A piece of jealousy

      Невысокая горка пышных панкейков источала сладкий запах ванилина. Желудок злобно заурчал, издав звук, похожий на пение кита, и болезненно сжался, когда вместо вкусной выпечки получил жалкую порцию безвкусной слюны. В маленьких изящных пальцах с несколькими кольцами оказалась блеснувшая чистотой соусница с самостоятельно приготовленным домашним шоколадным топпингом. Тонкой струёй он опустился на верхний панкейк и тягуче медленно потёк по краям, лужицей скапливаясь на дне белоснежного блюдца. Верхушку украсили кусочки нарезанной спелой клубники, голубика и малина.       Поставив на поднос тарелку с выпечкой и кружку ароматного кофе с молоком, Феликс, развязав фартук, снял его и повесил на спинку стула. Посмотрелся в зеркало, поправил причёску и направился вверх по лестнице. Окна в комнате дочери были плотно зашторены и не пропускали ни единого луча света. Показалось, будто сейчас не восемь утра воскресенья, а глубокая ночь, и Феликс вообще свихнулся со своим неустойчивым режимом сна.       — Детка, вставай! Скоро придёт твой отец, ты же не хочешь заставлять его ждать? Я приготовил твои любимые панкейки, — воодушевлённно приговаривал омега, раскрывая шторы и слушая недовольные кряхтения за спиной вкупе с шуршанием чистого пододеяльника о простынь.       — Ну можно ещё часик? — хрипло взмолилась девочка. — Пускай подождёт, поболтаете, пока я сплю, пожалуйста!       Хван Хёнджин и поболтать? Да о чём с этим болваном разговаривать? Разве что о том, какие сексуальные омеги в его фитнес-зале слишком часто раздвигают перед ним свои шикарные длинные ноги. Феликса передёрнуло от одной мысли о голодных взглядах его любимого, уже бывшего, мужа на стройных телах. Он нахмурился, подошёл к кровати и отдёрнул одеяло с головы дочери, смиряя её нетерпящим возражений взглядом.       — Хана, ты снова за своё?       Этого хватило, чтобы сон девочки, как рукой сняло. Она прекрасно знала, что не стоит злить своего папу, тем более, если причина связана с отцом. Её родителям палец в рот не клади, дай поскандалить из-за какой-нибудь ерунды и иногда даже подраться. Ну, бил, конечно, только папа, и в основном по многострадальной щеке, но всё же, это тоже в какой-то степени можно было назвать боем. Хана не совсем понимала, что такого случилось год назад, чтобы отец, стремительно собрав свои вещи, покинул их семейный очаг, и довольно часто задавалась одним единственным вопросом «почему?», однако загадка не хотела открываться, а родители ни в какую не желали мириться. Поэтому девочке пришлось смириться с ситуацией в их когда-то дружной семье и каждое воскресенье менять строгого и рассудительного папу на темпераментного и жизнерадостного отца.       Феликс опустил очки на переносицу и вышел из комнаты, оставляя Хану в необходимом для утренней рутины одиночестве. Сам же достаточно быстро для обиженного на бывшего омеги умчался в свою спальню и стал прихорашиваться перед встречей со своим «болваном». Слегка подкрасил пушистые ресницы, уложил гелем идеально ровную линию бровей, нанёс на кукольные губы увлажняющий бальзам с оттенком французской розы, который делал их ещё выразительнее и сочнее, и сменил домашнюю свободную футболку на чёрную облегающую водолазку. А что? Тонкую омежью талию грех в очередной раз не продемонстрировать Хёнджину. Феликсу нравилось наблюдать за тем, как в глазах его бывшего вспыхивал огонь, стоило ему наткнуться взглядом на шикарную фигуру. Ранее до дрожи в руках и штанах обожаемую, между прочим.       Через некоторое время, когда Хана уже позавтракала, нахваливая золотые руки папы с набитым ртом, в дверь раздался звонок. Девочка сорвалась с места и побежала встречать отца, а Феликс, не спеша, отправился за ней и остановился в коридоре. Облокотившись плечом на угол стены, он сложил руки на груди, окатив вошедшего мужчину презрительным взглядом поверх оправы очков.       — Привет, принцесса! — Хёнджин заключил Хану в крепкие объятия и зарылся носом в шёлковые чёрные волосы, поцеловав за ухом. — Хорошо выглядишь, — сверкнув глазами, кивнул он Феликсу.       Как и ожидалось, изгибы талии привлекли взгляд мужчины, и в опасной близости от ремешка на бёдрах он ненадолго задержался. Хван выглядел великолепно, как и всегда. Бунтарство в стиле одежды и любовь к металлу в ушах и носу ещё в молодости привлекли Феликса, и тогда он понял, что этот возмутительно манящий мужчина просто обязан стать его мужем. Добился, получается. И просрал.       В нос проник едва заметный сливочно-сладкий запах кокоса, всколыхнув в груди что-то, что не должно было сейчас показываться.       — Ну что ты! — разводя руки в стороны, возмутился Феликс. Этот приём приходилось использовать, когда омежья сущность порывалась поднять голову и предстать перед альфой во всей своей красе. — Уверен, посетители фитнес-центра в миллионы раз лучше, чем я. Ах, а какие у них ножки! — притворно восхитился он, кладя ладонь на грудь, словно в его сердце ворвался ураган. — Не так ли, Хёнджин?       — Папа! — шикнула Хана, заметив боевой настрой омеги.       — Что «папа»? Я уже пятнадцать лет папа!       — Так, прекратите, — Хёнджин поправил полы кожаной куртки и расправил плечи, глубоко вдохнув. — Я привезу её к девяти, будь, пожалуйста, дома.       Феликс уже распалился. Он смотрел на серёжку в крыле аристократичного носа, на выбритую полосу на брови, на осветлённые короткие волосы, однако умерить свой пыл никак не выходило. Наоборот, всё больше закипал, понимая, что в глазах бывшего он снова показал себя, как чёртова истеричка. Ну почему, когда дело касается Хвана, ему так сложно держать себя в руках?       — Постараюсь, но не обещаю. Вдруг дела появятся, — загадочно бросил Феликс, разворачиваясь на пятках. — До вечера, детка.       Хёнджин не понял, кому было обращено это «детка», и не стал зацикливаться на странном поведении омеги. Куда более интересно ему было совсем другое — вечерние, почти ночные, дела Феликса. Если у него кто-то появился, то сдерживать себя станет уж совсем тяжко. Альфа внутри со своими собственническими инстинктами и так ходил по тонкому канату над пропастью, частенько порываясь свалиться в бездну чувств, а если омега всерьёз кем-то заинтересовался, то наступит конец света. Это уж Хван обеспечит, пускай даже не сомневается.       — Он заболел? — спросил Хёнджин, уже садясь в свой спорткар и поглядывая на притихшую дочь.       — Если учитывать, что его настроение становится таким только рядом с тобой, то можешь думать, что у него аллергия.       — Всмысле? — он пристегнул ремень безопасности у Ханы и завёл двигатель машины, по привычке зачёсывая несуществующие длинные волосы назад. Постригся уже как год, а пообвыкнуть всё никак не получалось.       — Ну, понимаешь, у людей бывает аллергия на лактозу, на цитрусы или сладкое, на ягоды. А у папы аллергия на Хван Хёнджина.       Несколько секунд прошло в напряжённом молчании. Хана наблюдала за лицом отца и почти физически ощущала, как в его голове происходил тяжёлый мыслительный процесс. Когда до него, наконец, дошло, он прыснул в кулак и медленно покивал.       — Это точно, принцесса, — он провернул ключ зажигания, и машина плавно тронулась с места.       Вообще, Хёнджин обычно был на волне со своей дочерью. С самого рождения Ханы он поставил себе установку, что будет самым лучшим отцом, который только может быть в жизни ребёнка. Любой каприз выполнялся беспрекословно, если это не выходило за рамки разумного, конечно же, а любовь и забота с его стороны лились рекой. О запретах и правилах не было и речи. Ну это и не удивительно, ведь у самого Хвана на лице было написано, что в его жизни таких слов в принципе не существует. В общем, эти двое со стороны больше походили на двух друзей, нежели на отца и дочь. Но всё же иногда между ними проскакивала крохотная, практически незаметная, искорка непонимания, как и сейчас, которая никогда не мешала им понимать и любить друг друга.       Проезжая торговый центр, находящийся в самом сердце города, Хёнджин взглянул направо. Хана сидела, прижав к груди колени и смотря в окно, за которым мелькали проезжающие мимо машины и здания, окружённые зелёными деревьями и кустарниками, выстриженными в причудливые формы животных. Локоны её тёмно-каштановых волос переливались золотом в свете солнечных лучей, ниспадая на плечи. Заправив одну прядь за ухо, она повернулась и улыбнулась уголками губ. Хёнджин вновь глянул на неё и тут же отвернулся, чтобы не отвлекаться от дороги.       — Кто со мной сегодня занимается? Минхо-хён? — Хана радостно подпрыгнула на месте, готовясь услышать согласие, отчего машина качнулась.       — У Минхо выходной. Сегодня смена Чана, он тобой и займётся. Ты же помнишь его?       — Это тот, у которого татуха волка на всё предплечье? — девочка вздохнула, откинувшись спиной на кресло.       Хана не была против, чтобы искусству наносить тату её учил Бан Чан — мускулистый умный альфа с добрыми глазами и большой душой. Однако кандидатура Минхо нравилась ей больше. И всё из-за его мужа Джисона, без которого на работе тот присутствовал ровно ноль раз.       — Да, именно. Чан звонил мне уже утром, спрашивал, придёшь ты или нет. Он очень ждёт тебя и хочет показать какую-то новую технику нанесения. Как её там... — Хёнджин задумался, выкручивая руль, чтобы завернуть на парковку, и перебирая в голове утренние слова друга. — Докворк или домворк? А, точно! Вроде бы хоумворк.       — Дотворк, — Хана, поправив отца, звонко рассмеялась. — Хоумворк — это, вообще-то, домашняя работа в переводе с английского.       — Ты у меня такая умная, принцесса, — остановив машину, Хван повернулся к дочери и погладил её по голове. Полная любви мягкая улыбка появилась на его лице, никак не сочитаясь с его внешним видом бунтаря. — Ну что, погнали?       После того, как Хана утвердительно кивнула, они вышли из автомобиля. За спиной раздался звук блокирования дверей, а перед глазами появилась дверь знакомого тату-салона с вывеской, на которой красовалась надпись «BLOB» фиолетовыми буквами. В первый раз в этом месте девочка оказалась год назад — как раз после того, как началась вся эта канитель с уходом отца из семьи и разводом. Тогда отец предложил ей посещать курсы тату-мастера по воскресеньям, то есть, в те дни, когда они проводили время вместе. В другое время Хёнджину не представлялось возможным увидеться с дочерью, и на это были причины. Первая — это работа в фитнес-центре, благодаря которой пять дней в неделю он вынужден помогать омегам на пути к фигуре мечты, вторая же — Ли Феликс, на дух не переносящий своего бывшего мужа. За это он, к слову, получил обидное прозвище «вредина», которое Хван боялся произносить вслух, сокрушаясь на омегу лишь мысленно. Хана предложение отца приняла со всем своим энтузиазмом и в скором времени уже готовилась получить сертификат об успешно пройденном обучении. А ещё она надеялась, что, когда папа узнает об этом, ему не придётся вызывать скорую.       Внутри тату-салона их по обычаю встретила волшебная атмосфера. Из колонок лился какой-то рэп с неприличным текстом, поэтому Хёнджин незамедлительно закрыл уши дочери ладонями. Нарисованные на стенах силуэты людей разноцветными красками бросались в глаза, освещаемые синей подсветкой на потолке. Казалось, по комнате даже расползался таинственный дым. Или не казалось? На стойке регистрации, за которой печатала что-то в ноутбуке девушка-администратор, приветливо махал плюшевый кактус в горшке, другой рукой придерживающий ковбойскую шляпу. Забавную игрушку звали Бенджамин — это Хана запомнила ещё с первой встречи с ним, в которую по незнанию назвала его «огурцом», за что получила презрительный взгляд от Минхо-хёна.       По мере того, как в играющем на фоне треке количество цензурных слов стремительно близилось к нулю, Хёнджин подгонял девочку к двери за стойкой регистрации, пытаясь как можно плотнее зажать ей уши. Хана порыв отца отгородить её слух от «недетских слов» не особо оценила. Вцепившись в родительские запястья, шипела себе под нос безобидные проклятья и брыкалась, как зверушка, попавшая в руки браконьера. В этом месте не было места слабости и, тем более, возрасту. Отец же всем своим поведением выводил из себя, заставляя дочь чувствовать себя максимально неловко.       Появившееся за открытой дверью лицо Чан-хёна ввело и отца, и дочь в ступор.       — Привет, моя сладкая! — он незамедлительно вырвал Хану из лап альфы и заключил в крепкие объятия. — Я так по тебе соскучился. Когда мы в последний раз виделись, м?       — Чан, а...       — Знаешь, в этот раз я хочу попробовать с тобой новую технику нанесения. Хотя, тебе наверняка об этом уже сказал Хёнджин. Но всё равно я предупреждаю, чтобы ты настроилась.       — Чан... — Хван снова попытался перебить альфу, но ничего не вышло. Вся комната пропиталась едким запахом гари, дышать становилось тяжелее с каждым словом мужчины, и по выражению лица Ханы можно было понять, что объятия не приносили никакой радости.       Отстранившись от девочки, Чан прошёл в сторону шкафа с баночками краски, взял одну из них и снова повернулся в сторону обескураженной Ханы.       — Присаживайся, чего стоишь. Обрабатывай руки, надевай перчатки и маску. Скоро придёт наш подопытный, — он нервно расхохотался, поправил причёску, заправив прядь за ухо. — Ну, как подопытный...       — Чан, мать твою! Успокойся наконец, — не выдержав удушающего запаха, Хёнджин прикрикнул на без остановки говорящего альфу. — Что с твоим глазом?       Обессиленно опустив плечи и взгляд, Чан присел на кресло позади себя. Облокотившись на колени, он запустил в волосы пальцы и сжал их у основания. Видок у него был не очень, а фингал под правым глазом ухудшал ситуацию в разы. Таким этого альфу Хёнджин видел лишь единожды на первом курсе универа, когда тот ввязался в драку с одним напыщенным идиотом. Но тогда Чан трубил о стычке направо и налево, в красках рассказывал, как с одного удара отправил его в больницу, а сейчас сидел, уткнувшись лицом в ладони, и будто... Стыдился?       Подняв голову и направив взгляд куда-то в сторону, словно не хотел смотреть в глаза Хвану, он пробубнил так тихо, что пришлось переспросить:       — Что?       — Я говорю, это Чонин.       Было тяжело. Смотря на гору мышц, имеющуюся у альфы напротив, и представлять, как хрупкая омега оставила ему под глазом тёмно-фиолетовый синяк, было действительно тяжело. Поэтому  Хван не сдержался. Коря себя за то, что не умеет поддерживать друзей в сложных ситуациях, рассмеялся во весь голос.       — Чё ты ржёшь, скотина? Я посмотрю на тебя, когда твоя омега разозлится. Вот тогда вместе посмеёмся, понял? Ржёт он... — Чан вымученно простонал и упал головой на спинку кресла.       — Была бы у меня ещё омега, — хмыкнул Хёнджин, смеяться от чего-то перехотелось. Он мельком глянул на притихшую Хану, встретившись с ней взглядами, и тут же отвёл его. Стало стыдно. Не за то, что говорил на эту тему при дочери. За то, что из-за них с Феликсом она растёт в неполноценной семье, и за собственное бездействие и отсутствие попыток вернуть всё, как было раньше. Он даже не знает, нужно ли им это. И проверять — себе дороже.       Чан учтиво промолчал. Только с сожалением пристально посмотрел на Хвана и таким образом дал понять, что всегда готов выслушать и поддержать, если потребуется. В ответ получил кивок и обратил всё своё внимание на Хану.       Сеанс проходил, как по маслу. Хана быстро схватывала информацию, временами уточняла какие-то вопросы и мастерски выводила узоры на предплечье парня, не побоявшегося стать подопытным кроликом. Техника оказалась непростой, но Хёнджин был уверен в своей дочери, и она оправдала его надежды, что не показалось чем-то сверхъестественным. По мере наблюдения за работой Ханы, он невольно отмечал про себя схожие черты с Феликсом. Такие же маленькие руки с нежной кожей уверенно держали тату-машинку, ни разу не дёрнулись во время нанесения рисунка. Приоткрытые кукольные губы, изредка сжимающиеся в прямую полоску в особенно напряжённые моменты. И аура ангела — то же, что в первую очередь бросилось Хвану в глаза, когда он увидел шестнадцатилетнего Ли Феликса — очередного посетителя фитнес-центра.       На данный момент кое-что ещё мозолило глаза и самую малость нервировало. Точнее, кое-кто. Если посмотреть со стороны на всю эту вакханалию, которая происходила чуть больше, чем в метре от тяжëлой руки Хëнджина, спокойно покоящейся на кожаном подлокотнике дивана, то могло бы показаться, что абсолютно всë в порядке. Но оценив ситуацию взглядом ревнивого отца, заметившего на своей дочери пару светящихся глаз, так подумать уже не получится.       — Смотри, — Чан мягко обратился к Хане, — ты хорошо держишь машинку, но когда выводишь линию, будь легче. Как будто проводишь кистью по бумаге, не дави. Особенно в чувствительных зонах.       Хана кивнула, сосредоточенно кусая внутреннюю часть щеки. Машинка мягко жужжала в её руках, когда она выводила тонкую линию, продолжая выстраивать геометрическую фигуру на коже парня.       — Вот тут, видишь? — Чан протянул руку и аккуратно указал на участок, где линия едва заметно дрогнула. — Это потому, что ты затаила дыхание. Не надо. Дыши свободно. Татуировка — это как медитация.       — Или как йога, — вставил Хёнджин с дивана в углу. — Только с болью и пигментом.       — О, очередное мудрое высказывание от нашего Хвана, — подхватил Чан и обратил на него своё внимание. — Кто бы мог подумать, что ты, из всех людей, поймёшь, что такое дзен.       Негромко хохотнув, он с коварной ухмылкой на губах подмигнул Хëнджину, а затем снова стал наблюдать за работой подростка.       — Моя жизнь с омегой, у которого аллергия на моё лицо, и дочкой, способной построить карьеру раньше, чем я высплюсь, — это и есть дзен, Чан. И немного карма.       — Ты временами чересчур драматизируешь, мистер брутальный парень, — цокнул языком Чан.       Хëнджин на выпад друга ничего не ответил, сосредоточенно смотрел за парнем, подмечая каждое его движение, вздох и взгляд. Хана по его мнению держалась стойко, однако их невидимую связь сложно было не заметить. Теперь осталось определить, как давно они знакомы, а также насколько близки.