Thirty Three Lashes

Когда они возвращаются в Облачные Глубины, Лань Чжань не протестует, не колеблется и не теряется. Прежде чем Лань Цижэнь успевает зачитать приговор, Лань Чжань уже спустил и завязал свои одежды вокруг талии, опустившись на колени. Лань Чжань знает, что избежал изгнания или смертной казни за своё предательство лишь благодаря тому, кем он родился. Его спина прямая, словно стрела, он сидит с высоко поднятой головой, ожидая, когда все ученики Гусу соберутся во дворе, чтобы стать свидетелями наказания. Лань Цижэнь и Лань Сичэнь подходят сзади, и на их лицах отражается разочарование: мрачное и горькое. Имя за именем, Лань Цижэнь перечисляет тех, кто стал жертвой и объявляет наказание: один удар за каждого человека, которого Лань Чжань ранил собственными руками. — Ты хочешь что-нибудь сказать? — мягко спрашивает брата Лань Сичэнь. — Начинайте. Он не собирается извиняться и не будет молить о пощаде. Это единственное слово — всё, что он может сделать. — Один, — раздаётся яростный голос Лань Цижэня, когда он начинает считать. Одним взмахом руки он заставляет дисциплинарный кнут выгнуться в воздухе так быстро, что, казалось, слышен свист. Когда он соприкасается с кожей Лань Чжаня, тот не может не думать о том, как это похоже на их первую встречу с Вэй Ином; тот сидел на крыше, болтая ногой, а в руке был сосуд с алкоголем. Этот парень тогда не провел и дня в Гусу, а уже собрал целую ораву нарушенных правил. Всё началось с мгновения, когда казалось, будто время остановилось. Лань Чжань осмысливал это вопиющее проявление неуважения, а Вэй Ин недоуменно хлопал глазами и был удивлён, что его поймали так рано вечером. Затем расплылся в улыбке — лукавой, дерзкой, ослепительной — и попал точно в цель. — Два. Тонкая струйка крови стекла по его спине. Лань Чжань едва заметно то сжимал, то разжимал пальцы, и это было единственным признаком того, что он всё ещё что-то чувствовал. Он думал о пещере Сюань У, о тех шести часах, когда он держал струну гуциня у глотки павшего бога черепахи, пока тонкая проволока больно врезалась в ладони, прорезая кожу всё глубже. Отчаяние не позволяло разжать пальцы — он не знал, был ли жив Вэй Ин в пасти этого чудовища. Он может это вынести. Он это вынесет. — Три. Три тысячи людей против одного. Три тысячи людей против одного мальчишки, который думал о том, что сохранит контроль и справится. Разве этот бой мог быть честным? Лань Чжань поднимался на гору и видел жизнь Вэй Ина, которую он пытался слепить заново из призраков, костей и глины. Лань Чжань всегда был одиноким человеком, который отталкивал других. Вэй Ин всегда был магнитом, притягивающим окружающих, светясь от необъяснимой радости. Три тысячи человек — и ни один не заметил груз на его плечах? Три тысячи — и ни одна живая душа не увидела в его глазах тень одиночества? Неужели никто не взглянул на Вэй Ина с момента его возвращения и не задумался, выбрался ли он с Могильных Курганов по-настоящему живым? — Четыре. Лань Чжань всегда смиренно принимал наказания. Два Нефрита Гусу были примером, сыновьями главы клана, своего отца, и поэтому всегда оценивались более высокими стандартами. Много лет назад, когда Вэй Ин вынудил Лань Чжаня перелезть через стену, после чего тот сам потребовал, чтобы его за это наказали. Тогда было почти... смешно видеть недоумение в глазах Вэй Ина. Что бы подумал он, если бы увидел его сейчас? — Пять. Сколько времени Вэй Ин провел в Облачных Глубинах, следуя за Лань Чжанем, словно тень? Никогда прежде Лань Чжань не сталкивался с таким вниманием к его персоне. Однажды старший брат сказал ему, что Лань Чжань всегда приносит с собой холод и пургу, куда бы не пришёл. Конечно, он знал, что это правда. Но Вэй Ин всегда умел отыскать тепло рядом с ним. Он никогда не чувствовал этого холода, как другие, никогда не обращал внимания на его ледяное молчание, подкалывал и дразнил, пока у Лань Чжаня не кончалось терпение. В такой тусклой жизни как у Лань Чжаня, Вэй Ин был чем-то запрещённым, но отчего-то желаемым. — Шесть. Лань Чжань чувствует, как кнут безжалостно рвёт его кожу, а вместе с новой волной боли в голове всплывает воспоминание: тихая библиотека, Лань Чжань отчаянно пытается сконцентрироваться на книге перед собой, а не на парне, сидящим за ней. На секунду он отвлекается на изображение обнажённых тел, которое появляется перед его глазами. Слишком много мыслей, слишком много чувств, неожиданно нахлынувших разом: звонкий смех Вэй Ина моментально разливается по павильону, непонятно откуда взявшееся желание Лань Чжаня было глубоким, а его стыд — жгучим. Всё это смешивается в ярость, необъяснимую, неподконтрольную, вспыхнувшую там, где её не должно быть. Они начинают ссориться, и в разгаре этой схватки книга с рисунком рвётся в клочья. Листы разлетаются по всему помещению и медленно оседают вокруг, словно снег, — но с извращённой насмешкой. — Семь. Лань Чжань почему-то задаётся вопросом, насколько сильно Вэй Ин вопил бы во время такого же наказания. Но оглядываясь назад, Лань Чжань понимает, что большая часть его криков была просто представлением. Вэй Ин редко извлекал какую-то мораль из полученных травм и никогда не раскаивался. После того как Вэй Ин подрался с Цзинь Цзысюанем, Лань Чжань счёл ещё более удивительным то, что Вэй Ин стоит на коленях как положено, хотя это ощущение исчезло, когда всего через несколько минут спустя Лань Чжань заметил, как его плечи опустились, а тело осунулось. Лань Чжань уже шагнул к Вэй Ину, собираясь отчитать его за попытку избежать наказания, но вдруг заметил, как тот увлечённо возится с муравейником. Что-то в нём самом смягчилось при этом зрелище — Вэй Ин смотрел на крошечных насекомых с таким восхищением, будто перед ним было настоящее чудо. — Восемь. Боль, которую он испытал от восьмого удара кнутом, была равна той боли, которую Лань Чжань чувствовал всякий раз, когда думал: знает ли Вэй Ин, что мелодия, которую я написал, носит наши имена? — Девять. Лань Чжань решает назвать этот кнут Усянь — за то, как старательно он отвлекает его от мыслей. Это напоминает Лань Чжаню их первый день занятий, когда он так старательно сопротивлялся, чтобы сосредоточиться на правилах, которые повторял Лань Цижэнь, и всё было бесполезно – его взгляд следил за каждым случайным движением Вэй Ина, едва попавшим в его поле зрения. Возвращаясь в воспоминания с рассуждением Вэй Ина о применении тёмной энергии, его вопрос был одновременно любопытным и расчётливым; после этого, Лань Чжань, наверное, должен был предугадать все беды, которые случились после. — Десять. Кнут хлестнул по плечу, и жгучая боль напомнила о целебных травах, которые Вэй Ин прикладывал к его сломанной, окровавленной ноге. Лань Чжань всегда был тем, кто мог вынести любую боль, кто страдал молча, потому что так его учили. И хотя он завидовал тому, что Вэй Ин бросился под раскаленное клеймо ради какой-то красивой девушки, всё равно было неправильно, что его раны заживали, пока запах горелой плоти всё еще исходил от груди Вэй Ина. Он пытался поделиться, но Вэй Ин отказался — убрал травы со своей собственной раны, чтобы Лань Чжань смог почувствовать себя лучше. Никто, кроме старшего брата, не читал его так легко, и никто раньше не заботился о нём вот так. Это застало Лань Чжаня врасплох. — Одиннадцать. Удар кнута на секунду сжимает его рёбра, выбивая воздух из лёгких. Лань Чжань мог думать только о том, как в день Охоты Вэй Ин обернулся к нему с просьбой одолжить лобную ленту, даже не подозревая, насколько близко он подошёл к предложению брака. Лань Чжань мог бы отдать её, связать их руки вместе, если бы они не находились в таком людном месте. Но, конечно, Вэй Ин оставался Вэй Ином, потому просто дразнил и не мог иначе. Найдя другую повязку на глаза, завязал их и выпустил стрелу. Лань Чжань никогда не чувствовал себя таким ошеломлённым. Он хорошо запомнил этот момент: как Вэй Ин расправил плечи, как легко натянул лук, как на его щеках проступили ямочки из-за лёгкой ухмылки. Это было самое замечательное зрелище, которое он когда либо видел. — Двенадцать. Это не было даже половиной наказания, а ослепительно-белый шёлк ханьфу Лань Чжаня окрасился в красный цвет от его собственной крови. Второй комплект одежды, который он испортил за неделю. С первой парой в Безночном городе всё было хорошо... пока не умерла Цзян Яньли. Пока Вэй Ин не потерял контроль и не оставил на поле битвы горы трупов. Когда он спешил к Вэй Ину, чей-то удар меча разре́зал его рукав и рассёк кожу, ярко-красная кровь хлынула ручьём, ткань тут же впитала её, будто только для этого и была предназначена. Вэй Ин не сопротивлялся, когда Лань Чжань добрался до него, схватил и унёс прочь. Вэй Ин без раздумий обнял Лань Чжаня, чтобы удержаться на лезвии Бичэня, вытирая кровь Яньли с руки и размазывая её по поясу Лань Чжаня, словно чернила. — Тринадцать. Сколько лет это горе будет ходить за ним по пятам, он ещё не знал. – Четырнадцать. Дисциплинарный кнут прорезал линию на его позвоночнике, и Лань Чжань с силой стиснул зубы. Ему шестнадцать, и он истекает кровью один в пещере, и только Вэй Ин может составить ему компанию. Если когда-либо был момент, когда Лань Чжань был уверен, что вот-вот умрёт, это был тот момент, когда Вэй Ин приближался к нему, а его голос был лёгким и игривым. Лань Чжань не слышал ничего, кроме грохота собственного сердца в ушах. Возможно, это была боль, возможно, облегчение, а может ревность, но здесь, в темноте, Лань Чжань был охвачен внезапным желанием оставить свой след на теле Вэй Ина. Всю свою жизнь он сдерживал себя, всегда оставаясь примером дисциплины и порядочности; как же так получилось, что один-единственный человек способен довести его до такого безумия всего за мгновение? Лань Чжань метнулся быстрее разума и, не раздумывая, вонзил зубы в его руку, ощущая удовлетворение. — Пятнадцать. Если бы Лань Чжань захотел, то он мог бы выйти из себя и прекратить эту пытку. Но вместо этого он остается твёрдо стоять, потому что теперь он знает, как выглядит всепоглощающее оцепенение; оно выглядит, как дикий, яркий мальчик, стоящий в пещере, тихий и внимательно следящий за указаниями без единого возражения. Ничто никогда не пугало Лань Чжаня так сильно, как то, что он увидел Вэй Ина таким послушным. Ничто не было столь ужасным, как ощущение тела Вэй Ина, прижимающегося к ему, и осознание, что его разум затуманен, что Лань Чжань не может поймать его. Так что нет, Лань Чжань не позволит себе потеряться, он будет чувствовать всё, каждую секунду, каждый удар кнутом. — Шестнадцать. Когда кнут обрушивается в шестнадцатый раз, он горит тем же огнем, что разжигает его самый яркий страх: знает ли Вэй Ин, что я его люблю? — Семнадцать. Какое расстояние от дома он прошёл только потому, что Вэй Ин сказал ему, что семена из корня лотоса сладкие на вкус. — Восемнадцать. Единственный знак для посторонних, что Лань Чжань вообще как-то реагирует на удары кнута, появляется с восемнадцатым ударом, когда он приходится на уже открытые раны. Его лицо не меняется, он не издаёт ни звука, но, когда подаётся вперёд и падает, опираясь руками в деревянный пол, это вызывает общий вдох облегчения у наблюдающих за ним людей. Он был в толпе, а ребёнок плакал, прижимаясь к его ногам, очень много глаз следило за ним, очень много лиц, которые наблюдали с осуждением и говорили ему, что он ужасный отец. Паника подкатила к горлу и все вокруг вдруг стало странным и чужим. И тут прозвучал голос: «Лань Чжань!». Голос, который он узнал бы из тысячи. Когда он поднял взгляд и увидел Вэй Ина, всё вокруг замерло, и мир вмиг снова стал прежним. — Девятнадцать. В этом положении Лань Чжань видит только свои ноги, а волосы, свисая по бокам, скрывают все, что происходит вокруг. Если он сосредоточится, то сможет вспомнить лежащего Вэй Ина на своих коленях, часы, проведённые в наблюдении за тем, как поднималась и опускалась его грудь. Они провели так много времени вместе в темноте, раненые и голодные, ожидая спасения, не зная, придёт ли оно. Лань Чжань знал, что всё, что ждёт его за этим, — это дом, превращённый в пепел. Но в тот момент, в тишине и одиночестве, он был действительно счастлив. – Двадцать. Кнут создаёт шум, от которого у Лань Чжаня звенит в ушах. Это странное ощущение — когда пронзительный визг звучит в голове с такой чёткостью, что заглушает все остальные звуки вокруг. Лань Чжань привык к тишине — в конце концов, большая часть его жизни прошла в ней. Было время, когда в Гусу Лань Чжань не мог скрыться от смеха Вэй Ина. Не имело значения, затыкал ли он ему рот, выгонял ли его через окно и захлопывал ли за ним двери — этот смех всё равно следовал за ним, маня, словно песня сирены. С тех пор произошло так много всего — столько гнева, столько боли, столько утрат. Лань Чжань даже не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как смеётся Вэй Ин. Это осознание было ужасным. — Двадцать один. Когда дисциплинарный кнут снова взмывает вверх, то начисто срывает кусок кожи со спины Лань Чжаня. Он снова возвращается к мыслям о пещере Сюань У, он снова бросается к пасти Черепахи-Губительницы, чтобы спасти Вэй Ина. Его и без того сломанная нога дробится клыками чудовища. Вэй Ин разжал пасть Черепахи, вытащил Лань Чжаня из этой зубастой ловушки и взвалил его себе на спину. Первой мыслью Лань Чжаня было, насколько это унизительно — одному из Двух Нефритов Гусу оказаться в таком положении. Второй — насколько приятно чувствовать, что их тела так близко друг к другу. Вэй Ин осторожно опустил его на землю, принялся обрабатывать раны, а потом, без колебаний, без вопросов, без тени сомнения, сорвал с Лань Чжаня его ленту с лба и перевязал ею его раны. Лань Чжань молчал, пытаясь осознать, что именно означает этот жест для человека, который ему так нравился, в этой темноте, где были только они двое. — Двадцать два. Тело Лань Чжаня — это сплошное месиво из окровавленного мяса, некоторые следы от ударов кнутом были достаточно глубокими, чтобы обнажить мышцы под ними. Он чувствует, как глаза жжёт от слез, от которых он отказывается. В последний раз, когда он позволил себе слёзы, был только тогда, когда рядом был один Вэй Ин, и он видел это. Лань Чжань был измотан, его нога буквально разрывалась от боли, а горе накатывало новой волной. Было... странно плакать перед Вэй Ином, учитывая, сколько усилий тот когда-то прилагал, чтобы вывести Лань Чжаня из себя, сколько разных уловок перепробовал, лишь бы разозлить или смутить его, когда они были всего лишь одноклассниками. Возможно, Лань Чжань должен был бы насторожиться, позволяя себе такую откровенность. И всё же, несмотря на неловкость, с которой они просто сидели в тишине, делая вид, что ничего не произошло, он знал: Вэй Ин унесёт этот момент уязвимости с собой в могилу. — Двадцать три. Очень много крови. Это была первая новость о падении Пристани Лотоса, которую он услышал. Она не сгорела, как Гусу, а утонула в крови собственного народа. Лань Чжань испытывал гнев и стыд одновременно. Гнев — за разрушенные жизни, за несправедливость, за кровь, пролитую зря. Стыд за то, что не оказался рядом с Вэй Ином, не смог поддержать его так же, как когда-то тот поддержал его. Если бы он только мог повернуть время назад... — Двадцать четыре. Лань Чжань понимает, что можно измерить боль от вопроса: полюбит ли меня Вэй Ин в ответ? Она ничем не отличается от двадцати четырех свежих ран, оставленных на его коже. — Двадцать пять. Лань Чжань не мог сказать, что ему нравится общество Цзян Чэна, но его преданность по отношению к Вэй Усяню могла бы потягаться с верностью Лань Чжаня. Они потратили три месяца, чтобы отыскать хоть какой-то след. Кто бы мог подумать, что Вэй Ин оставит за собой такую дорожку? Смерть, тела, пытки для тех, кто отнял у него всё. Вэй Ин стёр границу между жестокостью и справедливостью, и Лань Чжань не знал, что делать с этим разладом: тревогой за то, куда заведёт его этот путь, и облегчением от того, что Вэй Ин всё ещё жив и дышит. — Двадцать шесть. Лань Чжань прикусывает язык, когда кнут хлёстко ударяет по его руке, вновь разрывая старую рану, которая уже почти затянулась. Он не издаст ни звука, он не прольёт ни слезинки, это ничто по сравнению с тем, через что он прошёл. Обессиленный после боя, истощённый, Лань Чжань всё равно держал Вэй Ина у себя на груди, а их пальцы были переплетены. Он не спал два дня, переливая всю свою духовную энергию в тело Вэй Ина, пока тот изо всех сил пытался прийти в сознание. «Вэй Ин, я здесь», шептал он ему на ухо. «Вэй Ин, ты не один», клялся он. «Вэй Ин, я не позволю им причинить тебе вред», он пообещал ему. Он обещал ему. Он дал ему обещание. Где же оно теперь? — Двадцать семь. С самого начала Лань Чжань понимал, что Вэй Ин втянет их обоих в неприятности, но он почти даже не пытался сопротивляться. Вэй Ин был умён, талантлив и очень предан клану Цзян — он считал, что обязан им своей жизнью. Лань Чжань понимал, насколько опасно это сочетание: мальчишка с неколебимой верой в собственную способность творить невозможное. В его жизни было не так много моментов, когда он по-настоящему боялся, и осознание того, что Вэй Ин управляет мертвецами, оказалось самым страшным из них. Лань Чжань знал, что всё может закончиться именно так — что контроль ускользнёт из рук Вэй Ина, словно вода. Как же сложно было заставить Вэй Ина понять это! Страх, звучащий в голосе Лань Чжаня, отчаянные попытки вмешаться, едва разговор заходил слишком далеко, стремление предотвратить ещё один конфликт... С того самого момента, как Вэй Ин вернулся в заклинательский мир, Лань Чжань знал: он обречён на поражение. Никакие слова и поступки не могли помочь Вэй Ину разобраться в собственном гневе и боли, не могли спасти его от разрушительного влияния тёмного пути, и Лань Чжань мог лишь с ужасом наблюдать, как Вэй Ин несёт смерть всем вокруг, не в силах сделать ничего, кроме как помочь ему сбежать. — Двадцать восемь. Каждая часть его тела дрожит, и Лань Чжань находит утешение в том, что никто не стоит достаточно близко, чтобы это заметить. Тогда, на Охоте, он был таким же — охваченным жаждой, обезумевшим, неспособным удержаться. Это был самый постыдный и самый восторженный момент в жизни Лань Чжаня — прижать Вэй Ина к дереву, удерживая. Его губы пылали, а внутри разгорался огонь, готовый поглотить его целиком. Боль, что он чувствует сейчас, — лишь слабое эхо того пламени, что охватило его тогда, когда Вэй Ин растаял в их поцелуе, став жертвой его безудержного желания. Лань Чжань знал, что это неправильно, но если их судьба — быть навсегда разлучёнными в этой жизни, то, по крайней мере, он умрёт, зная, какие на вкус губы Вэй Ина. — Двадцать девять. Двадцать девятый удар заставляет резкую волну боли прокатиться по руке Лань Чжаня, но он удерживается, не позволяя себе дрогнуть. Это ничего, по сравнению с теми прошедшими днями, когда он сидел, прижимая к себе человека, которого любил, и говорил всё, что приходило в голову, в отчаянной попытке удержать душу Вэй Ина и вернуть её обратно в тело. Лань Чжань будто был в бреду, охваченный отчаянием, и единственное, что Вэй Ин говорил на протяжении всего этого времени, было: "Прочь". "Прочь". "Прочь"... Это глубоко ранило его, но он не думал отступать. Он похоронит их обоих здесь по пояс в камне, если это удержит их вместе. — Тридцать. Ещё один удар по бицепсу, и он с трудом пытается сдержать дрожь в руках. Лань Чжань чувствует себя так, будто он вернулся в Башню Золотого Карпа, слушая, как все, кто когда-то называл Вэй Ина героем, теперь лгут его брату прямо в лицо, обсуждая и пытаясь задеть за живое в надежде посеять недоверие между Двумя Героями Юньмэна. Гнев, который чувствовал Лань Чжань, был ужасно незнакомым, совсем не похожим на ту смущённую и возмущённую злость, которую Вэй Ин так легко мог вызывать в нем. Лань Чжань заговорил и встал на сторону Вэй Ина перед всем заклинательским миром. Он и Мянь-Мянь, двое против всего мира. Даже старший брат не защитил Вэй Ина, и Лань Чжань не знал, как к этому относиться. — Тридцать один. Он смотрит вниз, и замечает, что его костяшки пальцев стёрты в кровь. Лань Чжань благодарен своей толстой коже, зная, что может скрыть румянец, который пытается растянуться по его щекам. Он бил по дереву до тех пор, пока его кулаки не стали кровоточить, потому что он не мог справиться со своими чувствами. Вэй Ин поймал его на этом, и не знал, что Лань Чжань потерял контроль, что нарушил принципы, что он... что он сделал. Вэй Ин сказал, что целовал много людей раньше, в то время как губы Ланя Чжаня все еще пульсировали от волнения, которое он испытал, наконец, остановив Вэй Ина. Есть ли теперь смысл чувствовать стыд? —Тридцать два. Тридцать второй удар и кнут впивается в него, а боль становится отражением самой глубокой надежды Лань Чжаня: могли ли мы быть вместе, если бы всё сложилось иначе? — Тридцать три. Он боролся за своё. Он заслуживает этого. Но он не жалеет о содеянном. Тридцать три удара, изгнание, смерть от тысячи ран — это всё попросту не имело бы значения. Он сделал бы это снова, не моргнув глазом. Ни одно земное наказание не могло бы сравниться с тем мгновением, когда их нашли, с тем моментом, когда он был вынужден отпустить руку Вэй Ина, с тем моментом, когда он достал Бичэнь из ножен и понял, что больше никогда не увидит его лица снова. Лань Чжань заставляет себя встать, ощущая вкус металла во рту. Глаза Лань Сичэня полны тревоги, но он не двигается с места. На дрожащих ногах Лань Чжань поворачивается к Лань Цижэню, встречает его взгляд и кланяется. Кровь из свежих ран начинает стекать по его спине, смывая засохшие сгустки с предыдущих. Лицо Лань Цижэня забрызгано кровью, его рука дрожит, но Лань Чжань не хочет знать, от чего это — от усилий или разочарования. Лань Чжань запускает руку в складки своего ханьфу, вытаскивает платок и протягивает его Лань Цижэню. Гнев тут же искажает лицо дяди, но он быстро вспоминает о правилах, и сдерживает свои эмоции. Молча принимает платок и вытирает лицо. Лань Чжань, развернувшись на каблуках, уходит, а за ним тянется кровавый след. Лань Цижэнь думает, что это наказание усмирило его. Но он не понимает, что всё, что он сделал — это помог Лань Чжаню намертво врезать тридцать три воспоминания о Вэй Ине в его кожу.