Пустота разрывает меня на куски

Пустота разрывает меня на куски. Я давно принял её как друга. Давно смирился с её ледяными пальцами, сдавливающими грудную клетку. Она шепчет мне, что я всё сделал правильно. Что так и должно быть. Что я уже не тот мальчишка с белыми, растрёпанными волосами и блеском в глазах, мечтающий о команде, о доверии, о мире, где никто не умирает. Теперь мои руки в крови. Я не знаю, где именно я потерял себя. Возможно, когда увидел его изломанное тело под грудой камней. Или когда, ослепший от ярости, вогнал лезвие в чужую плоть, понимая, что даже это не вернёт мне тех, кого я любил. В 19 лет я был тенью. Я всё ещё носил маску, но под ней уже не было лица. Только шрамы. Только пустота. Я отдал слишком много, чтобы остаться собой. Каждую ночь во сне передо мной встаёт их трое. Рин — с глазами, полными боли и прощения. Обито — с ухмылкой, с кровью на губах, с проклятием, что мы не исполнили свои обещания. И отец — вечно молчаливый, смотрящий на меня с чем-то похожим на печаль. Я просыпаюсь и не помню, когда последний раз дышал без боли. Мне двадцать три, и я знаю, что ничто не изменится. Меняются деревья, меняются лица в деревне, но я остаюсь прежним. Слишком живой, чтобы умереть, слишком мёртвый, чтобы жить. Но иногда, когда я смотрю на горизонт, мне кажется, что где-то там ещё есть что-то, ради чего стоит оставаться. И я жду. Жду, когда пустота отпустит, а она не отпускает. Именно поэтому смирился с её холодом, с её вечным присутствием, с её напоминанием о том, что когда-то я умел смеяться. Смирился с её голосом, шепчущим мне по ночам имена тех, кого уже нет. Рин. Обито. Отец. Я не зову их. Они приходят сами. Рин смотрит на меня с мягкостью в глазах, с той самой добротой, что всегда делала её особенной. Но теперь это прощение давит на меня сильнее, чем если бы она злилась. Я бы предпочёл ненависть. Я бы предпочёл, чтобы она винила меня так же, как виню себя я. Обито улыбается. Не так, как раньше — не искренне, не тепло. Его улыбка теперь — это маска, кривая, полная сарказма и горечи. «Ты ведь не смог, Какаши. Не спас её. Не сдержал слова. Каково это — жить, зная, что ты провалился?» Я не отвечаю. Я уже давно не ищу оправданий. Отец… он не говорит ничего. Он просто стоит, вглядываясь в меня взглядом, от которого меня выворачивает изнутри. Я помню его смерть, его прощальную записку, его выбор. Он выбрал честь сердца, а не честь долга — и был наказан за это. И я спрашиваю себя: кто из нас был прав? Я хотел бы спросить у него, если бы знал, что его ответ принесёт мне хоть каплю облегчения. Но я знаю: не принесёт. Моя жизнь — это дорога, покрытая тенями. Я шагаю по ней, оставляя за собой кровь, которую уже невозможно смыть. Сколько лиц я видел, сколько друзей похоронил, сколько раз говорил себе: «Ещё один день, Какаши. Просто проживи ещё один день.» Но зачем? Раньше у меня был ответ. Команда. Друзья. Люди, которых я мог защитить. Но команде уже давно нет. Друзей тоже. Люди, которых я защищал, уходили, один за другим. Я иду по Конохе, и мне кажется, что я — призрак. Я был частью этой деревни, был её оружием, её защитником. Теперь я просто наблюдаю, как она живёт без меня. Мне девятнадцать, и я уже устал. Мне двадцать, и я не понимаю, почему ещё дышу. Мне двадцать три, и я больше не жду ничего от этой жизни. Я только жду ночи, чтобы снова встретиться с призраками. Или, может быть, в один из дней я останусь с ними навсегда. Я не боюсь смерти. Не боюсь темноты, тени, пустоты, что вытягивает из меня остатки сил. Всё это уже внутри меня. Всё это я давно принял. Но иногда, среди этой тьмы, всплывает что-то другое. Воспоминание, которое я не зову. Моё первое убийство. Я был ребёнком. Солдатом. Оружием, выкованным деревней. В тот день мои руки дрожали, но не от страха. Тогда я не знал, что это за чувство. Передо мной стоял человек. Враг. Так меня учили его называть. Просто цель. Он был выше меня, старше, сильнее. Но у него не было шансов. Я был быстрее. Я был обучен. Лезвие вошло в его плоть легко. Как будто так и должно было быть. Я помню его глаза. В них не было ярости, не было ненависти. Только удивление. Как будто он не мог поверить, что умирает от руки ребёнка. Я не знаю, сколько времени я смотрел на него. Секунды? Минуты? Он что-то сказал, но я не слышал. Моё сердце стучало слишком громко. Я отнял клинок, и он упал. Я думал, что почувствую облегчение. Меня учили, что убить врага — значит защитить друзей. Я делал всё правильно. Но внутри было только что-то липкое. Что-то тяжёлое. Я смотрел на свои руки. На алую жидкость, что медленно стекала с пальцев. Я сжал ладони в кулаки, пытаясь стереть её, но она не исчезала. В ту ночь я не спал. Я смотрел в темноту, пытаясь найти в себе что-то, кроме пустоты. На следующее утро я сказал себе: это правильно. Это необходимость. Это просто часть пути. Я поверил в это. Должен был поверить. Но теперь, спустя годы, я понимаю — в тот день я убил не только его. Часть меня умерла вместе с ним.

***

Я помню первое убийство. Оно было как разрез по живой коже, как ледяная игла под рёбра. Больная, но ещё чужая рана. Второе… третье… четвёртое… Они пришли слишком быстро, чтобы я успел их осознать. Со вторым всё было иначе. Я уже знал, что кровь горячая. Знал, как человек тяжело дышит, когда осознаёт, что умирает. Я знал, что в этот момент он не воин. Он не враг. Он просто человек, который не хочет уходить. Но тогда я не дал себе времени думать. Это был мужчина, лет тридцати. Куноичи, что шли со мной, сказали бы: «Обычный шиноби». Ничего особенного. Ни имени, ни истории. Просто один из тех, кто стоит на пути. Я ударил быстро. Чидори прорвало его броню, раскрыв тело, как ткань, рваную по шву. Я помню, как он закашлялся кровью. Помню, как его рука взметнулась вперёд, будто он хотел схватиться за жизнь. Или за меня. Я не отступил. Не пошатнулся. Только смотрел. На этот раз я не чувствовал ужаса. Только тяжесть. На третий раз я не чувствовал даже этого. А на четвёртый… …я понял, что становлюсь тем, кого когда-то боялся. Мне было шестнадцать, когда я убил так, как дышал. Бой длился всего несколько секунд. Враг пал к моим ногам. Я шагнул через тело, даже не взглянув. И только позже, когда остался один, я осознал: мне неважно, кто это был. Когда-то я пытался запоминать их лица. Их голоса. Их последние слова. Теперь они исчезали из памяти, как пепел, развеянный ветром. Мне было восемнадцать, когда я перестал различать, где враг, а где человек. Мне было двадцать, когда я впервые понял: смерть ничего не значит, если живёшь среди теней. Мне было двадцать три, когда я стал одним из этих теней. Теперь, когда я смотрю на свои руки, я уже не вижу крови. Но я знаю, что она там. И будет там всегда.

***

Она ушла. Я узнал об этом не сразу. Сначала были слухи. Глухой, приглушённый шёпот среди шиноби. Я не хотел слушать, но слова всё равно проникали в сознание, царапая, раздирая что-то внутри. А потом пришло подтверждение. Кушина мертва. Я стоял, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Это было не похоже на боль, не похоже на гнев. Это было что-то другое. Что-то слишком глубокое, слишком сломанное, чтобы можно было назвать словами. Она была мне как старшая сестра. Как та, кто всегда улыбался даже тогда, когда мир рушился. Как та, кто смотрел на меня, будто я был не просто шиноби, не просто оружием. Как та, кто мог назвать меня по имени — и это звучало по-другому. И теперь её нет. Мир не изменился. Деревня всё так же стояла, люди всё так же ходили по улицам, солнце вставало над горами, и ветер всё так же шевелил листву. Но я чувствовал, что что-то ушло. Что-то важное. Что-то, что держало меня на грани, не позволяло окончательно утонуть в тьме. Я не плакал. Я даже не дрогнул. Просто смотрел в небо и думал: «Почему?» Почему она? Почему те, кто был мне дорог, уходят один за другим? Какой смысл в том, что я остался? Я сжал кулаки, но боль не ушла. И я понял: она не уйдёт никогда. Мир продолжал идти вперёд. А я стоял. Смерть Кушины не изменила реальность. Люди всё так же смеялись, торговцы на рынке спорили о ценах, дети гоняли мяч в переулках. Но для меня всё замерло. Я чувствовал себя пустым. Не так, как раньше, когда привыкал к одиночеству, к тому, что смерть — лишь часть пути шиноби. Нет, это было иначе. Я знал, что Кушина когда-то наполнила пустоту внутри меня. Она была огнём, который согревал, даже если сам ты замерзал. Она была тем голосом, что мог вытянуть из бездны, когда я тону в себе. Теперь её голос умолк. Я не пошёл на похороны. Я не мог. Я стоял вдалеке, скрываясь в тенях, наблюдая за тем, как земля медленно поглощает ту, кто когда-то звала меня своим глупым младшим братом. Я закрыл глаза. Если я не вижу, этого не случилось. Если я не слышу тишины вокруг, её смерть — всего лишь плохой сон. Но когда я открыл их снова, мир остался таким же. Она действительно ушла. Ночью мне не спалось. Я сидел на крыше, глядя на звёзды, слушая, как Коноха дышит своей бесконечной жизнью. Я хотел вспомнить её голос, но он казался далёким. Хотел вспомнить её смех — но вместо этого в голове звучал вопрос, который я не мог выкинуть из мыслей: «Почему я всё ещё здесь, а она нет?» Я убил так много. Пережил столько битв, пролил кровь, которая не должна была быть пролитой. А она… Она просто любила. Жила. Была тем светом, которого мне всегда не хватало. И теперь этот свет погас. Я не знаю, сколько часов я просидел там. Я не чувствовал ни холода, ни усталости. Только пустоту, которая с каждым мгновением становилась глубже. Тогда я понял: я не просто потерял её. Я потерял часть себя. И больше никогда её не найду. Она ушла. Но остался он. Я узнал об этом не сразу. Когда мне сказали, что у Кушины был сын, я не сразу понял, что это должно значить для меня. Сын. Он был ребёнком той, кого я потерял. Её кровью. Её жизнью, продолженной в этом мире, несмотря на всё, что случилось. Но мне не хватило сил сразу пойти к нему. Я не знал, что я увижу. Я боялся увидеть в нём её лицо, её глаза, её огонь. Боялся, что, посмотрев на него, я услышу её голос. А ещё больше — что не услышу. Когда я увидел Наруто впервые, он был всего лишь младенцем. Я стоял в тени, наблюдая издалека, слишком сломленный, чтобы подойти ближе. Он был крошечным, с растрёпанными волосами, такими же, как у Кушины, но с лицом, в котором что-то странно знакомое — что-то, что больно сжимало мне грудь. Я не мог оторвать взгляда. Это было похоже на привидение. Я чувствовал, что смотрю на тень прошлого, на часть того, что у меня отняли. Но он не был ею. Он был кем-то новым. Кем-то, кому ещё только предстояло узнать боль этого мира. Кем-то, кто остался один. Я хотел сказать себе, что не могу взять на себя его судьбу. Что не могу быть ему кем-то значимым. Я был солдатом, призраком в обличье шиноби. Я был тем, кто жил на грани между жизнью и смертью, не зная, зачем всё ещё держится за этот мир. Но я помнил, как Кушина держала меня за руку, когда я был ребёнком. Я помнил её тепло. И теперь этот ребёнок был один. Я не сделал ничего. Я просто ушёл. Но в глубине души я знал: однажды мне придётся вернуться. Потому что, даже если я не заслуживал его, он заслуживал того, чтобы кто-то был рядом.

***

Я не помню, в какой именно день это случилось. Просто однажды я оказался там — в том переулке, где сидел он. Наруто был маленьким. Совсем ребёнок, лет пяти или шести. Растрёпанные волосы, грязные щёки, колени в пыли. Он сидел на земле, хмурый, сжатый в маленький комок, и старался не показывать, что ему больно. Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале много лет назад. Рядом с ним валялось что-то, похожее на сломанную игрушку. Может, кто-то отнял её, может, он сам уронил и не смог починить. Может, это вообще было неважно. Но я смотрел на него и думал: «Он один.» Мне захотелось развернуться и уйти. Мне не хотелось испытывать то, что я чувствовал в этот момент. Потому что в его лице я видел её. В этих растрёпанных волосах, в этом упрямом выражении, в этих глазах, которые он, к счастью, унаследовал не от неё, а от него. Я не должен был останавливаться. Но что-то внутри меня сказало: «Если не ты, то кто?» Я сделал шаг вперёд. — Ты чего тут сидишь? Глупый вопрос. Наверное, один из самых бесполезных, что можно было задать. Наруто поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было страха. Только настороженность, замешанная с любопытством. Он явно не привык, чтобы кто-то останавливался и говорил с ним. — А тебе какое дело? — буркнул он. Я не знал, что сказать. Просто стоял и смотрел на него. Боги, он был так мал. Я помнил Кушину такой яркой, такой живой. Она была бурей, огнём, несдержанным потоком слов, что мог бы смести с ног. Она любила этот мир, несмотря ни на что. Но её сын сидел в пыли, с разбитыми коленями, с пустым взглядом. И я понял — он не знает, кем она была. Он не знает, как сильно его любили те, кого уже нет. Он не знает, что у него была семья. Я не помню, как закончился тот разговор. Кажется, я просто спросил его, хочет ли он рамен. Кажется, он сначала нахмурился, но потом кивнул. Кажется, мы сидели в тишине, и я смотрел, как он ест, а в голове звучал её голос. «Моему сыну нельзя будет есть одиному. Он должен всегда чувствовать, что рядом есть кто-то, кто о нём заботится.» Я не знал, могу ли быть этим «кем-то». Но в тот день я пообещал себе, что не позволю ему расти в пустоте. Не позволю ему стать таким, как я.