Эрик знал...

      Она ушла. Она оставила своего Ангела в Аду, как, собственно, он и велел ей.       Виконт обнимал дрожащие женские плечи, уверенно расположив на них свои руки, и уводил Кристин прочь от тьмы, он вёл её к лодке, которая бы вернула их на поверхность, где солнце слепит своим светом. Пальцы Рауля касались её обнажённой кожи, сжимали сильнее, когда Кристин начинала медлить и оборачивалась, а его губы оказывались так близко к её ушку, мальчишка что-то шептал ей в тревоге, наверняка поторапливая девушку.       Эрик иногда бросал на них взгляд, полный самых разных и невероятных по силе эмоций — от щемящей надежды до невыносимого отчаяния, от тихого горя до неистовой ярости. Из его горла вырывался искажённый болью, но сильный голос, требующий оставить его и забыть. Он думал о руках мальчишки на плечах Северной Феи и о том, что сам Эрик не смог бы себе такого позволить, как бы сильно ему ни хотелось коснуться её, обнять… И в этот же миг в его голове раздавались переполненные ужасом слова Кристин о том, как он являет собой само Безобразие, а затем всплывало воспоминание, как она отшатнулась прочь от его протянутой из одной только вежливости руки — даже затянутой в перчатку! Но он не мог винить её за это, ведь даже его собственная мать не могла вытерпеть его омерзительного присутствия.       Лишь когда Кристин и Рауль отчалили, и их силуэты скрылись в клубящемся над озером тумане, — ярость Эрика немного утихла, уступая усиливающемуся с каждой секундой горю.       Судорожный, напряжённый вдох с тихим свистом ворвался сквозь крепко стиснутые зубы. А после раздался душераздирающий вой, не способный вместить в себя и толики той боли, что Эрик испытывал…       Эрика душили рыдания. Он прижимал трясущимися руками к груди тонкую, почти прозрачную ткань её фаты, наклонялся к ней, но не смел прикоснуться тем, что принадлежит Кристин, к своему отвратительному подобию лица. Отчаянно желая ринуться следом за своей горячо любимой ученицей, но уже не имея ни сил, ни права, чтобы сделать это, он только раскачивался на месте и обнимал себя за плечи. Тонкими, искусанными от переживаний и мокрыми от пролитых слёз губами он с благоговеньем прижимался к пыли на каменном полу, где она стояла и плакала над ним, — это было единственным, что он мог себе позволить, чтобы не оскорбить красоты своей Северной Феи.       О, как же добра и великодушна Кристин, что лила свои слёзы по этому живому трупу! По тому, кто никогда не был достоин чужих слёз, ни как символа сочувствия, ни как знака, что хоть кому-то не настолько невыносимо противно от него, что хоть кому-то не безразлична его судьба.       Ангел плакал сегодня… Кристин Дааэ ведь в самом деле настоящий ангел, раз она поцеловала Эрика в лоб. И даже не умерла, хотя именно это и пророчила мать Эрика тому, кто рискнёт его коснуться! Да, она Ангел! Ангел, которого Эрик отпустил, осознав, что просто загубит её, если оставит подле себя. Нет, Кристин бы не смогла долго быть в этом склепе рядом с живым трупом. Даже если бы он, как и хотел, как и обещал, купил бы самый обычный дом с окнами и дверьми где-то на окраине Руана или Парижа, а ещё возил бы её на прогулки… Нет, она бы всё равно не смогла так. И Эрик понял это, как и то, что не смог бы её оставить без театра, без друзей, без… без любви. Кристин Дааэ ведь любила этого мальчишку, а Рауль де Шаньи любил её. И бедный, несчастный Эрик просто не мог позволить, чтобы когда-нибудь из-за его безумной и отчаянной любви она стала подобной ему — бедной и несчастной Кристин, любящей и обречённой.       На самом деле, отпуская Кристин, Эрик точно знал и был абсолютно уверен, что его милая, добрая девочка, его любимая Кристин выполнит последнюю просьбу своего Маэстро — придёт к нему, когда он уже совершенно точно будет мёртв, когда его сердце, кровоточащее и невозможно израненное жестокостью людей, наконец, перестанет биться, перестанет болеть.       Эрик знал, что ему осталось немного, и смерти он не боялся. Он даже ждал её, раз это значило, что его Ангел вновь окажется рядом.