Приятная ложь

В конце концов, это была просто приятная ложь вместо горькой правды. Счастливый случай — или, возможно, озарение. Когда раздался крик Не Минцзюэ, Мэн Яо все еще держал меч, которым только что убил командующего Не, но тут же ощутил, как тот выскальзывает из враз ослабевших пальцев. Ощутил, как с губ слетают инстинктивные отрицания — это не я, это был Сюэ Ян, я этого не делал — смешно и нелепо, разумеется. Это был он, и он в самом деле это сделал, и Не Минцзюэ смотрел на него потрясенным, исполненным боли взглядом, и на глазах его выступали слезы, вызвать которые не смогли ни нападение на его дом, ни требование отдать его драгоценного брата в заложники человеку, убившему их отца. Это причиняло боль. Разумеется, не слезы. Слезы, Мэн Яо хорошо знал, стоили дешево. Но он обнаружил, что ему не нравится то, что они означают: он причинил боль Не Минцзюэ, да так, как не удалось даже Вэнь Жоханю, а ведь Не Минцзюэ был человеком, которого он начал… ну, ценить. Не Минцзюэ, которого не заботило прошлое Мэн Яо или положение его матери, даже после того, как ему о них рассказали, который предоставил ему возможности, превзошедшие самые смелые его ожидания, который — судя по всему — покинул неоконченное сражение ради того, чтобы его найти, потому что беспокоился о нем… Мэн Яо знал, что у Не Минцзюэ не будет другого выхода, кроме как признать его виновным. Неважно, что он сказал или сделал, таков был закон ордена Не, а Не Минцзюэ верил в законы своего ордена так же, как в то, что солнце по утрам встает на востоке. В лучшем случае, если Мэн Яо совершит что-то смелое, например, собственным телом заслонит Не Минцзюэ от нападения — которое, несомненно, последует, потому что оба они в буквальном смысле слова застыли посреди продолжающейся битвы, — глава Не мог бы смягчить приговор, заменив казнь изгнанием, но и только, на большее Мэн Яо мог не рассчитывать. А его изгнание тоже причинило бы Не Минцзюэ боль, может быть, даже большую, чем казнь, потому что Мэн Яо знал, что Не Минцзюэ любит его, пусть даже сам еще этого не понял, и необходимость беспокоиться о страданиях Мэн Яо ранила бы Не Минцзюэ еще сильнее, чем мысль о том, что тот мертв. И все потому, что он нарушил правила. Правила. Ха! Мэн Яо мельком подумал об ордене Лань, этом оплоте правил и негибкости. О Лань Сичэне, который был так добр к нему во время обучения в Облачных Глубинах, куда Не Минцзюэ отправил Мэн Яо вместе с Хуайсаном. Лань Сичэне, который был истинным благородным мужем, красивым и отзывчивым. Который теперь, когда Не Минцзюэ выбыл из игры, становился следующей наиболее подходящей возможностью… Нет. О чем он думает? Это мысли хозяйки борделя, не его, не его матери, которая так старалась воспитать его благородным мужем, а не шлюхой. Мэн Яо не хотел так думать. Умирать он тоже, разумеется, не хотел. Так что придется пожертвовать собой и отправиться в изгнание, пусть даже это причинит боль им обоим. Раз уж все так сложилось, он, пожалуй, займется и Лань Сичэнем. Если Мэн Яо не суждено обрести любовь, которой он по-настоящему желает, несомненную и безоговорочную привязанность Не Минцзюэ, по доброй воле отданную ему в самые черные дни, тогда ему следует посвятить себя честолюбию, ставя его превыше всего остального. Над любовью, над моралью, над всеми дурацкими, лицемерными, полными лазеек правилами, которые ему, тем не менее, лазейки не оставляли, потому что не существовало правила, позволяющего убить человека ударом в спину, даже при самообороне… Постойте. Это был не Гусу Лань со всеми его строгими правилами и еще более строгой моралью. Это был Цинхэ Не. — Глава ордена, в сторону! — взревел Мэн Яо, громче, чем когда-либо в жизни и изо всех сил подражая суровому и неизменно мрачному мастеру-наставнику ордена Не, которому все подчинялись беспрекословно. Не Минцзюэ не стал исключением, повиновение этому голосу въелось в его плоть и кровь. Он бросился в сторону, и меч Вэнь Чжулю, миновав его, летел теперь к Мэн Яо. Долю вдоха у него еще был выбор — он мог принять удар, так, чтобы клинок не причинил непоправимого ущерба, как мгновением раньше мог заслонить Не Минцзюэ собственным телом, вместо того чтобы велеть уклониться — куда более эффектный способ спасения, — но, как и в том случае, решил этого не делать. Он затеял куда более крупную игру. Мэн Яо ничком бросился на землю, и меч Вэнь Чжулю просвистел над его головой. Мгновение спустя, как он и надеялся, рядом возник Не Минцзюэ, с Бася в руке и смертью в глазах. Теперь, когда Мэн Яо его больше не отвлекал, он успел заметить Вэнь Чжулю, готового ударить смертоносной ладонью. Стиснув зубы, Мэн Яо швырнул подобранный им вэньский меч к ногам Вэнь Чжулю. Любого из них это отвлекло бы лишь на долю мгновенья, не больше, да и то в самом лучшем случае, но сражаясь с таким противником, как Не Минцзюэ, нельзя позволить себе даже этого. В следующий миг сабля встретилась с ладонью, и Вэнь Чжулю отлетел в сторону. Потрясенный, он отступил, сжимая окровавленную руку, и, видя поражение своего предводителя — которым определенно не был Вэнь Чао, что бы он там себе не воображал и не думал, — остальные Вэни тут же последовали его примеру. — Мой брат не поедет ни в какой тренировочный лагерь Вэней, — выплюнул им вслед Не Минцзюэ, слишком хорошо воспитанный, чтобы сопроводить слова настоящим плевком, как хотелось бы Мэн Яо. — Ни в этот раз и никогда! За его спиной адепты Не взревели, словно быки, разразившись одобрительными криками. Даже их гости, Вэй Усянь и Цзян Чэн, заметно расслабились и выглядели впечатленными — похоже, когда они вернутся в Юньмэн и расскажут, что в отличие от многих других Цинхэ Не, вне всяких сомнений, не испытывает страха перед могуществом Цишань Вэнь, слава Не Минцзюэ вырастет еще сильнее. — Мэн Яо, за мной, — покончив с этим, велел Не Минцзюэ — как и ожидал Мэн Яо. — Немедленно. Склонив голову, Мэн Яо поспешил за ним в приемный зал. Бросил Бася в стойку, Не Минцзюэ тяжело опустился на сиденье главы; но далеко не так тяжело, как мог бы — раненый, только что проигравший сражение, обремененный долгом главы ордена и мучительной тревогой за младшего брата. — Тебе есть что сказать в свое оправдание? — сурово спросил он. Или, ну, он считал, что суров, но Мэн Яо ясно видел в его глазах страх — придумай что-нибудь умное, беззвучно умолял Не Минцзюэ, хотя ни за что бы не понял, что делает, а если бы понял — не признал, пожалуйста, прошу тебя, придумай что-нибудь, чтобы мне не пришлось убивать тебя за твои преступления. Не порти этот день, вынудив меня потерять тебя. Не дай мне потерять тебя… Мэн Яо склонился в глубоком поклоне. — Этот недостойный признает свою ошибку, — сказал он, безнадежно надеясь, что его ставка сработает. — Мэн Яо пренебрег интересами ордена. Ему не следовало, увлекшись личным поединком, позволять себе забыть о происходящем. Ошеломленный, Не Минцзюэ хранил гробовое молчание. Мэн Яо ждал, изо всех сил, до боли, надеясь. Пожалуйста, подумал он, в свою очередь беззвучно умоляя. Пожалуйста, пусть он сосредоточится на той части, что мне нужно, не на той, которую должен пропустить. Пожалуйста! — …личный поединок? — наконец произнес Не Минцзюэ, и сердце Мэн Яо исполнилось ликования. — Вы — сражались на поединке? — Да, глава ордена, — солгал Мэн Яо, используя все свое коварство до последнего цюня, чтобы скрыть радость под маской раскаяния. — Вчера вечером я с соблюдением всех формальностей вызвал командующего на поединок. Нарушив протокол, он пытался помешать мне посетить по вашему приказу заключенного Сюэ Яна, и при этом грубо отозвался о моей матери. Последнее было правдой, и, разумеется, в тот момент рядом не было никого. Самые мерзкие свои насмешки командующий Не отпускал лишь в подобных случаях, хотя при посторонних не скупился и на более мягкие, и у Мэн Яо были свидетели, готовые это подтвердить, возникни такая необходимость. Но вряд ли это потребуется. Не Минцзюэ хотел ему поверить. — Он принял вызов, но был в тот момент пьян, поэтому мы договорились отложить поединок, — извиняющимся тоном добавил Мэн Яо. — Тем не менее, я виноват, что позволил себе увлечься. Поле боя — не место для разрешения личных обид… — Он повернулся к тебе спиной, несмотря на то, что согласился на поединок?! — словно не в силах поверить, воскликнул Не Минцзюэ, точь-в-точь как и надеялся Мэн Яо. — О чем он думал?! Наверное, что я не представляю угрозы, — цинично подумал Мэн Яо, позволяя себе окончательно погрузиться в альтернативный мир, где его ложь была правдой, и искренне поверить в него. Признак воистину совершенного лжеца — способность в течение любого нужного времени искренне верить, что сказанное им случилось на самом деле. — Что за идиот! Грубый, заносчивый, самонадеянный… — Не Минцзюэ был в ярости, но быстро обуздал свой гнев и заставил себя успокоиться. — Ты прав, Мэн Яо, тебе следовало быть умнее и не продолжать поединок, пока орден подвергается нападению. Это безответственно, пусть ты и был во власти чувств, и заслуживаешь соответствующего наказания. Однако с учетом твоего вклада в сегодняшнее сражение, думаю, можно сократить количество ударов до… хм… — Двух третей? — предложил Мэн Яо, зная, что Не Минцзюэ хотел сказать «вполовину», но никак не мог заставить себя признать настолько откровенную пристрастность. В сущности, именно это Мэн Яо понял о Не Минцзюэ в первую очередь: тот был невероятно добр и снисходителен к тем, кого любил, но отчаянно стремился быть достойным человеком. А согласно фамильным заповедям клана Не достойный человек был суровым, беспристрастным, считающим проявление ненужной милости слабостью. — Я справлюсь, глава ордена. Я просто обязан это сделать. Как и сказал глава ордена, мне следовало быть умнее. Просто я так разозлился… Мэн Яо намеренно прервался. Как и ожидалось, Не Минцзюэ немедленно подхватил с того же места. — Ничего удивительного, — сочувственно кивая, согласился человек из семьи и клана, известных своей неконтролируемой яростью. — Но ты должен научиться сдерживать свой гнев и правильно его направлять. Значительная часть техник совершенствования ордена Не основаны на этом — а, ты же пока успел овладеть только основами, поскольку так поздно начал. Не беспокойся. Со временем ты поймешь. Мэн Яо склонил голову, скрывая свою победу. В самый последний момент он вспомнил, что, в отличие от жестких правил ордена Лань, принципы ордена Не при определенных обстоятельствах допускают убийство собрата по ордену. Поединок чести с формально брошенным вызовом, согласованный обеими сторонами, мог возобновляться ​​в любое время, и всегда допускал возможность смерти одного из участников; бесчестные действия не позволялись, поэтому атак исподтишка практически никогда не случалось, но при этом следовало воспринимать противника настоящим врагом и никогда не ослаблять бдительности. Повернуться спиной к тому, с кем согласился на поединок, было тягчайшим оскорблением. Такой поступок не просто был насмешкой как над способностями и мастерством потивника, так и над его храбростью — он подвергал сомнению его честь. Провокация, устоять перед которой не смог бы никто. И менее всего тот, кто лишь начал осваивать техники ордена Не и, следовательно, с трудом контролировал свой гнев! Считай Не Минцзюэ, что они участвуют в поединке, сцена, которую он застал, выглядела совершенно иначе. Обороняясь против адептов Вэнь, временные враги объединились, и в процессе сражения Мэн Яо был обезоружен. Затем, когда с Вэнями было покончено, забытая на время вражда вспыхнула снова: командующий Не возобновил поединок, возможно, бросил Мэн Яо какую-то издевку, вместо того чтобы помочь подняться, оскорбил его и повернулся спиной в еще более страшном оскорблении, и Мэн Яо, охваченному нерассуждающим гневом, попался под руку вэньский меч… Адепты Цинхэ Не пользовались печальной славой из-за своей несдержанности. В отличие от Мэн Яо, который, напротив, превыше всего был склонен ставить безжалостную логику, но люди всегда судят других по себе. Не Минцзюэ оценивал ситуацию, поставив себя на место Мэн Яо, а при таких обстоятельствах даже Не Минцзюэ, должно быть, было бы нелегко удержаться от удара (хотя, очевидно, в ордене вряд ли нашелся бы дурак, осмелившийся оскорбить его подобным образом, и, скорее всего, он все равно крикнул бы, предупреждая, просто потому, что был тем, кем он был). На самом деле с ним такого никогда бы не случилось, главным образом потому, что ему бы хватило умений и навыков, чтобы во время сражения воздержаться от поединка. Но он мог понять, если кто-то другой оказался не в силах проявить такую же сдержанность. Он мог понять. Он мог простить. И это было самым главным. Может, мне стоит создать себе репутацию вспыльчивого поединщика, размышлял Мэн Яо. Не Минцзюэ, наверное, сочтет это очаровательным. Буду как брехливая собака, бросающаяся на противника в три раза крупнее — возможно, будет слегка неловко, зато это обеспечит куда большую свободу действий для устранения моих врагов. Да, пожалуй, я так и поступлю. Многие Не уже относятся ко мне почти как к супругу Не Минцзюэ; это сошедшее с рук убийство только добавит мне уважения в их глазах, а еще несколько подобных поединков, уже разрешенных, окончательно укрепят его. Орден Не всегда уважал насилие и жестокость. Действуя в том же духе и при попустительстве Не Минцзюэ, мне будет легче добиться своего, когда я на самом деле стану вторым главой ордена. А потом, когда война с Цишань Вэнь начнется всерьез, именно Цинхэ Не станет победителем — Цинхэ Не, так и не склонивший головы, Цинхэ Не, чьи кровь и бесстрашие защитили свободу и независимость остальной части мира совершенствующихся, Цинхэ Не, которому все будут обязаны жизнью и будущим. Лань Сичэнь — старый друг Не Минцзюэ, а после сегодняшнего выступления тот щенок Цзянов, Цзян Чэн, уже выглядел почти в него влюбленным. Когда Вэнь Жоханя не станет, они с радостью поддержат назначение Не Минцзюэ Верховным заклинателем. А Не Минцзюэ, который так ненавидит возиться с бумагами, передаст все это мне. Цзинь Гуаншань… Отец… В конце концов это ты окажешься у подножия лестницы, а я наверху. Это ты придешь ко мне просителем, желая, чтобы я взял твое имя, притворяясь, что оказываешь мне честь, хотя на самом деле все обстоит ровно наоборот. Это ты будешь пресмыкаться и раболепствовать, выискивая возможность заполучить хоть что-то от моего достоинства и положения, добавить моего великолепия к своему, а взамен сможешь предложить лишь одно — семейное имя, которого я заслуживал всегда, имя, дать которое было твоим долгом перед моей матерью. Я приму его, о да, я его приму, потому что оно мое по праву и с самого начала должно было принадлежать мне. Но приму я его в то время, которое выберу, в том месте, которое выберу, так, как выберу сам, действуя силой, а не хитростью. Ты придешь ко мне. И никак иначе. Да, так и будет. Тебе и твоей стерве-жене, презиравшим меня, презиравшим мою мать, хотя вы вместе взятые не стоили ее мизинца, вам обоим придется смотреть, как в день своей свадьбы я склонюсь перед ней, и ей на глазах у всего мира окажет почести человек, что в тысячу раз лучше вас всех вместе взятых. Мэн Яо улыбнулся. — Спасибо, глава ордена, — сказал он. — Я научусь. Обещаю. Лицо Не Минцзюэ приобрело то застывшее выражение, которое всегда возникало, когда Мэн Яо улыбался своей особой улыбкой, той, что обычно скрывал в самой глубине сердца — жестокой, порочной, голодной, той, что разоблачала стремление подчинить или уничтожить все на своем пути, заботливо сохранив лишь немногое избранное. Улыбкой, которую, как подумалось ему однажды, он не сможет показать никогда и никому вообще, не говоря уж о ком-то вышестоящем, поскольку она слишком откровенно обнаруживала то, каков он на самом деле — ни капли не послушный и не смиренный. Улыбка, которая, как он считал, может вызвать лишь отвращение и недовольство, и уж никак не полный страстного желания взгляд, которым неизменно встречал ее Не Минцзюэ. — …наедине можешь звать меня по имени, — проговорил наконец Не Минцзюэ. Захваченный собственным воображением, он, казалось, почти впал в транс, и тот лишь усилился, когда Мэн Яо, оставив скромные повадки, хищным движением скользнул к нему, словно свирепый безжалостный зверь, каким иногда ощущал себя под невинным лицом и нежной кожей. — Если… если хочешь. — Хочу, — промурлыкал Мэн Яо. — Благодарю за честь, глава ордена… нет. Не Минцзюэ. Не Минцзюэ с трудом сглотнул. — Вечером нужно устроить праздник, — сказал Мэн Яо. — …праздник? — Да, разумеется. Это будет правильно, разве не так? Весь орден Не должен отметить нашу победу. Твою победу. И мою.