Тетива

      Это стало нормальным. Да, просто нормальным, когда Дин Винчестер смирился с тем, что засматривается на брата. Сэм, хвала Господу, или кто там стремится занять его место, не замечает этого. Он все также упорно читает журналы Просвещенных, дополняет записи, правит, додумывает; изображает из себя профессионального агента, к слову, получаться у них стало гораздо лучше, выслеживает, дерется; отчаянно старается выглядеть обычным человеком. Дину хорошо от мысли, что брат не знает о том, что на него смотрят. Аминь.       Все стало обыденным. Дину это нравится, а еще нравится, как Сэм неосознанно принимает его внимание: горячая чашка утреннего кофе из рук брата, домашний ужин, первый (и единственный) кусок пирога — разве это не заслуживает похвалы? Все выглядит как забота старшего о младшем, но хочется верить, что тут есть нечто личное, глубокое, тяжелое и неповоротливое, но родное и теплое.       Сэм не поднимает головы от разложенных книг, отчаянно цепляется за стертое из памяти ощущение, каково это быть студентом, изучающим предмет будущей курсовой. Он навсегда остался зубрилой, умным, слишком открытым и внемлющим; оседлав своего конька, бросился учиться чему-то новому, впитывать новые знания. Дину это тоже нравится. Он долго смотрит на длинные пальцы, следующие по строкам, за крепкими руками, острыми плечами, напряженной шеей.       — Ты в норме? — нарушает тишину Сэм, показывается из-за наваленных талмудов, рассматривает брата внимательно и въедливо, нутро выворачивает, — иди отдыхай. У тебя тут есть своя комната.       Усмехается; Дин не видит, но слышит, и глаза выдают.       — А ты? — серьезно задает нелепый вопрос.       — Закончу и тоже пойду.       Сэм возвращается к статьям, скребет ручкой по бумаге.       — Ну, нет, — отрезает старший Винчестер, показательно убирает ноги со стола. — Давай, хватит! Никуда твои записульки не денутся…       И слова застревают в глотке, потому что в ответ слышится покорное: «Ладно». Как обухом по голове, как гром среди ясного неба, и что там дальше по списку? Неверящими глазами следит, как младший захлопывает книги, собирает черновики, выключает ночник. Так просто? Никаких тебе залупаний, перепалок, укоров?       Когда все стало между ними таким… естественным? Когда ангелы рухнули с небес на землю? Когда Дин понял, что нет Большого брата где-то там, кто подсматривал бы за его мыслями, ковырялся в его настройках? Когда сам себе отвесил оплеуху за сговор с Кроули? Черт возьми, что угодно, лишь бы брат оставался с ним как можно дольше! Пусть Врата будут настежь открытыми — Дин Винчестер передавит голыми руками, растопчет стертыми сапогами любую тварь, только бы Сэм, его Сэмми, был еще немного рядом.       — Ты идешь? — Сэм уже стоит в дверях. Вот Сэм Винчестер — уставшее лицо, залегшие тени под глазами, книжный червь и заучка. Дин старается запомнить брата таким, настоящим, отбросив все невзгоды, отпечатки прошлого, неудачи, потери, боль; его Сэмми — всезнайка, завсегдатай пыльных кабинетов и библиотек, а не кабаков.       Что сказал бы старик Винчестер, узнай он об этом? Отец, конечно же, догадался бы обо всем сразу. Кричал бы до хрипоты, что Дин должен был оберегать брата от всего и ото всех, и от самого себя в том числе. Джон встряхнул бы его за грудки так, что зубы клацнули, что рубашка в сильных кулаках затрещала по швам, что душа рухнула, как в шейкере, от сердца в пятки и вернулась обратно. Он, безусловно, был бы разочарован, но столько времени спустя Дину плевать. Вой, бей, отрекайся — это все мелочи в сравнении с тем, как Сэм стал обнимать его. Им удалось избежать очередной мясорубки? Сбитые костяшки на пальцах, порезы, сотрясение — малая плата за то, как Сэм держит его, бросается на грудь, хватается крепко, дышит тяжело где-то под челюстью, но так облегченно и близко. Обнимает дольше, чем в самом начале длинного пути, сильнее, чем полагается братьям, интимнее, чем это нужно обманувшим смерть.       Они неуклюже сталкиваются в проеме, пропуская каждый другого, но этого достаточно, чтобы уловить запах младшего брата. От него у Дина позорно рвет шаблон, все переворачивается и сдается. В какой момент он стал таким сентиментальным? Если бы кто-то сказал сотни жизней назад, что у него случится сдвиг в отношении к брату, то Дин выстрелил бы шутнику сначала в колено, а потом свернул голову. Ему страшно и до одурения светло от этих мыслей.       Сэм пахнет собой: кедр, острый перец, книги, мутные лучи поднимающегося солнца в немытом окне мотеля. Дину это нравится. А еще нравится, когда Сэм трясущимися руками зашивает рану, которую брат не в состоянии заштопать сам; тот все бормочет, что вообще-то хотел стать юристом, а не врачом, и шить дела, а не людей. Дин знает, что это все лишь для отвода глаз, и Сэмми прекрасно справляется с поставленной задачей. От него, как и всегда, до дрожи пахнет азартом, потом, запекшейся кровью у самого глаза, виной, обидой, тоской.       — Знаешь, хорошо, что мы здесь. Почти как дома, да?       Старший Винчестер смотрит на младшего в отражении зеркала. Сейчас ему опять начнут полоскать мозг, что это не дом, что нельзя так притираться к новому месту, снова будет тысяча веских причин.       — Я тове об этом думау, — бормочет Сэм, сплевывает зубную пасту, — все лучше, чем бездумно мотаться по клоповникам.       — Эй, а как же — ты, я и наша детка? В этом была своя романтика, — шутливо возмущается Дин.       — Несомненно, очень романтично.       Сэм с улыбкой на лице провожает взглядом спину брата.       Спать не хочется от слова совсем. Не из-за кошмаров или навалившейся ответственности, они ведь имеют какое-никакое отношение к наступающему новому пиздецу. Кажется, теперь Абаддон наверстывает упущенное. Дерьмовые сны давно перестали мучить сознание. Теперь пугают осязаемые ужасы, когда очередной дамоклов меч зависает над головой младшего брата. Вновь хочется заслонить его от всех напастей, подставить свою спину под удары, укрыть, спрятать, сберечь. Дин знает, что выдержит за двоих.       Собачья преданность тихо ноет между ребер. Он поворачивается на бок в ту сторону, где за стеной спит Сэм. Раньше их разделял проход шириной в прикроватную тумбочку, можно было протянуть руку и поправить сползшее одеяло или сбитую подушку, скомканную простынь. Дин сел на кровати, касаясь босыми ногами холодного пола — сна не будет ближайшие несколько часов. Сейчас нет возможности привычно коснуться рукой и убрать прилипшие пряди влажных волос с взмокшего от горячки лба, только едва ощутимое предательское послевкусие на пальцах.       Это точно что-то нездоровое, если тебе нравится наблюдать за спящим человеком. Плохо или хорошо размывается, когда они становятся старше. Разве это имеет значение, что подсматривать за тем, кто тебе нравится, неправильно? Он делает это каждую секунду, впитывает жадно, дышит им; Сэму об этом знать необязательно. Дин отсчитывает время мерного дыхания, следит, как грудь брата медленно вздымается, а сам замирает, челюсти сжаты до зубовного скрежета, кажется, даже моргать забывает. Внутри все в спираль закручивается.       Что он здесь делает?       Младший Винчестер очаровательно спит по диагонали, чтобы не упираться ногами в изножье кровати. Интересно, окажись они снова в постели вдвоем, как раньше, когда промозглые зимние вечера вынуждали их ютиться под потрепанным одеялом, пока отец пропадал сутками черти где, сейчас Сэм точно также бы спал? Дин одергивает себя — нельзя о таком думать, они больше не дети, теперь все иначе. Теперь все по-взрослому. Взглядом разрешает себе зацепиться за бугорок коленки, проследить, как ткань мягко очерчивает тощее бедро, мысленно представить какая теплая у Сэмми кожа и каким обжигающим будет прикосновение холодных ладоней к мягкому и чувствительному месту возле самой резинки белья.       Понимание навалилось на плечи разом, подминая под себя. Дин оказывается в своей комнате, сжимая до ноющих суставов край раковины, а перед глазами ехидное выражение лица брата. Сэм теперь чаще соглашается, чаще идет на уступки, чаще действует, как просит Дин — это… заводит. Где-то в животе, там, где самое трепетное и беззащитное, что-то лопается точно тетива — хлестко и горячо. Дин привычным движением обхватывает член; никто лучше него самого не знает как надо, но на самом деле он думает о руках брата — Сэмми сначала бы трясся, как осиновый лист, пыхтел, краснел, как девчонка, но все равно сделал бы.       Все калейдоскопом искрит в мозгах, вертится, пестрыми осколками врезается — их дом, их машина, их жизнь. Их дом. Их машина. Их жизнь. Его дом. Его машина. Его Сэм. Первая стычка в темноте, поездка, ночевка в мотеле, неумелый выстрел, дело. Отец со своими нравоучениями и заповедями фоном бубнит о всяком — не разобрать, даже здесь не дает возможности уединиться. Сэм впервые артачится, гневно выплевывает обидные слова, но тут же его Сэм в его машине дышит рвано — кошмары замучили, взгляд потерянный, ладонью шарит бессвязно, хватается за руку Дина. Дину нравится, когда брат смотрит затравленно и видит в нем единственную опору.       Он быстро доводит себя до разрядки, растирая влагу от яиц до головки, а под веками, будто бы выжгли, Сэм довольный и радостный с едва заметным румянцем, волосы свои в неряшливый пучок собирает, что-то возбужденно талдычит про очередную легенду. «Сучонок» — отмечает старший Винчестер. Дин приводит себя в подобие порядка, укладывается спать, возвращаясь к мысли, как бы им уместиться вдвоем на кровати, когда младший такая каланча, и проваливается в сон.       Утром брат находится на кухне.       — Салют, — отмечает Сэм, — ты не выспался? Выглядишь так будто…       — Я в норме, ладно?       — Точно? — не доверяет, в голосе чувствуется упрек. — Впрочем, неважно, на мне сегодня завтрак.