Кода

— Вот ты услышишь какую-то песню, буквально её начало, даже без слов, — голос Ивана отчего-то звучит восторженно, а его горячее дыхание щекочет ухо, и Тилл, нехотя, приоткрывает один глаз, — так сразу поймёшь, что она — не наша. Весенний день выдался по-настоящему тёплым: хотелось снять осточертевший за зиму пиджак да закатать длинные рукава рубашки, чтобы подставить бледную кожу под ласковое солнце. Влажный после прошедшего после обеда дождя воздух ещё не успел превратиться в раскалённое железо, от асфальта разит петрикором и свежестью, а где-то вдалеке поёт нестройный хор детских голосов — то воспитанники пансионата Анакт готовятся к отчётному концерту. Одним словом, лучшего времени, чтобы прогулять осточертевшую специальность, не найти. — Какая разница, что петь, — брякнул Тилл, снова прикрыв глаза: перед внутренним взором плясали фантасмагоричные блики разных форм и размеров, ему не хотелось отвлекаться от этого представления. — И вообще, давай хотя бы сегодня без музыки. Центральный парк, куда Иван и Тилл сбежали из душных и пыльных кабинетов, сверкал молодой листвой, маня к себе свежестью и запахом солнца. Зелень слепила, от её мелькания рябило в глазах, а на душе становилось спокойно-спокойно, как от мажорной колыбельной, спетой голосом любимой матери, чей образ остался в памяти лишь повторяющейся безостановочно чередой секвенций. — Как скажешь. — Иван приподнялся на локтях и глянув на Тилла: тот умиротворённо улыбался и дышал ровно, едва слышно. — Но всё же… Место это они знали, как свои пять пальцев, — не даром всё детство провели, слоняясь по округе. Затерявшись среди деревьев, чтобы не попасться на глаза никому из знакомых, они улеглись на рюкзаки под клёном и принялись болтать, разглядывая цепляющиеся за хрупкие веточки облака. Их в любом случае хватятся, но до того момента они предоставлены сами себе. — И что замолчал? — Тилл фырчит, как недовольный кот, и наконец-то открывает глаза, чтобы выдать едва слышное: — Не здесь, И… Шёпот растворился в неловком поцелуе — быстрое соприкосновение шершавых губ, — после которого Иван улёгся рядом с заалевшим Тиллом и осторожно взял его за руку, переплетая пальцы. — А где тогда? — Риторический вопрос повис в воздухе, потому что ответ на него известен обоим ученикам Анакта — он прост и печален. Приближались выпускные экзамены, итог которых един — прощание. — Здесь. И сейчас. — Может, ты и прав, — Тилл вздохнул обречённо, и, борясь с одолевшей его дрожью, сжал руку Ивана в ответ. — Что ты хотел сказать? — Что наша песня началась бы вот так. Иван махнул свободной рукой, указывая на кончик зацепившегося за солнце облака, а затем продолжил водить ею, будто дирижируя целым оркестром. Тилл, следя за длинными музыкальными пальцами, нехотя прислушался. Ветер перебирал листву, кто-то брёл, по-старчески шаркая ногами по засыпанной гравием дорожке, визжали протяжно машины, стоящие в пробке. Вдали не смолкал детский хор — только теперь звучали лишь голоса солистов, растекающиеся в сознании рябью на воде чистого пруда, отражающего пёструю небесную гладь. И вдруг… Какая-то мелодия, тонкая и прозрачная, как солнечный зайчик, мелькнула среди всей этой какофонии. Не то расстроенное пианино, звучащее из приоткрытого окна соседнего дома, не то детский ксилофон, не то музыкальная шкатулка с заржавевшим механизмом. Ясно звучало лишь несколько нот, но они — свежий глоток воздуха. Звук разрастался волнами, возрождая нечто в глубинах памяти и просачиваясь в подсознание. Тилл оцепенел, и даже не заметил, что Иван приобнял его, утыкаясь холодным носом в горячую от накативших эмоций щёку. — Ну вот, — довольно прошептал он, вслушиваясь в тишину, наполненную таинственной мелодией и дыханием Тилла. — А эта — наша? Оказавшись в Анакте, Иван долго не мог найти себе места, ему хотелось остаться в собственном хрустальном мирке, наполненном грёзами о звёздах, мерцающих на чёрном покрывале ночи. Менялись декорации, менялись люди вокруг, а он как был с момента рождения безмолвным наблюдателем чужих судеб — так и оставался им. Пока в один день его не окликнул такой же неприкаянный, как и он сам, седой мальчишка. Всё в нём было непривычным: пустой волчий взгляд бирюзовых глаз, дикий бунтарский нрав, резкий и звонкий голос — в Анакт таких не принимали, не «comme-il-faut», некондиция. Таких не воспитать, не сломать, не приручить. К тому же, горящие ярко сгорают быстро. — Наша, — выдохнул Тилл, продолжая смотреть на скрывающееся за ветками клёна небо. Ему хочется отвернуться, спрятать лицо в зелёной прохладе травы и раствориться в этой весне. — Мажорная отчего-то… — Ну почему же «отчего-то», — Иван усмехается и, перевернувшись на бок, прижимает Тилла к себе. Их форма безнадёжно испорчена — все рубашки в зелёных разводах, брюки в грязи, — и от этого радостный смех сам собой рвётся наружу. — Мажор — это солнечный луч. Надежда, — шепчет он, медленно касаясь губами тёплого виска Тилла. — Мы ведь не знаем, что будет, да? И вот уже мелодия, льющаяся отовсюду, обрастает аккордами, набирает темп. Она пульсирует под кожей, становится частью их дыхания, частью их ладоней, сплетённых воедино, частью их пылких и неумелых поцелуев. Небо над ними глубокое, прозрачное, как вспышка прошлого, которое они вот-вот потеряют. Но весна всё ещё здесь. Иван всё ещё рядом. Их песня всё ещё звучит. И пока она звучит, мажорная, тёплая, как этот день, — Тилл будет верить любой чепухе, сказанной Иваном, напевающим себе под нос что-то едва слышное. И без слов понятно, это — обещание: они точно встретятся снова. Где-то там, за горизонтом, в другом времени, в другой жизни. Они встретятся. Весна сменится летом, лето осенью: годы минут так скоро, что они не заметят, как дойдут до каденции, за которой последует кода, хранящая в себе их мелодию. С трудом сдерживая наворачивающиеся на глаза слёзы, Тилл вторит Ивану, и ветер несёт их голоса дальше. Пока звучит их песнях — пока хоть один из них помнит, как она начинается, — у них есть надежда.