Ацетон

На третьем уроке — география — он мысленно выпал. Учитель тыкал указкой в карту, бормоча про климатические зоны, а Джесси ковырял ручкой в тетради, выводя абстрактные цепочки молекул. CH₃, OH, какие-то петли, кольца, палочки — не знания, а чистый автоматизм; рука помнила, как выглядит органика. Жирный углерод, чуть дальше — кислород. Где-то мелькала азотная группа, может, фосфат. Он даже не понимал, что именно изображает. Просто рисовал. Просто убивал время. После химии оставшийся день ощущался как фон. Нечто неважное, картонное, размазанное по поверхности, будто жизнь замедлилась и пустила петлю обратной перемотки. Уже на математике Джесси сидел, подперев щеку кулаком, смотрел в окно и почти не моргал. Голова была в другом месте, точнее — в другом человеке. Скрип мела по доске, как саундтрек к новой навязчивой мысли; он мог бы слушать голос Уайта вечно. Даже если бы тот читал инструкцию к микроволновке. Или бубнил про налоговые вычеты. Или говорил о скучнейшем на свете, — но говорил. На обеде Джесси почти не ел. Сунул в рот пару картофельных шариков, но вкус был невнятный; противный. Он пытался заглушить странное чувство внутри едой, водой из краника в холле, жвачкой, желудочным соком. Потом — просто переключиться. Подумать о чём-то другом. О сериале. О музыке. О скейтах. О том, как у Джейсона Монта вчера порвались джинсы на жопе. О чём угодно. Только не о нём. Но получалось хреново. Упомянутый Джейс догнал в коридоре и щёлкнул пальцами прямо перед лицом. — Эй, ты чё, глухой? — прищурился. — Тусуем сегодня или ты опять к химчисту? — Пошёл ты. Джейс понял. Не полез дальше. Только кинул через плечо: — Пит прихватил новый сорт. Чисто космос, — и ушёл. А Джесси остался. Когда отгремел звонок, школа начала пустеть. Коридоры, ещё недавно гудевшие, затихали, оставляя только эхо шагов и редкие хлопки шкафчиков. Джесси не торопился. Он вышел во двор, прислонился к ржавой баскетбольной стойке и вытащил из кармана сигарету. Зажигалка щёлкнула, огонёк лизнул кончик, и он затянулся. Это был своеобразный ритуал — передышка перед тем, как снова лезть в пекло. К Уайту. Ветер гнал пыль по асфальту; Джесси смотрел, как та кружится, пока сигарета тлела в пальцах. Пыль в Альбукерке была особенной: рыжеватая, сухая, как зола, с примесью дорожной крошки и сорняков, перемолотых до муки. Тяжелый вздох. Докурив до фильтра, он бросил окурок под ноги и раздавил кроссовком. Пора. Коридоры встретили холодом, стены были словно пустые декорации — время в них не текло, а дрожало, затаившись. Почти все ушли. Несколько фигур маячили у шкафчиков, но он не замечал лиц. Уже у кабинета химии Джесси вдохнул глубже, замедляя шаг. И толкнул дверь. Уайт сидел за столом, перебирая какие-то листы; очки чуть сползли на нос, лампа отбрасывала тень на щеку. Он не поднял глаз, но будто сразу понял, кто вошёл. — Пинкман. Джесси поставил рюкзак у стены, как в прошлый раз, и прошёл к столу — лабораторному острову с поцарапанной столешницей и пятнами, от которых давно отказались тряпки. Стул скрипнул. Уайт перелистнул страницу в папке, кивнул сам себе и наконец поднял глаза. Взгляд — всегда сухой, как наждак — упал на Джесси, и тот почти физически почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Словно вдруг изменилось давление, словно он стал на пару грамм легче; или, наоборот, тяжелее; как если бы с него сняли измерение и обнаружили — удельный вес больше нормы. — Периодическая таблица с собой? — спросил Уайт, всё ещё не моргая. — Угу, — Джесси открыл тетрадь, порылся в рюкзаке и достал замятую распечатку таблицы Менделеева. На обороте была знакомая каракуля: человечек с голым задом сидел прямо на атоме бериллия. Он мельком усмехнулся уголком рта. Почерк — его. Время — неопределённое. Настроение, вероятно, было идиотским. Он скомкал лист в ладони, так, чтобы рисунок оказался внутри, и положил таблицу на стол. — Нашёл. — Хорошо, — коротко сказал Уайт. — Формула глюкозы? — C₆H₁₂O₆. — отозвался Джесси, почти автоматически. И тут же добавил, не выдержав тишины: — Опять заставите считать? — Разве что ты этого хочешь. Ради удовольствия. Джесси хмыкнул, нервно постучав ручкой по столу. — Не очень. — Это была шутка, Пинкман, — Уайт приподнял бровь. — Выбора у тебя нет. Мы будем считать до тех пор, пока не перестанешь спотыкаться. — Понял. — Начинай, — Уайт кивнул на тетрадь. — Я слушаю. Джесси взял ручку и начал чертить на полях — аккуратно: C₆ — 6 × 12 = 72 H₁₂ — 12 × 1 = 12 O₆ — 6 × 16 = 96 — Итого сто восемьдесят граммов на моль. Уайт подошёл ближе, встав у края стола. — Не так уж сложно, если не паникуешь. — Я не паникую. — Ты напрягаешься, когда я рядом, — сказал Уайт легко, без тени иронии. Просто как наблюдение. Как диагноз. Джесси застыл, не поднимая взгляда. Пальцы вцепились в ручку. — Я не… — начал; и тут же сбился. Хотел сказать, что не напрягался? Что не был готов слушать его бесконечно? Что не замечал, как он пахнет на близком расстоянии; как мыло, кофе и мел? — Всё нормально. Просто дерьмовый день. — Ясно, — коротко ответил Уайт. Сочувствие или просто способ закрыть тему? — Теперь задача, — он выпрямился, подошёл к другому столу и взял мензурку с мутной жидкостью. — Допустим, у тебя двадцать граммов глюкозы. Сколько это в молях? — Делим на молярную массу, двадцать на сто восемьдесят, бу-удет, — протянул, доставая телефон, где был калькулятор, — ноль целых, один один один с хвостиком. — Округли до двух значащих цифр. — Ноль целых, одиннадцать сотых. Уайт кивнул и положил рядом ещё один лист — лабораторную задачу. — Следующий шаг — расчёт концентрации. Используй этот объём, — наклонился, указав пальцем на цифру, и в этот момент оказался почти вплотную. Рука — рядом. Запах — ближе. Джесси непроизвольно задержал дыхание, будто от этого можно было защититься. — …Ты слушаешь? — тихо спросил Уайт, не отводя взгляда. В ответ — слишком медленный кивок. — Тогда считай, — мягко добавил. Джесси снова уставился в цифры. Он видел: объём 0,5 литра. Видел: масса. Видел: формула. Но не мог сосредоточиться. Цифры поплыли — не потому что сложные, а потому что он чувствовал, как Уайт стоит рядом. Чувствовал его тепло. Видел, как тень от силуэта падает на формулы, заслоняя не только свет, но и всё остальное вокруг. Всё, кроме себя. — Пинкман, — позвал Уайт, тонко ухмыляясь. — Ты же умеешь считать? — Концентрация — количество вещества, делённое на объём, — вздохнул, отчаянно пытаясь вспомнить, как дышать нормально. — У меня 0,11 моль, а если объём пол-литра, значит, выходит, — начал щёлкать по кнопкам вновь, — ноль целых, двадцать две сотых. Они сказали это одновременно — Уайт тихо подсказал, не сдержавшись. Бархатно-шершавый голос прошёлся вниз по позвоночнику. Джесси поднял взгляд. Близко. Уайт стоял, опираясь ладонями о край стола и слегка наклонившись; тень от очков ложилась на щёки; ресницы казались тёмнее. Губы — чуть приоткрыты, будто он хотел сказать что-то ещё. Но вдруг отстранился. — Можно не считать больше? Пожалуйста, — пробормотал Джесси, пытаясь отогнать наваждение. — Всё равно не понимаю, зачем это надо. Ну, типа, я ж не собираюсь становиться учёным. А основы уже понял. — Ты не знаешь, кем ты хочешь стать в принципе, — возразил Уайт, отстраняясь и подходя к шкафу с реактивами. — И это нормально. Но сейчас ты здесь и обязан делать всё, на что способен. Свой минимум. Голос был снова ровным, собранным, профессиональным; словно этот момент — где дыхание цеплялось за стенки горла, где цифры исчезали, уступая место взгляду, — был не более, чем статистической погрешностью. — Ладно, понял. Постараюсь. Просто сейчас в жизни всё летит к чертям. Типа… вообще всё, — тихо сказал Джесси, не поднимая головы. — Так что извините, если концентрация не на глюкозе. Он уже пожалел, что ляпнул это. Не вопрос, не жалоба. Просто правда, вырвавшаяся раньше, чем он успел свернуть ей шею. Она повисла в воздухе, как капля кислоты на стекле: чуть тронь — и прожжёт дыру. — Глюкоза, — наконец сказал Уайт, не оборачиваясь. — Простая сахарная молекула. Без неё не работает мозг. Не сокращаются мышцы. Без неё ты не выживешь дольше суток, — продолжил, подойдя ближе, — так что, если выбирать, на чём концентрироваться, глюкоза — не худший выбор. Тонкие губы дрогнули почти незаметно, но Джесси это уловил — слабое колебание воздуха перед грозой. Улыбкой это не было. Ни иронии, ни снисхождения — просто движение, в котором затаилось что-то похожее на признание. — Знаешь, никогда не поздно начать разрушаться, — продолжил Уайт. — Вопрос в том, насколько этот процесс контролируемый, — отступил на шаг, будто это признание само по себе требовало дистанции, и указал на склянку с раствором. — Вон там, на полке, азотная кислота. Сильный окислитель. Сжигает почти всё, к чему прикасается. Но если знать дозировку, правильно подобрать реактивы и соблюсти условия, с её помощью можно выделить чистейший металл, — снова взглянул на Джесси. — Иногда разрушение — единственный способ отделить важное от лишнего. «И ты, Пинкман, — не исключение», — слова остались невысказанными, но звучали между строк. Джесси знал; чувствовал, как они прорастают сквозь органы, застревают где-то между лёгкими и желудком, становясь частью его химии. Собственной реакции. — Итак, мы отвлеклись, — прочистил горло Уайт; колба звякнула. — Сейчас поставим небольшой опыт. Кислота плюс основание. Посмотрим, как меняется pH, когда добавляешь по капле. Звон стекла выдернул Джесси из странного, мягко качающегося оцепенения, в которое тот провалился, плывя где-то между словами Уайта и уравнениями. Он сразу оживился, поднялся, подошёл ближе. Было что-то притягательное в этих простых реакциях — когда капаешь в колбу и жидкость меняет цвет, будто заклинание. В такие моменты Джесси чувствовал себя почти магом или, может, алхимиком. Тем, кто знает секретные слова, чтобы заставить мир шевелиться. Уайт достал две пробирки, отмерил уксусную кислоту, добавил каплю индикатора. — Синий станет розовым, когда pH упадёт. Добавляй понемногу. Вот пипетка. Осторожно. Они встали рядом, плечо к плечу. Джесси склонился над раствором; капля стекла с кончика пипетки, медленно впала в прозрачную жидкость, и та тут же начала меняться — светлеть, окрашиваться в лаванду, потом в розовое, как рассвет в пустыне. Затем — ещё пара опытов. Они осаждали сульфат меди, играли с разбавлением перманганата калия, и каждый раз Джесси чувствовал, как ладони подрагивают. Не от страха — от концентрации. От близости. От того, что он здесь, рядом с тем, кто, кажется, может разложить его на атомы одним только взглядом — и собрать обратно, но уже другим. — Кстати, — Уайт вдруг обернулся. — Что это за вспышка была с утра? С Флинном. Джесси замер. Он не ожидал этого вопроса — не сейчас, не так. — Да ничего такого. Я же сказал, день дерьмо, а ваш сын просто попался под руку. — И ты пришёл ко мне, чтобы его исправить? — в голосе мелькнула насмешка. Горло сжалось. Джесси посмотрел на Уайта снизу вверх, и в груди закрутилось оно, странное — не злость, не стыд, а нечто горячее, что лизало рёбра изнутри. — Может, и так. А чё, нельзя? Уайт хмыкнул коротко, почти неслышно, и звук завис в воздухе, как дым от прогоревшей спички. Джесси постоял ещё немного, наблюдая, как цвет очередной реакции блекнет, теряя насыщенность, и раствор снова становится почти прозрачным. — Попробуем иначе, теперь ты сам, — сказал Уайт между делом. — С самого начала. Растворение, измерение, титрование. Руки у тебя прямые. Секундная заминка. — Сам? — Разве ты не для этого сюда пришёл? — Уайт уже доставал новый стакан, колбу и бутылку с раствором. Руки вспотели. Джесси не был уверен, что готов, но и отказаться не мог. Потому что вот оно — доверие. Или проверка. Или ловушка. Но, казалось, любой из вариантов ему подходил. Джесси взял мензурку, налил немного воды, потом — щёлочь. Поставил на плитку, включил нагрев. Всё, как показывал Уайт. Всё как надо. Но в какой-то момент — секунда, полсекунды — он отвлёкся. Слишком сильно наклонился над колбой. Или слишком резко повернул краник с кислотой. Неважно. Важно, что следом раздалось пшшш, злобное, кипящее, и горячие брызги плеснули вверх, прямо на руку. — Твою мать! — Джесси отшатнулся, роняя пипетку; та со звоном покатилась по столу. Ладонь горела. Прямо горела, словно под кожу вгрызся настоящий огонь. Он отпрянул назад, чуть не зацепив локтем пробирку, и сжал руку в кулак. Ошибка — стало хуже. Жжение ударило волной, пробежалось по пальцам, вскоре дойдя до локтя. — Пинкман! — Уайт оказался рядом в два шага. — Покажи. — Всё норм… — Джесси зашипел сквозь зубы, не в силах выпрямиться. — Просто обжёгся немного, не парьтесь. — Покажи. Кожа на тыльной стороне ладони начала алеть. Красная полоска тянулась вдоль основания большого пальца, плюс пара бледных пузырей, осевших на коже. Один из них уже побелел, как надутая капля. Уайт не колебался — в одно мгновение схватил за запястье и потащил к умывальнику в углу класса; открыл кран. Джесси стиснул зубы, когда боль вспыхнула снова, на этот раз от холода. — Держи под струёй. Не меньше пяти минут, — Уайт вздохнул. — Ты налил слишком много. И слишком быстро. — Я не… — Джесси мотнул головой, капли воды брызнули с волос; сильный напор воды, бьющийся об раковину, облил почти с ног до головы, — не заметил. Вроде, всё делал правильно. — Очевидно, нет, — пальцы легли на руку, чтобы направить под воду более локально. — Всегда будь точен. Реагенты — не игрушки. Ошибки могут стоить дорого. Джесси не шевелился. Только дышал — часто, прерывисто. Он слышал, как вода бьёт о фаянс. Как гудит старая батарея. Как скрипит пол под их ногами. И как чертовски жжёт ладонь, но в голове становится тише. Кажется, только в таких ситуациях и наступало что-то похожее на покой: когда всё остальное исчезало, оставаясь в чистом, резком ощущении — вот она, реальность. Боль. Вода. Тепло руки, которая держит твою. — Я думал, всё под контролем. — Самые опасные реакции начинаются именно с этой мысли. — Ладно, уже не очень бо- Уайт перебил: — Нужна мазь, — отступил, будто что-то вспомнил, и пошёл к шкафу. — Щипать будет? — Джесси, охая, сел на ближайший стул. Вода капала с рукава, капли стекали по шее, холод пробирался под одежду, и от этого он чувствовал себя одновременно живым и хрупким. Как стекло, по которому прошлась царапина, предвещающая трещину. — Будет, — сказал Уайт без тени сомнения. — Потерпи, — добавил и присел на корточки рядом. Аккуратно уложив руку на своё колено, он взял ватный диск и начал промакивать оставшуюся влагу — не растирая, а касаясь; осторожно, точно чувствуя, где граница между болью и терпимым дискомфортом. Затем выдавил больше мази, согрел между пальцами и начал размазывать круговыми движениями. Не спеша. Не глядя на лицо Джесси, позволяя спрятаться от внимания. — Обожжённый эпителий легко травмируется. Если попадёт инфекция, будет хуже, — заметил, словно рассказывая о погоде. — Ты бы не поверил, узнав, сколько бактерий на этих столах. Джесси хмыкнул — жжение мешало рассмеяться в полную силу, — но не отвёл взгляда, продолжая наблюдать за Уайтом сверху вниз. В прикосновениях не было жалости; не было показной заботы, как у медсестёр, гладящих по плечу. Только спокойная сосредоточенность, не терпящая суеты. Закончив с обработкой ожога, Уайт потянулся к аптечке, выудив из глубины моток бинта, и разорвал упаковку зубами. Жест — резкий, небрежный; будто на миг что-то хищное проснулось в теле, сжатом под углом прямого подхода и правил. Джесси удивлённо дёрнул бровью. Это было… по-животному. То, как зубы вцепились в бумагу, как челюсть напряглась на секунду и рванула. — Удивлён? — Уайт не поднял взгляда. — Что, по-твоему, я не способен на импровизацию? — Нет, просто… — Джесси пожал плечами, стараясь выглядеть беспечным. — Вы же, типа, всегда такой аккуратный, а тут — ррр, бэм, зубами. Уайт фыркнул, не без удовольствия, и развернул ткань на весу, проверяя плотность. Он начал бинтовать с центра ладони, аккуратно, без лишнего давления. Первый виток — плотный, надежный, — лёг на ожоговую полоску, как якорь. Потом второй, третий — уходя вверх, к пальцам, снова вниз, фиксируя запястье. — Слишком туго? — Норм, — пробормотал Джесси. — Туже можно. — Не стоит. Пережмёшь — и потеряешь чувствительность. Движения были почти бесшумными; только шелест ткани по коже и ровное дыхание обоих. Уайт закрепил бинт у основания большого пальца и на секунду задержал ладонь в своей — проверяя, как лёг материал, или… словно не хотел отпускать. Взгляд защекотал под кожей. Смотря на его опущенное лицо, Джесси ощутил лёгкое головокружение — то ли от боли, то ли от жара в животе, то ли от того, что Уайт сидел между его ног, склонившись с такой степенью интимности, будто они находились не в кабинете химии, а… — Старайся не пользоваться рукой хотя бы сутки. — Выпишете мне освобождение? — Нет. Уверен, ты справишься и без меня. Слегка улыбнувшись, Джесси внимательнее посмотрел на перебинтованную руку. Шрам останется. Может, не навсегда, но достаточно долго, чтобы день ото дня напоминать: это было, по-настоящему. Он оступился, и кто-то о нём позаботился. — Спасибо. Уайт уже поднялся на ноги и начал собирать аптечку обратно. — Не благодари, просто сделай выводы, — зашуршали упаковки, звякнули баночки. — Ошибки — часть процесса, но важно их не повторять. Ты понял? Джесси кивнул. Он по-прежнему ощущал прикосновения под бинтам, но списал фантомные ощущения на своё, как в химии, «нестабильное состояние». Переходное. Но потенциально опасное. — Это… — Джесси поёрзал, привлекая к себе внимание. — У вас часто такое случается? Студенты обжигаются, и всё такое? — Бывает. Особенно, когда не слушают, что им говорят. Уайт принялся методично убирать пробирки в шкаф. Стекло позвякивало, отражая свет лампы, и этот ритм почему-то успокаивал. Джесси поймал себя на том, что следит за каждым шагом: как Уайт ставит колбу на полку, как поправляет очки тыльной стороной ладони, как тень силуэта скользит по доске, где остались следы формул. — А вы сами хоть раз обжигались? — спросил Джесси, нарушая тишину. Уайт замер на секунду. — Да, — шкафчик хлопнул. — Было дело. Давно. — Тоже кислотой или чем покруче? — Джесси подался вперёд, опираясь локтем на стол. Ему вдруг стало интересно — не просто из любопытства, а из какого-то внутреннего голода. Уайт всегда казался непробиваемым, как гранитная плита. Сейчас в ней почудилась трещина. — Не кислотой, — мотнул головой Уайт, проверяя кран на плитке. — Хлорид натрия. Я был молод, самоуверен и думал, что смогу обойти правила техники безопасности, потому что «понимал процесс», — усмехнулся. — Ожог был не сильный, но шрам остался. На запястье. Джесси невольно опустил взгляд на руки Уайта. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и на левом запястье действительно виднелась тонкая белесая полоска — едва различимая, но теперь, когда он знал, куда смотреть, то сразу бросалась в глаза. Вдруг страшно захотелось коснуться этого шрама. — Покажете? — вполголоса спросил Джесси, не ожидая от себя такой смелости. Уайт поднял бровь, но всё же вытянул руку вперёд. Шрам был совсем небольшим — сантиметра два, неровный, будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой. Джесси смотрел на него, не шевелясь, и чувствовал, как в груди что-то сжимается — тёплое и тяжёлое, как расплавленный металл. — Вот, — сказал, уже опуская рукав. — Ничего особенного. Свет лампы блеснул на чём-то металлическом — тонком ободке, плотно сидящем на безымянном пальце. Кольцо. Простое, без вычурности, но от этого ещё более заметное. Обручальное. Морщинка пролегла между бровями Джесси, и взгляд помрачнел. Он и раньше знал, что Уайт женат. Конечно, знал. Все знали: сын, семья, повседневный быт. Но сейчас, стоило увидеть кольцо прямо перед собой, как физическое доказательство чужой принадлежности, внутри кольнуло. В голове тут же загудел целый рой мыслей, а среди прочего — мысль о том, что Уайт каждое утро надевает это кольцо на палец, снова и снова. Оно с ним всегда: во время уроков, за рулём, пока тот наливает себе кофе и пока моет пробирки. Пока держит его за руку. — Вы давно женаты? Тряпка замерла в руке; пауза растянулась, наполняя воздух напряжением. Уайт медленно повернул голову, бросив любопытный взгляд через плечо. Пытаясь понять, откуда взялся этот вопрос. — Достаточно давно. Почему спрашиваешь? — Кольцо увидел. Уайт хмыкнул. Тряпка снова зашуршала по столешнице, но теперь в этом звуке Джесси чудилась какая-то насмешка. Не злая, а просто… снисходительная. — А она… ну, ваша жена… она тоже химик? — Джесси мысленно пнул себя под зад. Зачем он это спросил? Какого чёрта он вообще лезет не в своё дело? — Нет, — в голосе Уайта мелькнула тень улыбки. — Она… другая. У неё свои дела, своя жизнь. Мы не пересекаемся в этом. Ответ ничего не прояснил. «Другая». Это могло значить что угодно — от «она классная» до «мы давно не разговариваем», но Джесси не стал уточнять. Не хотел. Или, может, боялся. Уайт бросил взгляд на часы над доской и чуть нахмурился. — Достаточно на сегодня, уже восемь. Собирайся, я подвезу. — Не, дойду. — Не спорь, — щёлкнул выключателем. — На машине будет быстрее. Сжав зубы, Джесси молча подобрал куртку, закинул рюкзак на плечо так, чтобы не задевать бинт, и последовал за Уайтом в коридор. Кабинет остался позади; место, где он случайно оставил часть себя. Они шли молча — мимо дверей, за которыми давно погас свет, мимо пробковых стен с пожелтевшими объявлениями, мимо автоматов с закусками, урчащих в полумраке. Стоило выйти из школы, в лицо ударил вечерний холод. Небо было тёмным, с редкими пятнами звёзд, а двор вокруг казался вымершим — только ветер гонял сухие листья по асфальту. Вдалеке гудела шпана. — Садись, — бросил Уайт, указывая на Pontiac. Джесси обошёл машину и плюхнулся на то же сиденье, что и вчера; бросил рюкзак на пол между ног и уставился в лобовое стекло, где отражались огни фонарей. В салоне было тепло, на фоне приглушённо играл джаз. Уайт завёл двигатель. Он не знал, что сказать. Хотелось что-то спросить, продолжить разговор про кольцо, про жену, про шрам — про всё то, что крутилось в голове. Но каждый раз неозвученные слова рассыпались в воздухе, и он просто молчал, слушая, как двигатель тихо урчит, а Уайт время от времени постукивает пальцами по рулю. Подсвечённый светом фар встречных машин, тот казался высеченным из камня: прямой нос, чуть сжатые губы, очки, отбрасывающие блики. Джесси до боли в рёбрах понимал, Уайт был опасен. Холоден. Старше. Женат. Преподаватель. И всё же… — …Ты сегодня какой-то тихий, а обычно болтаешь без умолку. Что-то случилось? Джесси вздрогнул. — Длинный день. Устал, наверное. — В твоём возрасте усталость — не диагноз, а побочный эффект безделья. Он фыркнул, отвернувшись к окну. — Спасибо за сочувствие. — Это не сочувствие, — заметил Уайт. — Если ты устал, значит, что-то не так. Ты что-то не то делаешь или… не делаешь вовсе. Присмотрись к себе. Так, совет на будущее, — качнул головой. — Один из тех, который ты, скорее всего, всё равно проигнорируешь. Не ответив, но ухмыльнувшись в воротник, Джесси сильнее втянул голову в толстовку и уставился в боковое стекло. За окном плыли улицы — сначала тёмные и пустынные, затем — ярче, с большими фасадами, чистыми витринами, подстриженными газонами. Это значило, что разговор вот-вот оборвётся, оставив его наедине со своими мыслями. С чувствами, которые он так и не смог разобрать. Машина замедлилась, подъезжая к знакомому подъездному пути. Гравий тихо захрустел под колёсами, и свет фар скользнул по кованым воротам, отбрасывая длинные тени на газон. Уайт заглушил двигатель, и в салоне повисла тишина, нарушаемая только слабым тиканьем остывающего мотора. Джесси смотрел на дом, на его тёмные окна, и чувствовал, как внутренности сжимаются от тоскливого предчувствия. Ему не хотелось домой. — Приехали, — Уайт повернулся к Джесси, опираясь локтем на руль, и бросил на него взгляд. — Собираешься ночевать в машине? Джесси хмыкнул и потёр шею здоровой рукой, стараясь скрыть неловкость. — Да не, просто… — начал, не зная, как закончить. Что он мог сказать? Что дом кажется пустым, даже когда он внутри? Что ему проще сидеть здесь, чем возвращаться в холодные стены? Он не хотел, чтобы прощание заканчивалось так быстро, но и не знал, как его продлить. Уж точно не разговором о родителях. — Ладно, не важно. Спасибо, что подвезли. — Береги руку, Пинкман. Джесси вышел из машины, хлопнул дверью чуть мягче, чем обычно, и постоял пару секунд, глядя, как та медленно отъезжает от обочины. Серый силуэт в теплой ночной тени, мерцание фар, равномерный гул двигателя. Как в фильме — герой уезжает в никуда, но обязательно вернётся в нужный момент. Он уже собрался повернуться и зайти в дом, но тут — как по заказу — хлопнула дверь, и с крыльца вылетел отец. В пижаме, с мятым лицом и растрёпанными волосами. — Конечно, — почти прорычал он с порога. — Конечно, снова где-то шлялся. И с кем? Ты хоть знаешь, сколько времени? Джесси остановился; его будто окатили ледяной водой. Всё, что было до этого — странная тишина в машине, рука, пахнущая аптечной мазью, прикосновения — в одно мгновение растворилось в голосе отца. Голосе, который мог выстругать под ноль. — Я был в школе, — устало выдохнул. — Дополнительные занятия. Химия. — Сколько можно! — рявкнул отец, подходя ближе. — Опять с теми уродами — с Барсуком, с Питом, и их нарко-шапито? — Да ты задрал, пап, — Джесси злился и одновременно сжимался от страха. Всё как всегда. — Я реально был с мистером Уайтом. До этого — школа. — Я уже не могу это слушать. Мистер Уайт, мистер Уайт, мистер Уайт. Не знаешь уже, как оправдать свои загу- Щелчок фар, гул двигателя. Знакомый Pontiac вдруг снова вынырнул из темноты, будто кто-то перемотал плёнку назад. Машина остановилась в нескольких метрах от гаража, и дверца со стороны водителя открылась. — Мистер Пинкман, — Уайт шагнул вперёд, поправив очки. — Добрый вечер. Прошу прощения, что вмешиваюсь. Полагаю, я могу кое-что прояснить. Адам не сразу понял, что происходит; моргнул, отшатнулся на шаг и чуть нахмурился. Видимо, отчасти узнал Уайта. Или, по крайней мере, понял: перед ним — не Барсук, не Пит, и не «уроды из шапито». — Вы кто вообще такой? — Уолтер Уайт. Преподаю химию в школе, где учится ваш сын. Он был на дополнительных занятиях. Со мной. Ожог — результат его, к сожалению, чрезмерной самостоятельности. Я обработал рану, проконтролировал состояние и убедился, что Джесси может добраться домой, а потом, — чуть кивнул, — отвёз его. Лично. Потому что несу ответственность за своих учеников. — Вы… вы же понимаете, что уже поздно. И… — Адам сбился. — Вы действительно учитель? — Более чем, — коротко ответил Уайт. — И да, понимаю. Поэтому именно я подвёз вашего сына. — То есть он был с вами. Добровольно, — возле бровей мелькнула морщина; так интеллект борется с яростью. — Учился? — Именно, — без колебаний ответил Уайт. — Пришёл по собственной инициативе, это не первый дополнительный урок. Должен признать, прогресс заметен. И, если вы позволите, он нуждается не в обвинениях, а в поддержке. Пинкман-старший застыл: лицо-маска, плотно сжатые губы, глаза — узкие щели. Ни крика, ни жеста, ни вскинутой руки, только медленное напряжение, которое не выносится при свидетелях, а остаётся на потом. Джесси, как никто, знал: «потом» случится дома. — Я… понимаю, — отец кивнул, почти незаметно. Голос стал натянутым, как струна. — Благодарю вас, мистер Уайт, за то, что проявили… инициативу. Очень мило с вашей стороны. «Мило» прозвучало как приговор. Угроза в подарочной обёртке. — Всегда рад помочь, — спокойно отозвался Уайт, кивнул им обоим на прощание и повернулся к машине. — Спокойной ночи, Джесси. Мистер Пинкман. Он ушёл так же внезапно, как и появился. Фары осветили высокую фигуру, Pontiac завёлся почти беззвучно, и вскоре машина уже исчезла из виду, оставив за собой только облачко выхлопа. — В дом, — бросил отец, не оборачиваясь. — Мать с Джейком уехали. Поговорим. По спине пробежал холодок. Без матери, без младшего брата, которые чаще смягчали удар, отец не будет сдерживаться. Их разговор — не беседа за чашкой чая. Это суд. Джесси силой заставил себя сдвинуться с места; поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Отец вошёл следом. Звук его шагов — тяжёлых, размеренных — эхом отразился от высоких потолков. Он уже сбросил рюкзак и повернулся, чтобы незаметно проскользнуть в гостиную, к лестнице, но был резко остановлен хваткой в плечо. — Стоять. Как вкопанный, Джесси замер. Взгляд застыл на тёмном пятне паркета у ног — старом, потёртом, с царапинами, которые он сам оставил, катаясь на скейте по дому лет пять назад. Это пятно было единственным, на чём он мог сосредоточиться, потому что всё остальное — тени на стенах, скрип половиц, абажур лампы — поплыло. Перебинтованная рука заныла. Не сильно, но достаточно, чтобы напомнить о том, что было раньше: о кабинете химии, о голосе Уайта, о тепле, которое теперь казалось таким далёким. Этот контраст — между тем, что было час назад, и тем, что происходило сейчас, — резал, как нож. Хватка на плече стала ещё сильнее, и Джесси понял: время вышло. — Так ты у нас герой, да? — голос тихий, почти ласковый. — С мистером Уайтом заодно? А дома неубранная спальня, брошенный завтрак, и я — стою на пороге, как идиот, пока ты возишься с каким-то учителем, — отец криво ухмыльнулся. — Каждый раз, когда уходишь, я думаю: вернётся ли? Или опять — звонок из полиции? Он сделал пару шагов ближе, Джесси — ровно столько же назад, машинально. Тело само отреагировало на угрозу. Сильная ладонь лишь впилась сильнее. — Я тебе больше не верю, — продолжил отец. — Даже сейчас я не уверен, что всё это правда. Что этот учитель — не очередная уловка, чтобы выгородить себя. — Да какого хрена ты несёшь? — зашипел Джесси, вырываясь из захвата. — Да, я налажал. И лажал много раз, признаю. Но сейчас я реально пытаюсь что-то сделать, а ты только и можешь, что орать. Или придумывать всякое дерьмо. Про меня. Про Уайта. Хватит делать вид, что тебе не всё равно. Просто отвали. И тут — резкий хлопок. Отец шагнул вперёд резко, как хищник; рука метнулась навстречу с пугающей скоростью. Джесси успел только моргнуть, инстинктивно втянув голову в плечи, но это не помогло. Пощёчина пришла быстро, как вспышка — с хрустом воздуха и глухим звуком ладони по коже. Щека вспыхнула огнём, боль разлилась мгновенно. Глаза защипало от шока. — Никогда, — прорычал отец, — никогда больше не выставляй меня дураком. Особенно перед чужими. Каждый твой проступок — это отражение нас. Меня. Моего имени, — сплюнул на ковёр. — Думаешь, нормально, когда чужой мужик тебя защищает? — Он сам вернулся, — процедил Джесси сквозь зубы. — Я его не звал. — Ну конечно. Сам. Ему, видно, делать больше нечего, кроме как мотаться по городу, чтобы выгородить очередного отброса, — усмехнулся. — Что дальше, а? Он тебя в университет устроит? Или ты переедешь к нему, раз дома всё так плохо? — Может, перееду. Глаза напротив вспыхнули. — Повтори. — Ничего, — буркнул Джесси, отступая. — Нет, повтори. Ты это всерьёз? Думаешь, можешь сбежать, жить у своего учителя или кого либо ещё, как какая-то… Кто ты вообще, Джесси? Кто ты, а? Ты даже не представляешь, как выглядишь со стороны. Ты… Против воли, Джесси истерично рассмеялся. — Ну давай, скажи вслух, кого ты воспитал. Может, и Джейк будет, как я? — Ты не в том положении, чтобы… — А в каком, пап? Джесси снова назвал его так — не потому что чувствовал связь, а наоборот. Потому что это слово вдруг стало пустым. Лишённым веса. Как фанера, прибитая к стене для приличия. — В таком, — прошипел отец, медленно приближаясь, — в котором не имеешь права перечить. Не имеешь права кричать. Не имеешь права вообще говорить, пока не научишься хотя бы жить, как человек, а не как сраная помойная собака. Отступать было некуда. За спиной — стена. Отец шагнул ближе. Глаза были узкими щелями, а губы растянуты в той самой улыбке, которую Джесси ненавидел с детства — сжатая, холодная, сдержанная. Ни капли тепла. Только насмешка и превосходство. Как у охотника, загнавшего зверя в угол. Рука снова взлетела, и Джесси резко двинулся в сторону, вцепившись в первый попавшийся предмет — тяжёлый, холодный. Латунь. Старая, украшенная завитками. Подставка для зонта? Трость? Он не знал. Просто схватил — инстинкт, реакция, желание выжить — и замахнулся. Всё произошло слишком быстро. Удар был внезапным, сильным, и звук — глухой, мокрый хруст — разорвал тишину, как треск ломающегося дерева. Отец дернулся, схватился за голову. Между пальцев блеснула тонкая нить крови, скатывающаяся по щеке. Глаза распахнулись до предела — в них не было ни злости, ни ярости. Только ужас. Как у оленя, застигнутого светом фар. — Ты… ты… — прохрипел отец, покачиваясь, как маятник, потерявший равновесие. — Ты, ублюдок, ты… Второй удар Джесси контролировал лучше, вложив в него всю ту боль, которую чета Пинкманов собой символизировала: унижения, страх, обесценивание. Металл снова врезался в висок, и на этот раз звук был другим — мягким, почти бархатным. Где-то в прихожей зазвенело стекло. Кажется, задетая ваза, старинная, с тонким узором из роз, упала с консоли и разлетелась на осколки. Следом, как подрубленное дерево, на пол рухнул отец. Джесси застыл в неровной позе, хрипло дыша, как после забега. Грудная клетка ходила ходуном. Предмет в руке дрожал; пальцы вцепились в металл, как клещи. Трудно было сказать, что болело — рука или голова. Всё звенело. Всё стучало. Височная кость будто вибрировала. — Пап… Папа? Ноги подогнулись, и он рухнул на колени, почти касаясь тела. Кровь обволокла кожу, густая и вязкая, как смола. Запах был повсюду — металлический, тошнотворный; желудок тут же сжался, но рвота не пришла. Джесси положил руку на шею отца, потом на запястье; пальцы заскользили по коже, ища пульс, хотя подсознательно он уже знал, что ничего не найдёт. Кожа была ещё тёплой, но неподвижной, как воск. В конце концов, Джесси обессиленно рухнул на ледяной, несмотря на тёплую ночь, паркет и зажмурился. Он пытался осознать, что произошло, но мысли отказывались складываться в слова. Был только звук, всё ещё живущий в ушах. Удар — он будет слышать его вечно. Как и то — другое; в голове, вторя глухому лязгу, звенел голос Уайта: «Прогресс заметен». Смешно. Словно тот знал. Словно предвидел, что Джесси взорвётся, что он реакционноспособен. Что он, как радикал, как нестабильный элемент, способен породить нечто мощное, опасное. Необратимое. «Прогресс заметен». И вот он — прогресс. Руку покалывало; Джесси, вопреки здравому смыслу, понюхал мазь с бинта, будто в ней можно было поймать запах Уайта. Мыло. Бумага. Шерсть. Он словно мог восстановить его присутствие по памяти, по молекулам, как делают криминалисты с отпечатками — и, чёрт побери, ему это удавалось. «Иногда разрушение — единственный способ отделить важное от лишнего», — сказал Уайт в его голове, и Джесси машинально кивнул.