горькими — полными страха, боли и отчаяния. Тогда Минхо надеялся, что Намджун будет хорошим, что он не обидит его мальчика, но в глубине души боялся за сына, отдавая его в неизвестность. Сейчас же всё было иначе. Минхо улыбался, и его глаза сияли гордостью и покоем. Он собирал Джина на свадьбу с альфой, которого считал лучшим — не просто кандидатом, а человеком, который доказал свою любовь и преданность. Внутри было спокойно, и это спокойствие передавалось Джину, согревая его сердце. С самого рождения Джина Минхо мечтал о другой судьбе для сына. Он хотел, чтобы Джин увидел свободу, почувствовал, каково это — бежать под дождём из лепестков сакуры, не оглядываясь в страхе. Чтобы он мог учиться, творить, заниматься любимым делом, будь то рисование или что-то ещё. Чтобы у него были друзья, чтобы он смеялся, пробовал новые блюда, слушал музыку, гулял по шумным улицам Сеула или тихим улочкам Пусана. Эти мечты казались бесконечными, почти недостижимыми в знойной пустыне Аль-Шаира. Но сегодня, глядя на сына, Минхо понял: все они сбылись. Не только для Джина, но и для него самого. Они выстояли. Они дождались, когда Корея вновь раскроет им свои объятия, когда сакура встретит их облаками лепестков. Минхо наклонился, мягко поцеловал Джина в макушку и закрепил пряди лаком. — Я так счастлив за тебя, Джинни, — прошептал он, голос дрожал от эмоций. — Ты такой невероятно красивый. Джин закусил губу, вновь стараясь сдержать слёзы. Чимин потратил больше часа на макияж, и он был так прекрасен — лёгкий, подчёркивающий естественную красоту омеги, — что портить его слезами было бы преступлением. Даже если это слёзы счастья. Омега смотрел на своё отражение в зеркале, и сердце билось в такт шума волн, доносящимся через открытые окна. Макияж, искусно нанесённый Чимином, подчёркивал его естественную красоту. Укладка, сделанная Минхо, была идеальной — мягкие волны волос обрамляли лицо, а несколько прядей, закреплённых лаком, лежали так естественно, будто их коснулся морской бриз. Джин видел в зеркале омегу, который полностью преобразился. Между ним и тем запуганным, скованным страхом мальчиком из Аль-Шаира не осталось ничего общего. Внешне он был тем же — те же черты, те же глаза, — но внутри связь с прошлым оборвалась навсегда. Он освободился, бесповоротно, и за его спиной теперь были не тяжёлые цепи пустыни, а распахнутые крылья, готовые нести его к новой жизни. Солнце Аль-Шаира больше не жгло кожу, песчаные бури не являлись в кошмарах — их сменил солёный ветер Пусана, и лепестки сакуры, которые путались в волосах. Взгляд остановился на ушах, где поблёскивали новые серёжки — те самые, что он купил год назад в Сеуле. Крохотные птички с камушками вместо глаз, такие лёгкие, такие свободные, словно они могли взлететь в любой момент. Джин купил их, но долго не решался проколоть уши. Боялся боли, боялся даже этой маленькой перемены, которая казалась слишком смелой для того, кто только учился быть свободным. Но неделю назад, в Пусане, он достал серёжки из шкатулки, которую привёз с собой, и долго смотрел на них. Думал: "Если не сейчас, то когда?" На свадьбе он хотел быть в них. Не для Намджуна, не для красоты, а для себя. Эти серёжки стали для него символом — не просто украшением, а знаком того, что он преодолел страх, что он выбрал себя, свою свободу. И теперь птички в его ушах сияли, отражая свет, и омега чувствовал, как они напоминают ему о том самом обращении, которым Намджун называл его в моменты нежности. Ты мой маленький жаворонок… Он улыбнулся своему отражению, но улыбка была чуть дрожащей — эмоции переполняли его, и он старался дышать глубже, чтобы не расплакаться. Он провёл пальцами по шёлковому халату, который мягко струился по плечам, и подумал, как далеко он ушёл от того омеги, который боялся даже поднять глаза на альфу. Чимин, как всегда, ворвался в спальню с энергией урагана, выпроводив всех, включая Минхо. — Дайте нам немного времени! Он поставил перед Джином белую коробку, перевязанную широкой атласной лентой цвета слоновой кости. Омега осторожно потянул за ленту, чувствуя, как сердце замирает от любопытства. Когда крышка упала, он ахнул. Внутри лежало кружевное бельё — такое тонкое, такое невесомое, что казалось, будто оно соткано из лунного света. Изысканные узоры, переплетённые нити, лёгкие ленты — всё было настолько красивым, что Джин замер, не решаясь даже прикоснуться. — Надевай, — проговорил Чимин, указывая на коробку. — Это для первой брачной ночи, Джи-Джи. Мы с Гуки долго выбирали. Джин, всё ещё в лёгком шоке, спросил: — Но зачем так… много? Он уже привык к тому, что такие вещи покупают для эстетики, и ему нравилось выбирать что-то подобное для себя, хоть он часто смущался. Но то, что принёс Чимин, было слишком роскошным — целый комплект, от тончайших чулок до кружевных лент, которые, казалось, существовали только для того, чтобы подчеркнуть красоту. Чимин посмотрел на него так, будто Джин спросил, зачем дышать. — Ты чего? Это же твоя свадьба! Всё должно быть идеально, — сказал он с лукавой улыбкой, от которой Джин покраснел ещё сильнее. Когда Чимин вышел, омега остался наедине с коробкой. Он осторожно взял бельё, чувствуя, как ткань скользит между пальцами, словно шёлковая вода. Надевая его, он старался не думать о том, насколько открытым и откровенным был этот комплект. Это было не для практичности — это был чистый символ красоты, созданный, чтобы подчеркнуть его уверенность, его энергетику, его свободу выбирать, как он хочет себя чувствовать. Взглянув в зеркало, Джин замер. Он выглядел… ошеломляюще. Кружева мягко обнимали кожу, ленты подчёркивали линии тела, и всё это было так непривычно, но так правильно. Он почувствовал себя не просто красивым, а сильным — омегой, который больше не боится быть собой. Но лёгкое смущение всё равно заставило его отвернуться, чтобы не слишком зацикливаться на отражении. Он знал, что Намджун будет в восторге, но главное — ему самому это нравилось, и это было важнее всего. Джин перевёл взгляд на свадебный ханбок, висевший на вешалке у кровати. Он был готов — идеально отглаженный, словно сотканный из облаков. Белоснежная ткань переливалась в утреннем свете, тонкие узоры, вышитые серебряной нитью, создавали иллюзию движения, а редкие сиреневые цветы, вплетённые в вуаль и рукава, добавляли нежности. Вуаль поверх основной ткани была такой лёгкой, что казалась продолжением весеннего ветра. Омега подошёл к ханбоку, коснулся невесомой ткани кончиками пальцев и улыбнулся. Это был не просто наряд — это была мечта, воплощённая в ткани, главный символ его новой жизни. Он надел штаны, мягко облегающие ноги, затем верхнюю часть ханбока, и позвал Чимина, чувствуя, как внутри нарастает трепет. Омеги ворвались в спальню, будто только и ждали, когда разрешат войти. Чимин снял с вешалки верхнюю часть ханбока — самую роскошную, с длинными рукавами, которые струились до пола, и широким поясом, украшенным сиреневыми лентами. Вместе с Чонгуком они помогли Джину надеть её, аккуратно просунув руки в рукава, расправив ткань так, чтобы она легла идеально. Чимин завязал пояс, создавая мягкие складки, которые подчёркивали талию, и несколько раз обошёл Джина, проверяя каждую деталь. — Безупречно, — пробормотал он, поправляя ленту на рукаве. Чонгук занялся воротом, аккуратно укладывая сиреневые акценты так, чтобы они гармонировали с остальным образом. Омега стоял, почти не дыша, чувствуя, как ханбок обнимает его. Он повернулся к зеркалу, и дыхание перехватило. Две недели назад, на примерке, ханбок уже казался ему волшебным, но теперь, подогнанный точно по его фигуре, он был совершенством. Белоснежная ткань сияла, сиреневые акценты перекликались с тенями на веках, а серёжки-птички добавляли образу лёгкости, как будто он действительно мог взлететь. Джин чувствовал себя героем сказки — той самой Кореи, о которой папа рассказывал ему, где омеги в его воображении оживали свободными, воздушными, прекрасными. Он не видел их тогда, но его подсознание рисовало именно такие картины, и теперь он словно стал их воплощением. Минхо вошёл в спальню в последний момент, и его появление вернуло Джина к реальности. Папа остановился на пороге, и его глаза тут же заблестели от слёз. Полных счастья, гордости, любви. Он подошёл к сыну, взял его руки в свои, мягко погладил кожу и посмотрел на него с такой теплотой, защемило сердце. — Я больше не боюсь за тебя, Джинни, — сказал Минхо, тихим голосом. — Ты стал совсем взрослым, и я больше не боюсь отпустить тебя. Мы оба свободны, и мы оба счастливы. Джин кивнул, закусывая губу, чтобы сдержать слёзы. Но следующая фраза всё таки заставила пару слезинок скатиться по щекам. — Живи так, как просит твоё сердце, мой хороший. И я тоже буду жить так. Он вспомнил, как перед первой свадьбой в Аль-Шаире папа говорил: "Живи за нас двоих", даже не допуская мысли, что сам сможет вырваться из плена пустыни. Тогда его слова были полны боли и надежды, отданной сыну. Теперь он был таким же свободным, теперь он мог сам прожить ту жизнь, о которой мечтает. Для себя. Чимин тут же засуетился, притворно возмущаясь. — Джи-Джи, ну ты серьёзно? Я же говорил, никакого плача! — воскликнул он, хватая ватные диски и аккуратно стирая слёзы, чтобы не повредить макияж. Но в его глазах было понимание, и он мягко улыбнулся, поправляя стрелку на веке. Чонгук, стоя рядом, рассмеялся. — Да пусть плачет, это же счастье, — голос был полон тепла. — Намджун, наверное, тоже сейчас где-то слёзы утирает. Джин тихо хмыкнул, представляя, как его альфа, обычно такой спокойный, пытается справиться с эмоциями. Повернувшись к окну, омега взглянул на террасу и часть сада, где должна была пройти церемония. Номер выбрали так, чтобы никто не мог подсмотреть за его подготовкой, но он видел краешек цветочной арки, украшенной белыми пионами и гортензиями. Доносились тихие голоса гостей, смех, лёгкий гул предвкушения. Где-то там был Намджун, ждал его, и от этой мысли сердце забилось быстрее. Впервые за долгое время они провели ночь порознь, и эта разлука только усиливала нетерпение. Он представлял, как увидит альфу — его тёплую улыбку, его взгляд, полный любви. Они скажут друг другу "да" — не под давлением, не в страхе, а в окружении близких, под открытым небом, где море будет петь их счастью. Чонгук, заметив его задумчивый взгляд, улыбнулся и поправил последнюю прядь в причёске Джина. — Не волнуйся, там только свои, — голос был успокаивающим. — Все ждут тебя, и Намджун уже, наверное, весь на нервах. Тэхён написал, что он весь извёлся от ожидания, Хосок его еле сдерживает. Джин рассмеялся, чувствуя, как напряжение немного отступает. Знать, что Намджун тоже переживает, было утешительно — они делили это волнение, даже будучи в разных комнатах. Чонгук вручил омеге букет — изящную композицию из белых пионов, сиреневых гортензий и зелёных веточек эвкалипта, идеально гармонирующую с его образом. Аромат цветов был свежим, с лёгкой сладостью, и Джин вдохнул его, закрыв глаза. Улыбка, которая не сходила с его лица весь день, стала ещё шире. Казалось, что в этот момент он не мог быть счастливее. Минхо подошёл к нему, поднял руки, чтобы надеть на сына… фату. Тонкая вуаль, почти невесомая, струилась по плечам, словно утренний туман над Ханганом. Так ярко отличалась от тяжёлого белого никаба, который означал лишь передачу из одних рук в другие. Продажу. Фата была символом праздника, любви, выбора. Минхо поправил её складки, чтобы она лежала идеально, и его пальцы дрожали от эмоций. Он отступил на шаг, глядя на сына, и его глаза сияли, как звёзды, которые он когда-то показывал Джину в пустыне, рассказывая о свободе. — Готов, Джинни? — тихо спросил Минхо, протягивая руку. Джин кивнул, глаза блестели, и он ответил: — Готов, папа Минхо улыбнулся, и в этой улыбке было всё — гордость, любовь, облегчение, надежда. Они вышли из номера, ступая на белую дорожку, усыпанную лепестками белых цветов. Солнце заливало всё вокруг золотым светом, а солёный ветер мягко касался лица Джина, играя с краями фаты. Нежная музыка звучала где-то впереди, её тёплые ноты смешивались с шумом волн. Омеги шли по белой дорожке, усыпанной лепестками цветов, и каждый шаг отдавался в груди лёгким трепетом, словно они ступал не по земле, а по облакам. Вокруг всё дышало любовью и нежностью, пропитанное заботой организаторов, которые вложили душу в этот день. Белые цветы, словно звёзды на дневном небе, украшали каждый уголок: букеты пионов и гортензий на столах для банкета, гирлянды из роз и даже крохотные бутоньерки, приколотые к спинкам стульев для гостей. Всё было продумано до мелочей, чтобы создать атмосферу волшебства, где Джин, в своём воздушном ханбоке, был главным светом, а белоснежное окружение лишь подчёркивало его сияние, не перетягивая взглядов. Он чувствовал себя центром этого мира, созданного для их любви, и это наполняло его гордостью и теплом. Джин сжал руку папы, когда они приблизились к повороту, за которым их уже увидят гости, за которым ждал Намджун. Сердце забилось быстрее, и омега невольно вдохнул солёный аромат моря, смешанный с цветочным благоуханием. Минхо, идущий рядом, был одет в современный ханбок — светлый, серо-сиреневый, с едва заметными серебряными узорами, которые переливались в лучах солнца. Джин улыбнулся, вспоминая, как Чимин строго-настрого запретил гостям надевать что-либо белое или сиреневое, чтобы не отвлекать внимания от женихов. Дресс-код был пастельным — пепельно-розовый, серебристый, бежевый, голубовато-серый — никаких ярких или тёмных оттенков. И только Минхо, как папа омеги, получил право на сиреневые акценты в своём ханбоке, что подчёркивало его особую роль. Это было так символично: в Аль-Шаире Минхо был лишь тенью, омегой, чьё существование сводилось к служению, а здесь он шёл с высоко поднятой головой, окружённый уважением и любовью, как один из самых почётных гостей. Когда они повернули, Джин почувствовал, как время замедлилось. Перед ним открылась дорожка, ведущая прямо к побережью, где шумели волны, а над головой простиралось ясное небо Пусана. Мягкая мелодия фортепиано, плыла в воздухе, нежные ноты смешивались с шорохом моря. Гостей было немного — только самые близкие: родители, родственники, друзья, ставшие семьёй. Все повернулись к Джину, и их реакция заставила сердце сжаться. Кто-то прижал руки к лицу, сдерживая слёзы, кто-то тихо ахнул, но никто не издал ни одного громкого звука, словно боясь нарушить святость момента. Взгляды, полные восторга и тепла, провожали Джина, и он чувствовал себя не просто омегой, а кем-то большим — он словно спустился с небес, из мира, где нет боли и страха, только любовь и свобода. Минхо мягко погладил его руку, и они продолжили путь к цветочной арке, украшенной белыми пионами, гортензиями и зелёными веточками эвкалипта. Под аркой стоял Намджун, спиной к Джину, как и обещал Чимин, чтобы увидеть своего омегу только в последний момент. Рядом с ним был Хосок, как свидетель со стороны альфы, одетый в серый ханбок с серебряными узорами, который выглядел элегантно. С другой стороны арки стоял Чимин, второй свидетель, в пепельно-розовом ханбоке, с лёгкой улыбкой, полной гордости за друга. Джин шёл между рядами гостей, чувствуя их взгляды, их эмоции, их любовь. Каждый, кто смотрел на него, видел не просто омегу — они видели Джина, который прошёл через пустыню, через страх, через боль, и теперь сиял, как жаворонок, взлетевший к солнцу. Когда они остановились у арки, Минхо мягко коснулся плеча Намджуна. Альфа повернулся, и Джин услышал его судорожный выдох — резкий, полный изумления. Глаза Намджуна расширились, и он замер, разглядывая Джина, словно не веря, что это реальность. Взгляд скользил по ханбоку, по вуали, по серёжкам-птичкам, по макияжу, который подчёркивал красоту, и в этих глазах искрилась такая огромная, всепоглощающая любовь, что Джин почувствовал, как его собственное сердце сжимается от нежности. Намджун выглядел потрясающе: фиолетовый ханбок с едва заметными узорами подчёркивал широкие плечи, а лёгкое волнение в позе делало его ещё ближе, ещё роднее. Минхо, наблюдая за ними, мягко улыбнулся. Он взял руку Намджуна и вложил в неё ладонь Джина, соединяя их. Пальцы альфы тут же нежно обхватили руку омеги, тёплые и надёжные, и тепло разлилось по всему телу. Минхо отступил на шаг, его глаза заблестели от слёз. Он передал своего сына — своё сокровище — в руки альфы, которому доверял всей душой. Момент был для него священным: в Аль-Шаире он отдавал Джина с болью и страхом, не зная, что ждёт впереди, а сейчас он отпускал его с лёгким сердцем, зная, что его мальчик стал сильным, что он больше не нуждается в защите. И даже если понадобится помощь, рядом всегда будет Намджун — тот, кто доказал свою любовь давно. Минхо сел на своё место в первом ряду рядом с Хансоком, который тепло улыбнулся ему. Хосок, стоявший рядом с Намджуном, поймал взгляд Минхо и подмигнул, от чего омега чуть смутился. После того как всего пару дней назад он решился дать шанс отношениям с Хосоком, альфа стал смелее: взгляды стали теплее, прикосновения — мягче, а лёгкий флирт добавлял в их общение искры. Для омеги это было новым, почти забытым чувством — он помнил любовь из далёкого прошлого, но теперь всё ощущалось иначе, правильно, как будто он заново учился жить. Он улыбнулся Хосоку в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Регистратор, омега в элегантном пепельно-розовом костюме, шагнул вперёд. Он поднял руки, привлекая внимание гостей, и начал говорить, голос звучал мягко, но торжественно: — Дорогие гости, друзья и близкие, сегодня особенный день, наполненный любовью и радостью. Мы собрались на этом прекрасном месте, на берегу моря, чтобы стать свидетелями рождения новой семьи. Ким Намджун и Ким Сокджин нашли друг друга в этом большом мире, и сегодня их сердца объединятся в священном союзе. Джин почувствовал, как трепет внутри него достигает пика. Он смотрел в глаза Намджуна, и в них отражалась та же буря эмоций — любовь, волнение, предвкушение. Руки были сплетены, и это прикосновение было якорем, который держал их в этом моменте, не давая утонуть в переполняющих чувствах. Регистратор повернулся к Намджуну, его голос стал чуть тише, но всё таким же торжественным: — Ким Намджун, перед лицом ваших близких и перед этим священным днём, скажите, готовы ли вы взять Ким Сокджина в свои мужья, любить его, поддерживать, быть верным спутником на жизненном пути? Намджун, не отрывая взгляда от Джина, ответил без тени сомнения: — Да, готов. Всегда. Улыбка, такая родная, заставила сердце омеги пропустить удар. Регистратор кивнул и повернулся к Джину: — Ким Сокджин, перед лицом ваших близких и перед этим священным днём, скажите, готовы ли вы взять Ким Намджуна в свои мужья, любить его, поддерживать и быть верным спутником в его жизни? Джин кивнул, чувствуя, как слёзы счастья подступают к глазам. Голос дрожал, но был полон решимости: — Да, я готов. Он посмотрел на Намджуна, и в этот момент весь мир сузился до их взглядов, до их сплетённых рук, до их любви, которая прошла через столько испытаний и стала только сильнее. Регистратор улыбнулся шире, его глаза сияли. — Теперь настал момент произнести ваши клятвы — слова, которые идут от вашего сердца, — сказал он, отступая на шаг, чтобы дать им пространство. Гости затаили дыхание, и даже море, казалось, стало тише, словно прислушиваясь к тому, что скажут женихи. Намджун, погладив тыльную сторону руки Джина, заговорил первым, и его голос — глубокий, обволакивающий, словно тёплое одеяло — наполнил пространство под аркой. — Мой жаворонок, — начал он, глаза, сияющие любовью, не отрывались от лица омеги. — Когда я впервые увидел тебя в Аль-Шаире, я видел лишь твои глаза. В них была целая вселенная — бесконечная, необъятная. Я не понял тогда, что значат мои чувства. Не думал, что можно так сильно полюбить. Не верил в любовь, которая заставляет хотеть прожить всю жизнь с одним человеком, встретить с ним старость, дойти до последнего дня и в следующей жизни искать только его. Думал, это сказки. Но ты, Джин, изменил всё. Живя с тобой, я понял, как сильно ошибался. Ты — тот омега, с которым я хочу делить каждую минуту, каждый вдох, каждую жизнь. Я выбираю тебя — сегодня, завтра, всегда. Намджун сделал паузу, голос дрогнул, но он продолжил, и каждое слово звучало как клятва, высеченная в вечности: — Я клянусь любить тебя с каждым днём всё сильнее и глубже, чем прежде. Клянусь беречь тебя, как самое драгоценное сокровище, защищать от печали и наполнять твою жизнь радостью. Клянусь быть твоей опорой в любых бурях, твоей крепостью, где ты всегда найдёшь тепло и безопасность. Клянусь идти с тобой рука об руку через все радости и трудности, поддерживать твои мечты, твои крылья, и вместе строить наше будущее. И я клянусь, жаворонок, в каждой из жизней быть твоим домом. Последняя фраза эхом отозвалась в сердце Джина, и он всхлипнул, не в силах сдержать слёзы. Они скатились по щекам, сверкая в солнечном свете, как жемчужины. Намджун протянул руки, мягко вытер их большими пальцами. Омега сделал несколько дрожащих вдохов, пытаясь успокоиться, потому что теперь была его очередь. Гости смотрели на него с теплом, Чонгук украдкой вытирал глаза, сидя рядом с Тэхёном, а Минхо, в первом ряду, улыбался сквозь слёзы. Джин сжал руки Намджуна чуть сильнее, находя в этом прикосновении силу, и заговорил, его голос, полный эмоций, дрожал. — Намджун, — начал он, глядя в глаза альфы, в которых отражалась вся их история. — Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что ты другой. Не такой, как все. На мгновение мне показалось, что ты можешь стать моим светом в кромешной тьме, моим спасением. Я боялся всю жизнь — боялся боли, боялся мира, боялся себя. Я бежал, прятался, ждал, что каждый новый день принесёт лишь страдания. Но потом в мою жизнь пришёл ты. С тобой я узнал, насколько прекрасным может быть мир, насколько добрыми могут быть люди, насколько безграничной может быть любовь. Я искал в тебе защиту, но ты дал мне гораздо больше. Ты подарил мне крылья. Ты помог мне найти силу, о которой я даже не подозревал, и показал, что я могу быть свободным, могу быть собой. Омега замолчал, голос задрожал сильнее, но он продолжал, вкладывая в каждое слово всё своё сердце: — Я клянусь любить тебя всем своим сердцем, восхищаясь каждой твоей чертой, каждой искрой твоей души. Клянусь поддерживать тебя во всех твоих мечтах, верить в твою силу и быть рядом, когда тебе нужна опора. Клянусь быть твоим самым преданным другом, твоим верным спутником, разделять твои радости и печали. Клянусь строить с тобой нашу семью, дарить тебе нежность и любить тебя всё сильнее с каждым днём. Ты — мой дом, Намджун, и я хочу быть твоим навсегда. Джин закончил, рвано выдохнув, и понял, что говорил на последнем дыхании, сдерживая рыдания. Его щёки были мокрыми, но он улыбался, глядя на Намджуна, чьи глаза сияли такой нежностью, такой любовью, что весь мир, казалось, сузился до этого момента, до их сплетённых рук, до их сердец, бьющихся в унисон. Гости тихо всхлипывали, кто-то — кажется, Тэхён — тоже шмыгнул носом, а Чимин, стоя рядом, притворялся, что поправляет ханбок, чтобы скрыть слёзы. Регистратор, тронутый их клятвами, улыбнулся и поднял небольшую шкатулку из белого бархата, в которой лежали обручальные кольца. — В знак вашей любви и верности обменяйтесь кольцами. Омега дрожащими пальцами взял кольцо — серебряное, с чуть шершавой поверхностью. Он посмотрел на альфу, чувствуя, как сердце замирает, и медленно надел кольцо на безымянный палец Намджуна. Тот улыбнулся, глаза блестели, и альфа взял кольцо для Джина — такое же серебряное, но меньшего диаметра. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, когда он надел кольцо на палец омеги. Гости затаили дыхание, а регистратор, с широкой улыбкой провозгласил: — Силой, данной мне, и по вашему взаимному согласию я объявляю вас супругами! Ким Намджун и Ким Сокджин, вы теперь семья. Пусть ваша любовь растёт, как море, что окружает нас. Можете скрепить ваш союз первым супружеским поцелуем. Джин почувствовал мурашки по коже, трепет, который пробежал от макушки до кончиков пальцев. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало шум волн. Намджун мягко поднял невесомую фату, пальцы осторожно перекинули её за спину омеги. Джин, не в силах больше ждать, сам подался навстречу, руки легли на грудь Намджуна, чувствуя тепло через ткань ханбока. Альфа наклонился, их губы встретились в нежном, но глубоком поцелуе, в котором смешались все эмоции: любовь, облегчение, радость, обещание вечности. Гости разразились аплодисментами, их хлопки смешались с криками чаек и шумом моря. Джин отдалённо слышал всхлипы — кажется, Чимин уже не сдерживался, — и чей-то радостный свист, явно от Тэхёна. Но всё это было фоном. Он стал мужем Намджуна. Вышел замуж за самого прекрасного альфу в своей жизни, во всём мире. После официальной церемонии, когда Джин вновь воссоединился с Намджуном, проведя ночь и утро в разлуке, он чувствовал себя так, будто слегка выпал из реальности. Рука покоилась в ладони альфы, аромат кедра, воздуха после дождя — окутывал его, словно мягкое одеяло. В этом было столько покоя, столько уюта, что всё остальное — смех гостей, речи ведущего, звон бокалов — казалось лишь приятным фоном. Джин улыбался в камеру, когда их снимали, кивал на шутки, но взгляд неизменно возвращался к Намджуну. Альфа, словно чувствуя это, то и дело смотрел на него в ответ, их глаза встречались, полные любви, которая затмевала всё вокруг. Этот день был их — всё остальное, даже присутствие близких, было лишь красивым дополнением, чтобы разделить их счастье. Гости расселись за столами, украшенными белыми пионами и свечами, которые мягко мерцали в лучах послеполуденного солнца. Джин заметил, как Чимин, сначала сидевший рядом с Хосоком, Акиро и Хвансу, вдруг пересел к Юнги за другой столик. Хансок тут же нахмурился, брови сдвинулись, и он громко позвал: — Чимин, ты чего ушёл? Возвращайся обратно. Омега надул губы, нахохлился, как маленький воробей, и с лёгким возмущением ответил: — Отец, ну что ты опять? Я просто посижу с Юнги, что такого? Голос был полон притворной обиды. Хансок не унимался. Он уже собрался встать, чтобы, судя по его решительному виду, лично рассадить Чимина и Юнги подальше друг от друга. Ему явно не нравилось, как Юнги, улыбаясь, что-то шептал Чимину на ухо, как его рука мягко гладила спину омеги и остановилась на талии. Но не успел Хансок подняться, как Акиро положил руку на его запястье, удерживая на месте. Омега приподнял бровь, взгляд был одновременно строгим и насмешливым. — Ты куда это собрался? — спросил он. Хансок возмущённо посмотрел на него. — Как куда? Рассадить их! Что они вообще устроили на моих глазах? — пробурчал он, указывая на Чимина и Юнги, которые, не обращая внимания на спор, продолжали тихо смеяться над чем-то своим. Акиро закатил глаза и рассмеялся, светлые волосы слегка качнулись, когда он откинулся на спинку стула. — Что такого? Они влюблённые, молодые, пусть сидят. Хватит ворчать, — сказал он, и его тон был таким лёгким, но с ноткой укора. Хансок нахмурился ещё сильнее. — Рано ещё. Учёба, карьера — рано им так близко сидеть. — заявил он, но Акиро лишь снова удержал его, мягко сжав руку. Хвансу, муж Акиро, сидевший рядом, наблюдал за этим с лёгкой улыбкой, но не вмешивался. Он предпочитал не ввязываться в такие дискуссии, зная, что Акиро и без него справится. Омега, всё ещё посмеиваясь, продолжил: — Оставь ребёнка в покое. Видишь, какой у него альфа хороший, заботливый, любящий. Что тебе не нравится? Хансок вздохнул, плечи поникли, но он всё ещё выглядел недовольным. Он знал, что Юнги — достойный альфа, который искренне любит Чимина, но мысль, что его маленький мальчик, его Чиминни, уже не тот ребёнок, которого он привык опекать, вызывала в нём инстинктивное сопротивление. — Он забирает его у меня, — пробормотал Хансок, почти шёпотом, но Акиро услышал и фыркнул. — Нет, сиди здесь, не трогай их, — сказал Акиро, и в его голосе появились строгие нотки. — Юнги ничего не нарушает, они просто общаются. Чего ты туда идёшь? Хансок открыл было рот, чтобы возразить, но, заметив взгляд Акиро, тяжёлый и непреклонный, лишь вздохнул и сложил руки на груди, оставаясь на месте. Он знал, что спорить с омегой бесполезно — тот всегда добивался своего, особенно когда дело касалось семьи. Но всё же не удержался от последней реплики: — Ты говоришь прямо как Ханыль. Акиро рассмеялся, глаза заискрились. — Конечно! Если бы Ханыль был здесь, он бы тебе вообще не позволил заговорить о таком. Ты бы сразу послушался, — в его голосе было столько тепла, когда он упомянул Ханыля, который всегда был мягче и добрее Хансока. Альфа закатил глаза, но уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. Он знал, что Акиро прав: Ханыль, с его спокойной мудростью, сразу бы сказал оставить Чимина в покое, если бы видел, как Юнги заботится о нём. Чимин был взрослым, и его выбор был правильным — это Хансок признавал, хоть и с трудом. Акиро слегка ткнул Хансока в бок и кивнул на другой столик, где сидели Минхо и Хосок, тихо переговариваясь. — Мой сын тоже сидит отдельно от меня, — сказал он с театральным вздохом, поправляя светлые волосы. — Я же не иду к нему, не требую, чтобы он сел рядом. Хотя, знаешь, иногда хочется. Хансок хмыкнул, но промолчал, чувствуя, что проигрывает этот спор. Хвансу, до этого молчавший, мягко погладил руку Акиро и заговорил таким нежным, тёплым голосом, что Хансок даже удивился. Обычно Хвансу был сдержанным, но для Акиро у него всегда находились особые интонации. — Сакура моя, не переживай, — в его глазах плескалась любовь. — Давай насладимся этим днём. Акиро улыбнулся, кивнул и ответил: — Ты прав, надо наслаждаться. И никому не мешать. Хансок только вздохнул, понимая, что против этих двоих ему не выстоять. Джин, сидя рядом с Намджуном, наблюдал за этой сценой краем глаза, и лёгкая улыбка тронула его губы. Он любил эту семью — их шумные споры, их заботу, их любовь, которая проявлялась даже в таких маленьких моментах. Но его мысли неизменно возвращались к Намджуну. Альфа держал его руку, мягко поглаживая пальцы, и Джин чувствовал, как тепло растекается по телу. Он всё ещё не мог поверить, что это их свадьба, что они теперь супруги, что кольцо на его пальце — не сон. В какой-то момент ведущий объявил, что гости должны пройти вдоль берега моря, и все начали вставать, следуя за ним. Джин, слегка растерянный, повернулся к Намджуну. — Куда все пошли? — брови приподнялись в недоумении. Альфа улыбнулся, в глазах заплясали хитрые искорки. Он взял Джина за руку и ответил: — Это сюрприз, жаворонок. Пойдём с ними. Джин попытался угадать, что это может быть — новая площадка для банкета? Фотосессия на закате? Но его мысли прервались, когда он взглянул на своё кольцо. В суете церемонии он не успел его рассмотреть, но теперь, в спокойный момент, он заметил детали: серебряное, с чуть шершавой, текстурной поверхностью, простое, но невероятно элегантное. Оно было одинаковым с кольцом Намджуна, и это вызвало тёплую волну в груди. Омега вспомнил, как в Сеуле, в ювелирном салоне, Намджун спрашивал, какие кольца ему нравятся. Джин указал на несколько, они все они были похожими — простыми, без лишних украшений, и обязательно одинаковыми для них обоих. Тогда таких колец в салоне не оказалось, и Джин подумал, что, возможно, Намджун заказал их специально. Эта мысль заставила сердце сжаться от нежности. Намджун, заметив, как омега разглядывает кольцо, наклонился ближе и спросил с мягкой улыбкой: — Знаешь, что написано внутри? Джин удивлённо поднял взгляд. В эмоциях церемонии он даже не подумал проверить внутреннюю сторону кольца. Они шли позади гостей, не торопясь, и Намджун, тихо рассмеявшись, взял его руку, аккуратно снял кольцо и наклонил его так, чтобы прочитать гравировку. Омега ахнул, увидев аккуратные буквы: "Ты мой жаворонок". Глаза тут же защипало от слёз, и он посмотрел на Намджуна, чувствуя, как эмоции снова переполняют его. Он мечтал о гравировке, но не был уверен, решится ли Намджун на это. А альфа не просто сделал её — он выбрал слова, которые были их сутью, их общим обещанием. Намджун надел кольцо обратно, пальцы были тёплыми и осторожными, и наклонился, чтобы нежно поцеловать Джина. — Я так тебя люблю, — прошептал он. — Так счастлив, что этот день настал. Омега обнял его, прижимаясь ближе, и спросил тихо: — А что у тебя написано? Намджун улыбнулся, снял своё кольцо и показал внутреннюю сторону. "Ты мой дом". Та самая фраза, которую Намджун впервые сказал в Аль-Шаире, обещая быть для Джина домом, и которую Джин потом повторял так часто, вкладывая в неё всю свою любовь. Его голос дрогнул, и он прижался к альфе, обнимая так крепко, словно боялся, что этот момент растает. — Я так счастлив, — прошептал он, уткнувшись в плечо Намджуна. — Я так тебя люблю. Ты сделал меня самым счастливым на всём свете. Намджун рассмеялся, рука мягко погладила сиреневые пряди Джина, выбившиеся из причёски. — Я бы поспорил, жаворонок, — сказал он, и в его голосе было столько тепла. — Кто из нас счастливее. За меня вышел замуж самый прекрасный омега во вселенной. Джин хмыкнул, его слёзы сменились лёгким смехом, и он переплёл пальцы с Намджуном, чувствуя, как любовь и радость заполняют каждый уголок его сердца. Они продолжили идти, и омега, всё ещё улыбаясь, перевёл взгляд на море, на гостей, которые следовали за ведущим. Любопытство росло с каждым шагом, и когда они подошли к пирсу, он замер, увидев трёхпалубную яхту, сияющую в лучах солнца. Её белоснежный корпус отражал свет, а изящные линии делали её похожей на птицу, готовую взлететь над волнами. Джин сжал руку Намджуна и ахнул: — Какая она красивая! Интересно, чья она? Намджун ухмыльнулся, глаза искрились весельем. — Наша, — голос был полон гордости. Омега повернулся к нему, глаза расширились от шока. — Как наша? — переспросил он, не веря своим ушам. Намджун рассмеялся, наслаждаясь реакцией омеги. — Вот так, жаворонок. Я купил её, — его улыбка стала ещё шире. Джин снова повернулся к яхте, взгляд скользил по её палубам, по стеклянным перилам, по флагу, который мягко колыхался на ветру. Она выглядела роскошной, словно из другого мира, и Джин замер, не в силах вымолвить ни слова. Спустя несколько секунд он наконец выдавил: — Но… она же дорогая! Намджун пожал плечами, тон был таким будничным, будто он говорил о покупке новой рубашки. — Всего два с половиной миллиона долларов. Есть и дороже. Джин ахнул ещё громче. Для омеги, который всё ещё привыкал к жизни, где деньги не были постоянной проблемой, такие суммы казались чем-то нереальным, космическим. А Намджун говорил об этом так легко, будто это была мелочь. — Ты серьёзно? — переспросил Джин, голос дрожал от изумления. Намджун рассмеялся тёпло и заразительно. — Да, жаворонок. Я купил её недавно, специально для нашей свадьбы. И для нашего будущего, — в его глазах была любовь и обещание. Джин всё ещё не мог поверить, но губы сами собой растянулись в улыбке. Он снова посмотрел на яхту, которая теперь казалась ещё красивее, потому что она была их. Для свадьбы… и для будущего. Сердце забилось быстрее. Намджун потянул его за руку, мягко, но настойчиво. — Пойдём, жаворонок. Нас там ждут, — сказал он, и Джин, всё ещё в лёгком шоке, последовал за ним. Гости уже поднимались на борт, их смех и голоса смешивались с криками чаек. Чимин, заметив их, помахал с палубы, его глаза сияли от восторга. — Джи-Джи, ты видел это?! Это просто вау! — крикнул он, и омега рассмеялся, чувствуя, как волнение сменяется радостью. Когда они поднялись на пирс и приблизились к яхте, их встретил альфа в безупречной белой форме с золотыми пуговицами, чья осанка и уверенная улыбка сразу выдавали в нём капитана. Он слегка поклонился, приветствуя их, и жестом пригласил на борт. Намджун, мягко поддерживая Джина за талию, помог омеге подняться по трапу, и перед ними открылась трёхпалубная яхта — воплощение элегантности и роскоши. Белоснежный корпус сиял в лучах солнца, гладкие деревянные вставки из тика добавляли тепла, а запах морской соли, смешанный с лёгким ароматом полированного дерева, создавал ощущение, будто они шагнули в другой мир. Лёгкий скрип канатов, шорох волн, бьющихся о борт, и крики чаек над головой усиливали чувство оторванности от земли, от времени, от всего привычного. Джин замер на главной палубе, куда они вышли, рядом с бассейном, чья вода отражала небо, словно зеркало. Гости проходили дальше, переговариваясь и смеясь, но омега стоял, ошеломлённый, пытаясь осмыслить масштаб происходящего. Его глаза скользили по деталям: белые цветочные гирлянды, обвивающие перила, мягкие диваны, расставленные вдоль палубы, барная стойка, где уже искрились бокалы с шампанским. Всё это было слишком красиво, слишком нереально. Намджун подошёл ближе, рука мягко легла на талию Джина, и он наклонился, чтобы заговорить прямо у уха омеги: — Смотри, жаворонок, это главная палуба. Здесь будет всё веселье: музыка, танцы, всё, что захочешь. Бассейн, если кто-то решит искупаться. Вечером включим подсветку, и вода будет сиять, как звёзды. Он кивнул наверх, указывая на следующую палубу, и продолжил: — На второй палубе — лаунж-зона. Длинные диваны, проектор для фильмов, если захочется тишины и уюта. — Голос стал чуть ниже, с лёгкой игривой ноткой. — А на третьей, самой верхней, есть небольшая гостиная. Место для уединения. Намджун мягко поцеловал Джина в шею, губы едва коснулись кожи, вызвав мурашки. — Тебе нравится, жаворонок? — в глазах было столько ожидания, столько любви. Джин часто закивал, чувствуя, как сердце колотится от восторга. — Как может не нравиться? — выдохнул он, голос дрожал от эмоций. — Это… это просто волшебно! Он повернулся к Намджуну, глаза сияли, и альфа улыбнулся, явно довольный реакцией. Они прошли чуть дальше, где ведущий уже вовсю развлекал гостей, объявляя тосты и шутя, но Намджун, вместо того чтобы присоединиться к толпе, повёл Джина в сторону. Они поднялись на вторую палубу, а затем свернули к рулевой рубке. Капитан, тот самый альфа в белой форме, встретил их с широкой улыбкой и пригласил внутрь. Джин, едва сдерживая восторг, шагнул в рубку, взгляд метался по панели управления: кнопки, рычаги, экраны, мигающие индикаторы. За огромными окнами открывался панорамный вид на море, синее и бесконечное, и омега замер, пытаясь впитать это зрелище. В рубке, помимо капитана, находились два помощника, которые тихо переговаривались, настраивая приборы. Для Джина всё это выглядело как магия — он не понимал, как такая громадина, как яхта, может двигаться, подчиняясь этим людям и их загадочным устройствам. Намджун, заметив его восхищение, мягко коснулся его плеча. — Пойдём, жаворонок, я покажу тебе ещё кое-что. Они вышли из рубки и направились к носу яхты, где не было никого, кроме них. Намджун обнял Джина сзади, притянув к себе, и прошептал: — Смотри, сейчас мы будем отплывать. Джин почувствовал, как яхта дрогнула, начиная движение, и сердце забилось быстрее. Он уже катался с Намджуном по реке Ханган на теплоходе, но это было совсем другое. Яхта плавно отошла от пирса, скользя по воде, и море вокруг них ожило: ветер стал сильнее, трепля сиреневые пряди Джина, чайки кричали громче, а солёный воздух наполнял лёгкие. Джин повернулся к Намджуну, глаза были полны шока и восторга. — Я так счастлив, — выдохнул он. — Не думал, что могу быть счастливее сегодня, но с тобой… кажется, каждый день будет счастливее предыдущего. Намджун улыбнулся, рука мягко погладила щёку омеги, и он наклонился, чтобы поцеловать его — нежно, но с той глубокой любовью, которая скрепила их клятвы. — Хочешь немного порулить? — спросил он вдруг, и Джин удивлённо моргнул, его брови взлетели вверх. — А разве можно? — переспросил он, в голосе было детское любопытство. — Под присмотром капитана нам разрешат, — ответил он, и омега тут же загорелся энтузиазмом, глаза засверкали. Они вернулись в рубку, где капитан, словно ожидая их, приветливо кивнул и пригласил Джина к штурвалу. — Подходите, господин Ким, — сказал он, его голос был спокойным и уверенным. — Я покажу. Намджун подвёл Джина к штурвалу, позволяя омеге быть первым. Капитан мягко объяснил, как держать руки, куда смотреть, и что делать. Джин, дрожа от волнения, положил ладони на штурвал, пальцы чуть подрагивали, но капитан, стоя рядом, ободряюще кивнул. — Можете слегка повернуть вправо, — сказал он Рука Намджуна легла поверх руки омеги, помогая направить штурвал. Яхта плавно следовала движению, и Джин ахнул, чувствуя, как огромная машина подчиняется его рукам. Он посмотрел на Намджуна, лицо светилось восторгом, и альфа, наблюдая за ним, понял, что покупка яхты стоила каждого цента. Он не планировал её приобретать — это было почти импульсивное решение, рождённое желанием подарить Джину незабываемый день. Но теперь, видя, как омега сияет, как он теряется в этом моменте, Намджун знал, что это было правильным выбором. Яхта принадлежала им, и она станет частью их будущего — их путешествий, их свободы, их любви. Время летело незаметно, растворяясь в шуме волн, в ритмах музыки, в смехе гостей и звоне бокалов. Часы проскальзывали, как песок сквозь пальцы, в тёплых объятиях, в поздравлениях, в нежных поцелуях, которыми Намджун и Джин обменивались, не стесняясь. За бортом расстилалась водная гладь, искрящаяся в лучах солнца, а берег на горизонте становился всё дальше, будто оставляя позади весь прежний мир. Джин вдруг почувствовал, как Чимин потянул его за руку, и рассмеялся, позволяя другу увести себя. Омега был в своей стихии: он танцевал то с Юнги, то с Чонгуком, то все вместе, их энергия была заразительной. Джин видел, как Чонгук и Чимин веселились, пили розовое вино и соджу, смеялись до слёз, и их радость наполняла палубу жизнью. Намджун, с лёгкой улыбкой, отпустил Джина, наблюдая, как омега присоединяется к друзьям, его ханбок струился, а движения были такими лёгкими, будто он сам стал частью музыки. Чимин и Чонгук буквально сияли, танцы становились всё более раскованными, и Джин, поддавшись их настроению, тоже начал двигаться в ритм, смеясь, когда Чимин закружил его. Намджун смотрел на это с теплом, радуясь, что их праздник удался. Гости веселились, делили с ними этот день, и это было именно то, чего он хотел. Взгляд скользнул в сторону, где у бортика стояли Хосок и Минхо, любуясь горизонтом. Они держались за руки, и Намджун улыбнулся, подумав, что Минхо заслужил это счастье. Хосок был идеальной парой для него — тёплый, заботливый, всегда готовый помочь. Но затем в голове альфы мелькнула забавная мысль, от которой он едва не рассмеялся вслух. Минхо теперь был почти родственником, ведь Намджун женился на его сыне. А если Хосок женится на Минхо, то кем он станет Намджуну? Зятем? Отчимом? Альфа тихо хмыкнул, прикрыв рот рукой, чтобы не выдать своего веселья. Это было так нелепо, но так по-семейному тепло, что он решил обязательно поделиться этой мыслью с Хосоком позже. Он подошёл к ним, и Минхо, заметив, повернулся с мягкой улыбкой. — Джун, я так счастлив за вас обоих, — его голос был полон искренности. — Вы прекрасная пара. Рука омеги ласково коснулась ворота ханбока Намджуна, словно выражая благодарность за всё, что тот сделал. Альфа улыбнулся в ответ, чувствуя тепло от слов омеги. Хосок, не теряя момента, вклинился с лёгкой ухмылкой: — Я рассказал Минхо о ваших планах. Про путешествие. Намджун кивнул. Он уже купил билеты на месяц вперёд — Япония, Мальдивы, Италия… Чтобы Джин увидел мир, чтобы их медовый месяц стал приключением, о котором они будут вспоминать всю жизнь. Альфа уже собирался предложить Минхо остаться в их квартире в Сеуле, но Хосок опередил его. — Я предложил Минхо пожить у меня, — сказал он, улыбаясь. — Ему комфортнее, когда рядом есть кто-то близкий. Намджун удивлённо посмотрел на друга, а затем на Минхо, который слегка улыбнулся, подтверждая: — Мне правда комфортнее с кем-то, Джун. Я безмерно благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня и Джина. Но я… согласился пожить у Хосока. И после вашего возвращения квартира будет только ваша. Я готов жить отдельно. Намджун выдохнул, поражённый. То, через что прошёл Минхо, и то, как стремительно он менялся в течение года, было невероятно. Но именно в этот момент изменения словно достигли пика. Минхо согласился на отношения, отпустил Джина со спокойным сердцем, поставил себя на первое место, и даже согласился переехать к Хосоку. — Я так рад, что ты вернул свою силу, Минхо, — голос Намджуна был полон искреннего восхищения. Он обнял омегу, чувствуя, как их связь, уже не просто долг, а настоящая семья, становится ещё крепче. Музыка сменялась, танцы становились всё живее, на столы подавали новые блюда. Время близилось к вечеру, и солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в золотые и розовые тона. Яхта, сияя в лучах заката, повернула обратно к берегу, и Джин, стоя у бортика, наблюдал, как волны превращаются в жидкое золото, как берег медленно приближается. Мысли невольно скользнули к предстоящей ночи — их первой официальной ночи как супругов. Щёки слегка порозовели, когда он вспомнил, что скрывается под его ханбоком. Теперь омега чувствовал лёгкое волнение, предвкушая, как Намджун отреагирует. Гости начали собираться, когда яхта причалила к пирсу. Прощание было тёплым, но быстрым — все были близкими, все знали, что увидятся утром. Чимин, обнимая Джина, шепнул: — Сделайте эту ночь незабываемой, Джи-Джи! Тэхён и Чонгук подхватили, смеясь и подталкивая молодожёнов к трапу: — Идите, пока закат такой красивый! Намджун рассмеялся, рука крепко сжимала ладонь Джина, а омега смущённо опустил глаза, чувствуя, как щёки горят сильнее. Они сошли на берег и направились к отелю, чьи окна сияли в лучах заката. В лифте, поднимаясь на верхний этаж, где их ждал роскошный номер с видом на море, Джин чувствовал, как сердце колотится. Намджун, словно ощущая его волнение, мягко притянул его к себе, поцеловав в висок. В номере омега подошёл к панорамному окну, за которым солнце почти касалось горизонта, окрашивая море в алый и золотой. Время словно остановилось, и Джин почувствовал, как всё — их клятвы, их кольца, их любовь — слилось в этом мгновении. Омега повернулся, когда шаги мягко прозвучали за его спиной. Взгляды встретились, и в глазах Намджуна было столько нежности, что омега почувствовал, как сердце замирает. Альфа наклонился, его губы коснулись губ Джина в лёгком, но полном любви поцелуе, обещающем больше. Омега поднял руки, пальцы скользнули по вороту ханбока Намджуна, фиолетового, глубокого, словно ночное небо. Ткань была мягкой, а на вороте и поясе виднелись тонкие узоры, едва заметные, но такие знакомые — они повторяли белые, почти невидимые вышивки на его собственном ханбоке. Джин улыбнулся, осознавая, что это не случайность. Намджун не видел его наряд до сегодняшнего дня, а значит, за этими деталями стоял Чимин, который с невероятной заботой спланировал их свадьбу, сделав её похожей на сказку. Джин почувствовал прилив благодарности к другу, который вложил столько любви в каждый момент этого дня, и мысленно пообещал себе обнять его ещё крепче, когда они увидятся утром. Но мысли быстро отступили, когда омега вспомнил, зачем они здесь, в этом номере, с панорамным окном, за которым догорал закат. Щёки вспыхнули, смущение грозило захлестнуть, но он глубоко вдохнул, удерживая себя. Привстав на цыпочки, Джин мягко положил руки на плечи Намджуна, и, собрав всю смелость, сам поцеловал альфу первым. Прикосновение было робким, но полным желания, и альфа, словно почувствовав его решимость, обнял омегу за талию, притянув ближе. Джин, всё ещё дрожа от смеси волнения и предвкушения, решился на следующий шаг. Пальцы, чуть неуверенные, потянулись к поясу ханбока Намджуна, расстёгивая его. Пояс с тихим шорохом упал на пол. Намджун смотрел на Джина с восхищением, взгляд скользил по белому ханбоку омеги с сиреневыми акцентами, по его сиреневым волосам, мягко сетящимися в свете заката, по румянцу, который делал его щёки ещё нежнее. Джин, чувствуя этот взгляд, покраснел сильнее, но не отвёл глаз. Голос, тихий, но полный бурлящих внутри эмоций, прозвучал в тишине номера: — Я хочу сегодня стать полностью твоим. Навсегда только твоим. Слова были такими откровенными, такими смелыми, что у Намджуна перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, и он смотрел на своего жаворонка, поражённый тем, как тот меняется, как раскрывается, как доверяется ему всё больше. Джин, который ещё недавно краснел от одного намёка на близость, теперь говорил это без тени сомнения, и это было чудом. Намджун мягко развязал пояс ханбока Джина, пальцы двигались осторожно, словно он касался чего-то бесценного. Верхняя часть одежды омеги соскользнула, они медленно подошли к кровати, украшенной белыми простынями и лепестками пионов. Одежда падала на пол всё быстрее, слой за слоем, и Джин, словно поддавшись магии этого дня, отдавался моменту с такой лёгкостью, какой Намджун не видел раньше. Обычно омега переставал смущаться, только когда возбуждение брало верх, но сегодня он тянулся к альфе уже сейчас, его движения были смелее, дыхание — глубже, словно он просил большего, не произнося ни слова. Они оказались на кровати, и Намджун склонился над Джином, губы коснулись шеи омеги, оставляя тёплые, едва ощутимые поцелуи. Он выводил узоры на коже, спускаясь к плечам, и каждый поцелуй заставлял дыхание Джина сбиваться, его пальцы невесомо скользили по груди альфы, касаясь обнажённой кожи. Намджун смотрел в глаза омеги, голос был низким, полным любви: — Я люблю тебя, жаворонок. Больше всего на свете я люблю тебя. Джин улыбнулся, глаза сияли, и он вторил, шепча: — И я тебя люблю. Но затем, покусав губы, он собрался с духом и, чуть привстав, выполз из-под Намджуна. Альфа посмотрел на него с лёгким недоумением, но Джин, набравшись смелости, тихо, но решительно сказал: — Я хочу кое-что попробовать сегодня. Намджун замер, брови приподнялись в удивлении. Джин никогда раньше не проявлял инициативы в такие моменты, и альфа, переваривая его слова, вышел из лёгкого ступора. — Всё, что угодно, жаворонок, — ответил он, голос был мягким, полным поддержки. — Всё, что захочешь. Джин подсел ближе, руки легли на плечи Намджуна, и он наклонился, губы коснулись кожи альфы — сначала неуверенно, но затем смелее. Намджун почувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда мягкие губы омеги прошлись по его шее, по ключицам. Это было так ново, так неожиданно — его жаворонок, всегда такой застенчивый, решился на такое, и это было невероятно. Альфа мягко погладил щёку Джина, когда тот поднял на него взгляд, и прошептал: — Ты невероятный, жаворонок. Такой смелый, такой сильный, самый любимый. Джин улыбнулся, щёки порозовели. — Я хочу метку. У Намджуна снова перехватило дыхание. Они говорили о метках несколько месяцев назад, когда альфа объяснял, что это значит — обоюдная связь, которая смешает их запахи, свяжет их на всю жизнь, сделает их единым целым. Он рассказал, как это происходит, как избежать боли, и обещал, что не будет давить, что Джин может решать в своём темпе. Намджун был готов принять любое решение омеги, потому что для него важнее всего был сам Джин, а не метки. Но услышать сейчас эти слова было как удар молнии. Его любовь, и без того безграничная, словно расширилась ещё больше, заполняя каждый уголок его существа. Он подался вперёд, нежно поцеловал Джина и спросил, дрожа от эмоций: — Ты уверен, жаворонок? Джин кивнул, глаза были полны решимости. — Да, я уверен. Я хочу этого. С тобой. Намджун почувствовал, как его сердце сжимается от счастья. Он снова поцеловал омегу, чувствуя, как Джин обнимает его, как его руки гладят спину, цепляются за плечи, зарываются в волосы. Эти маленькие жесты, такие простые, воспринимались как огромные шаги для омеги, который всегда смущался их близости. А сейчас Джин сам тянулся навстречу, сам позволял Намджуну устроиться между его ног, сам искал его губы, не стесняясь тихих стонов, которые срывались с губ уже на первых осторожных касаниях. Альфа чувствовал переполняющую нежность, любовь, желание сделать этот момент идеальным. Он не хотел торопиться, но их тела, казалось, сами стремились друг к другу, словно они ждали этого всю вечность. Джин цеплялся за его плечи, голос, дрожащий, но полный желания, шептал: — Пожалуйста, быстрее. Лёгкий румянец всё ещё украшал его щёки, но его смелость, его новая раскрепощённость поражали Намджуна. Ещё недавно, в их прошлую близость, Джин был совсем другим — более сдержанным, более застенчивым. А сегодня всё изменилось, и альфа не знал, из-за чего конкретно это произошло. Но это было и не важно. Первые толчки были медленными, растягивающими удовольствие, заставляющими Джина тихо стонать и хныкать, просить больше, просить быстрее. Намджун обнимал его, сжимал в своих руках, переплетал их пальцы, целовал его губы, шею, плечи — всё, до чего мог дотянуться. Он видел, как золотой свет заката играет на коже омеги, как в его глазах плещется любовь, счастье, наслаждение. Джин дрожал всё сильнее, стоны становились громче, и Намджун, уже зная его тело, чувствовал, как приближается нужный момент. Он коснулся шеи Джина в поцелуе, последний раз шепнув: — Готов, жаворонок? Джин не ответил словами, но его руки зарылись в волосы альфы, он кивнул, дыхание сбилось, и тихий стон сорвался с губ. Клыки Намджуна мягко надавили на чувствительную кожу шеи, и Джин едва заметно вздрогнул, но тут же сжался, достигая пика. Альфа быстро лизнул свежий укус, зная, что это смягчит ощущения, и посмотрел в глаза омеги. Джин смотрел на него с удивлением, любовью, счастьем, всё ещё медленно отходя от оргазма, пальцы всё ещё цеплялись за плечи Намджуна. — Больно не было? — мягко спросил альфа, и Джин покачал головой, не в силах говорить. Намджун улыбнулся, поцеловал его, и сделал ещё пару толчков, вызывая тихое хныканье. Омега закрыл глаза, тело всё ещё дрожало от возбуждения, и альфа, подхватив его, плавно переместил в сидячее положение, опуская на свои бёдра. Джин покраснел от смены позы, но прижался ближе, спрятав лицо в изгибе чужой шеи. Намджун обнял его, погладил сиреневые волосы и прошептал: — Теперь твоя очередь, жаворонок. Джин замер, понимая, о чём говорит альфа. Он читал о метках, спрашивал у Чимина, как это делается, и надеялся, что всё получится правильно. Но мысли ускользали, заглушённые волнами возбуждения, которые всё ещё пульсировали в его теле. Намджун продолжал двигаться медленно, и Джин, неосознанно подстраиваясь под ритм, вспоминал советы Чимина и Чонгука с вечера омег, которые теперь помогали ему не теряться. Руки цеплялись за плечи альфы, зарывались в волосы, стоны становились всё громче, и второй оргазм приближался медленнее, но с такой яркостью, что всё тело дрожало. Намджун гладил его талию, бёдра, целовал плечо и, чувствуя, как момент близится, мягко шепнул: — Давай, жаворонок. Джин захныкал, стоны вырывались неконтролируемо, и на очередном толчке, когда удовольствие захлестнуло его, он наклонился и сомкнул зубы на шее Намджуна. Тело сжалось, а затем медленно расслабилось, волны оргазма вновь отступали, оставляя тёплое послевкусие. Намджун всё ещё обнимал его, руки нежно гладили спину омеги, и их дыхание синхронизировалось, словно они стали одним целым. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, последние всполохи заката угасали, наполняя номер багрянцем и сумерками. Пройдут годы, и время сотрёт острые края воспоминаний. Весна сменится новой весной. Принесёт с собой цветение сакуры, аромат моря и тихий шёпот волн. Прошлое перестанет приходить во снах. Джин никогда больше не потеряет свой дом. Намджун никогда больше не отпустит своего жаворонка. Их связь станет сильнее времени, сильнее бурь, сильнее любых испытаний. Во всех жизнях, во всех мирах, они найдут друг друга снова.