digital bath

      Сергей не курит, но это вторая подряд.       Тушит бычок в пепельнице, сидит, поджав ноги, на кухне с выключенным светом возле открытого нараспашку окна. Олег в спальне ворочается, точно не спит: жара. Без майки. На спине — шрам, уродливо насмехающийся над…       Олеговой единственной слабостью — его преданностью.       Ему, Сергею.       Он не имеет никакого права, но не может смотреть на него, и потому стыдно, мерзко сбегает под потяжелевшим пониманием взглядом.       А он знает отчётливо, что эгоист, и не понимает совершенно, почему Олег ещё рядом.       После пяти пуль, после того, как потерял почти всё влияние, кучу денег, и теперь.       Сложно думать об этом, со всей этой шизохтонью, что жила в его голове большую часть жизни, Серёжа с трудом помнит Олега другого: до войны, до «положи нож, Серый», до «спасибо, что живой». Совсем не помнит родителей, ничего. Он и себя порой забывает до «извини», если совсем честно. Впервые в голове Сергея «я его не заслужил», какое-то инородное и странное. Он не до конца понимает, что эта фраза означает, но не может перестать думать об этом. Людей, вроде как, не заслуживают, они сами…       — Пошли спать, там проветрилось, уже не так душно.       Олег в футболке. Тёплый, немного помятый, какой-то свой. Взгляд одновременно мягкий и глубокий, смиренно холодный, но согревающий своим видом, как костёр поздней осенью. Руки выглядят сухими, но мягкими, и как-то приятно знать, что эти руки сжимались до синевы в пальцах на плечах и шеях людей.       Опасный, Сергей знает это лучше многих, если не всех, но не видит: должен был убить его, имел столько шансов и не сделал этого.       Даже сейчас: взял бы хоть за край майки, потряс за него и возмутился бы Серёжиной подлостью, трусостью, наглостью. Глупый Волче, стоит и ждёт чего-то. Он в Олеге видит войну, усталость и какой-то тлеющий огонёк под коркой льда, в самой глубине глаз, но не видит, отчего он там.       Доковырять бы, чтобы посмотреть поближе, как красиво горит, чтобы подкинуть туда поленьев.       Сергею явно надо поспать, да.       Вторые сутки недосыпа, но этой ночью к компу он даже не подходил. А руки ведь действительно сухие, теперь их ещё пронимает лёгкая дрожь. Это так теперь всегда или только сейчас?       — Серый, всё в порядке?       Он даже не заметил, как вцепился в ладонь Олега — наверное, у Серого не всё в порядке.       Теперь можно прочувствовать, как тело в руках сковало; это Олег так сдерживает себя, чтобы его не оттолкнуть? Зачем сдерживает?       Сергей вдруг думает, что нужно Олега спровоцировать: он столкнёт его со стула и, может немного и ненадолго, но полегчает, им обоим.       А ещё Сергей очень устал, и, истощённый под тяжестью взгляда, он не придумал ни одной колкости, а потому совершенно безмозгло ткнулся носом в Олегову ладонь.       И только спустя секунду подумал: это должно сработать.       Порохом не пахнет, только их мылом — мысли очень глупые.       На смену конфузу пришло жгучее желание умыть изувеченные лёгкие и сердце Олега чьей-нибудь кровью, но что чудовищнее: не Дракона, не Алтана — своей.       Не стоит удивляться, это всё ещё эгоизм.       Снять это на видео и пересматривать, пока картинка не перестанет вызывать какие-либо эмоции. Разумовский знает: это добивает изувеченную таблетками и уколами психику коктейль из жажды мести, привычного им обоим насилия и желания иметь власть над ситуацией.       Любопытно, как несколько новые реакции взрываются фейерверками внутри него, разлетаясь покалываниями по ладоням, но он так чертовски устал, что последняя околорациональная мысль капитулирует в момент, когда вторая рука Олега сжимает отросшие сзади рыжие волосы.       Тот задирает голову вверх и вынуждает на себя посмотреть. «Корка льда дала трещину, огонёк на дне всполохнул, кажется, работает» — бредит.       Олег и не начинал думать, он инстинктивно хватает Серого в ответ в попытке спасти, как утопающего. Глаза у его сумасшедшего друга совсем страшные, вот-вот выльются.       На мгновение задумывается даже, что ни разу не размышлял о том, а что будет, если ему удастся Серого пережить. Прямо перед ним взрывается сверхновая: это не Птица, это не Тряпка, это не Разумовский.       — Серёж, дыши.       Да он сам сейчас боится громко выдохнуть. В тишине квартиры вдруг раздаётся что-то между хрипом и всхлипом, Олег тут же вжимает сжатое до белизны тело в себя. Он вдруг понимает, что это второй раз между ними, когда Олег один держит контроль над всем происходящим, и, что бы ни происходило сейчас, ему нельзя разваливаться, пускать ситуацию в себя. Он резко вдыхает.       — Нужно поспать, мы очень устали, пошли, вставай.       И отдаляется. «Нет-нет-нет, не закрывайся опять, — думает Серёжа, — этого недостаточно, нужно сломать, разрушить, разорвать этот круг. Освободить, нужно освободить его. Дать повод, нужно довести его, нужна провокация… я…»       — Я так больше не могу, Олег, убей меня.       Его резко хватают за шею и осоловело смотрят куда-то сквозь, высматривая здравый смысл. Сергей завидует Олеговой вере в свою голову, правда. От этой мысли он вдруг блаженно, как-то с мольбой, улыбается, и лицо напротив перекосило. «Он будто посерел, а температура уходит в минус, нет, это совсем не то, похоже, остаётся только один способ», — фатальный, с обрыва в яму полетят оба, и Серёжа надеется, что не выживет.       Он устал.       Целится лицом в губы, прилетает куда-то в щеку, носом стукается о скулу, неловко до плотно зажмуренных глаз, чувствует, как сгорает и делает что-то в корне неправильное. Готово. С замиранием Сергей ждёт удара, мгновением позже его вновь дёргают за волосы наверх, и:       — Так ты хочешь умереть?       «Да. Да, да, да» — набатом в голове Серёжи, жар и темнота, мгновение тянется бесконечно.       Это вырвалось у Олега как-то само.       Момент триумфа: он вдруг чувствует, как пьянеет, ведь к подобной власти в руках совсем не привык, и его ведёт. Серёжа выглядит так, будто сейчас может произойти абсолютно, абсолютно всё, что угодно. У того явно был какой-то план, но он с грохотом развалился касанием назад.       И Олег делает выбор.       Когда с такими глазами просят прикончить, не послушаться кажется бесчеловечным.       Впивается в губы, пожирая свой приз за одышку, сбитый прицел и беспокойные от болей ночи.       Осознание с секундной заминкой бьёт холодным электричеством по затылку, и наваждение спадает — в момент, когда уже поздно, когда слишком крепко чужие пальцы вцепились в спину, не избегая, наконец, свежие шрамы.       Дорога назад догорает кроваво-алым, опаляя бледные щёки.