Плохой хороший мальчик

Серо-зеленые глаза Мастера светились и расплёскивали живой азарт. В них явно читалось желание и интерес. Неподдельные, чистые и искренние. Мастер мог подделать всё: свой голос, мимику, язык тела, чтобы передавать через них фальшивые эмоции. Но его серо-зеленые глаза были настоящими предателями. Они всегда говорили правду. По крайней мере, Доктор ясно видел эту правду в них. Может быть, только ему одному открывалось то, что Мастер порой так старался спрятать. Будто бы он какой-то особенный. На самом деле, так и есть. Он особенный во многом. И для Мастера в том числе. В конце концов, их осталось лишь двое в этой бесконечной вселенной. Два последних галлифрейца, и оба особенные по-своему. Но Доктор уникален, это уже стало своеобразной аксиомой, не требующей лишних слов в доказательство. — Мне нравится когда ты на коленях, — Доктор томно смотрел на него чуть свысока, медленно скользил взглядом по лицу, а потом и гораздо ниже, и улыбался украдкой, удобно расположившись в кресле. Мастер нахмурил брови в ответ на его слова и цокнул языком, показательно шумно выдохнув. Доктор лишь хмыкнул. И взглядом своих тёмных глаз снова поймал глаза Мастера. Уперся в них, сощурился, подался корпусом вперёд и наклонился. Никакой спешки. Только взвешенные и до безобразия грациозные движения. Иногда Доктор вел себя так, будто он какой-то чертов секс-символ. И это слабовато вязалось с его шебутным и местами даже детским характером, который можно было наблюдать очень часто. Но Мастер давно понял, что в этом тихом с виду омуте водится нечто похлеще чертей. И за милой улыбкой простачка, шутками, неуклюжестью, детским ребячеством скрывается несколько более сложная по своей структуре личность. Мастер сглотнул, потому что не мог отвести взгляда и прервать этот контакт. А взгляд Доктора на секунду упал на его губы, потом вернулся к глазам. На лице расцвела самодовольная улыбка. И он облизнулся. Как-то показательно мокро. Так, что его губы заблестели от слюны. — Я же знаю, что тебе это тоже нравится, — Доктор потянулся рукой к шее Мастера, подцепил двумя пальцами красный ошейник и легонько потянул на себя. Это его движение скорее несло рекомендательный посыл, нежели принудительный, — Иначе ты бы просто встал и ушёл. Но ты послушно остаешься. Так, как я тебя и посадил, — он улыбнулся широко и ослепительно. Его белоснежные зубы могли бы в этот момент блеснуть так же, как в типичной рекламе любой зубной пасты. Мастер нарочно немного наклонился назад вместо того, чтобы приблизиться. И ошейник врезался ему в шею, потому как Доктор держал его достаточно крепко. — Тебе просто очень нравится, когда я тебя заставляю. И ты специально делаешь наоборот, пока тебя в итоге не оставят без выбора, — голос Доктора в один момент обрёл определённую хрипотцу и он, схватив ошейник ещё крепче, довольно резко дернул на себя, не оставив в своих действиях и капли былой добродушной рекомендательности. Мастер очень любит принуждение. Ему нравится играть в кошки-мышки. Он до последнего будет скользким, непокорным, своенравным, но вместе с тем никогда не встанет и не уйдёт, конечно же. Доктор потянул на себя и чуть вверх, заставив Мастера немного привстать, но все так же оставив его упираться коленями в пол. Расстояние между ними существенно сократилось. И Мастер ненарочно резко выдохнул прямо ему в лицо, изображая какое-то недовольство и нервозность. На самом деле ему нравилось. И это показывали не только глаза, но и уголки губ, которые так и стремились подпрыгнуть вверх чтобы расплыться в широкой улыбке. Но пока он упорно строил из себя недотрогу. Хотя это было лишь вопросом времени — стоит Доктору полностью овладеть Мастером, как этот его образ, маска стремительно посыплется, как старая полуразрушенная крепость древней эпохи. Доктора довольно трудно вывести из себя, потому как он достаточно терпелив и не очень-то принципиален. Несколько лояльный к строптивому поведению доминант. Но Мастер нарочно не ведет себя послушно и покладисто, пока его не принудят насильно таковым быть. Он специально выводит его из себя и вынуждает быть по-настоящему грубым. А потом наслаждается этим в полной мере. Мастер чуть склонил голову в бок и посмотрел на Доктора вызывающе, так, будто испытывал его терпение на прочность, будто ждал, когда тот сорвётся и, например, даст ему пощечину или же сожмет в своей руке его челюсти так сильно, что зубы заноют, или будет тянуть за ошейник, чтобы перекрыть кислород и придушить. Но Доктор ничего из этого не делал. Он просто смотрел в глаза напротив и отчасти тонул в их бесконечной серости. Однако строгости в его лице меньше не становилось. Как и исходящего с его стороны доминирования, которое Мастер улавливал шестым чувством. Доктор обжег его губы своим томным дыханием, будто собирался поцеловать, и это было настолько убедительно, что Мастер почти прикрыл глаза, собираясь подставиться под эту ласку. Но их губы так и не сомкнулись. Вместо этого прозвучали строгие слова, прямо в паре миллиметров от его лица: — Ты плохо себя вёл. Так что станешься пока без поцелуев, — он говорил строго, но с толикой снисходительной насмешки в голосе. И до того, как Мастер неудовлетворённо выгнул брови и дернулся в его сторону в попытках поймать хоть один жалкий и несчастный поцелуй, Доктор отстранился, выпустил из пальцев красный ошейник и встал с кресла. Мастер смотрел на него исподлобья с очень обиженной миной на лице. Но внутри у него что-то искрилось. Ему хотелось знать, что будет дальше. Догадки одна за одной выстраивались в его бурлящем разуме, который несся немыслимым потоком, сшибая на своем пути все посторонние мысли. В такой момент Мастер мог думать только об одном. "Сейчас расстегнёт ширинку и ткнет меня лицом прямо в пах. Бесцеремонно и молча. Как он умеет." — и Мастер именно этого и ждал. Но Доктор был непредсказуем. Он почти никогда в такие моменты не делал того, о чём Мастер мог подумать. И это было даже здорово. Так для него всё приобретало элемент неожиданности, хотя Доктор даже не старался и не прилагал никаких усилий чтобы сделать свои действия таковыми. Мастер машинально повернулся, когда тот отошёл от него в сторону их постели. Но остался сидеть на месте, не предпринимая попыток встать. Доктор отвернулся, в упор глядя в стену, но часть его лица Мастер всё ещё мог разглядеть. Он украдкой поджал губы, смотря на то, как медленно тот снимал с себя коричневый пиджак в полоску, аккуратно складывал его и вешал на спинку стула. Потом снял с себя галстук и отправил туда же. Смотря на это, Мастер шумно сглотнул вязкую слюну. У него внутри что-то начало кипеть. Ему действительно искренне хотелось чтобы Доктор показал ему себя в самом суровом свете. И ждать было почти невыносимо. Терпение грозилось лопнуть в любой момент. И тогда к чертям полетит любая гордость: Мастер падёт к его ногам послушной псиной и взмолится в просьбах отодрать его как можно жёстче. Только сейчас он вспомнил о том, что руки его скованы металлическими наручниками за спиной. До этого он не обращал на это внимания. Но стоило остаться на какие-то мгновения наедине с собой, как сердца в груди его забились в лёгкой панике от невозможности свободно шевелить руками. Мастер поджал губы, неловко побрякивая цепочкой наручников. И заёрзал на месте. — Не вставай, — Доктор предостерёг его лишь для галочки. Мастеру бы вряд ли удалось подняться на ноги без помощи рук. Да и бессмысленно это, — Ко мне. Ползи, — он плавно повёл указательным и средним пальцами в воздухе, подзывая к себе. И это не было похоже на команду какой-то собаке. Каким-то образом он умудрялся паррировать своим тоном так, чтобы слова звучали правильно, так, как надо. Мастер замер, перестав ёрзать и звенеть наручниками. Он таращился на Доктора исподлобья, все ещё обиженно и оскорблённо из-за того, что не получил поцелуя. Кошки-мышки. За наказанием следует ещё более строптивое поведение. — Я сказал: ко мне, — Доктор едва-едва оскалился, а тон его голоса приобрёл нотки металлического холода. Он сел на край кровати, подворачивая при этом рукава своей рубашки повыше, к самым локтям. Но не переставал смотреть на Мастера строгим взглядом и хмурить брови. Мастер только закатил глаза и цокнул языком. Но всё-таки послушно пополз, шаркая коленками по полу. Без рук было тяжело удержать равновесие. И когда он оказался рядом с кроватью, случайно корпусом чуть не полетел вперёд, почти выругавшись вслух. Но Доктор ловко схватил его за плечо и удержал. — Вот так. Будь хорошим мальчиком, — он мягко улыбнулся и нежно потрепал Мастера по его светлым волосам. Мастер всё ещё молчал и никак не отвечал. Отчасти он просто не умел этого делать, не умел поддерживать эти грязные разговоры на этапе "разогрева". Молчание по его мнению было дороже любых слов, потому как оно не могло ничего испортить. Ему просто нравилось слушать, как Доктор с ним разговаривает. Сам он лишь молча делал то, что ему было сказано. Либо не делал, там уж как повезёт. Доктору тоже нравилось говорить, он не требовал того же в ответ. Всё, что ему было нужно, он мог прочитать по глазам. В крайнем случае — прочитать мысли, установив телепатическую связь. Мастер вдруг наклонился и ткнулся носом, как котёнок, в ширинку на боюках Доктора. Он подцепил зубами бегунок молнии, игнорируя то, как неприятно её зубцы царапнули по губе и, глядя в карие глаза, попытался потянуть её вниз. Он не пытался быть хорошим мальчиком. Он просто делал то, что ему хотелось делать. Доктор не стал его останавливать, но завидев отсутствие какого-либо успеха с этой чертовой ширинкой, тактично оттащил голову Мастера назад, дернув за ошейник, и сам управился с ней в пару мгновений. — Так хочешь член во рту, с таким энтузиазмом тянешься к ширинке, — мечтательно проворковал Доктор, но ошейник не отпустил. И Мастер стал похож на невоспитанную собаку на поводке, которая при виде костей, мусорных баков или кошек рвется в их сторону так иррационально сильно, что готова удушиться ошейником, — Попроси. Мастер снова закатил глаза, внутри него что-то почти лопнуло, почти треснуло. — Пожалуйста, — он смотрел прямо в глаза, но говорил кисло и недовольно, будто бы всё ещё обиженно. — Не верю. Попроси хорошо, — Доктор лениво провёл рукой по своему члену. Он терпеливо ждал когда Мастер скажет те слова, которые ему понравятся. Почему-то именно сегодня захотелось его так помучить и потребовать правильного ответа. — Пожалуйста, пожалуйста, прошу, позволь мне, — Мастер склонил голову на бок, поджал губы, и его всего затрясло в смутных судорогах. Он же совсем не хотел быть хорошим мальчиком. Он хотел вывести Доктора из себя. Но что-то в его голове переклинило. И даже от собственных слов ему стало жарко и трудно дышать. — Умница, — Доктор был приятно польщён полученным так быстро ответом. И снова выпустил из хватки ошейник, позволив Мастеру приблизиться и поудобнее устроить голову между его ног. Чувствительную кожу обдало дрожащим дыханием, что не могло не отозваться в ответной реакции. Мастер улыбнулся с блаженством и почти сразу взял в рот. Ему было бы удобнее отсосать, будь руки свободны. Он бы сделал это действительно виртуозно, на высшем уровне. Но в его условиях приходилось довольствоваться тем, что есть. И в этом был свой шарм, по правде говоря, своя прелесть. Доктор смотрел на него, одной рукой продолжая гладить по волосам, а второй опираясь на кровать. Его дыхание было шумным и размеренным. И разбавлялось местами мелодичным мычанием. — Ты очень красивый с моим членом во рту, — Доктор закусил губу, чуть прикрыв глаза. А Мастер резко глянул вверх, вбирая орган поглубже, насколько мог, давясь слюной, которая выделялась у него в каких-то невероятных количествах, будто он и правда голодная псина, узревшая кусок сочного мяса. О зубах он почти не думал, потому периодически задевал чувствительную кожу ими под доносящееся сверху шипение. И в то же время у него во рту было так горячо и мокро, что Доктору сладко кружило голову и стягивало низ живота. Мастер сжал в руках цепочку наручников, чувствуя, как по его подбородку потекла слюна тонкой струйкой. — Не захлебнись, — сверху раздался смешок, а Мастер в ответ на это замычал и нахмурил брови. Доктор лишь погладил его по макушке, впутывая пальцы в светлые короткие волосы, — Ты хороший мальчик. Даже если хочешь иногда казаться плохим. Показушно ведёшь себя плохо. Но всё, чего ты хочешь этим добиться, всё, что тебе нужно — это внимание. Мастер выпустил его член изо рта на мгновение, жадно облизывая губы и пытаясь немного продышаться. — Я на сеансе у психолога что ли? — фыркнул он носом, но щёки его предательски порозовели и всё лицо обдало теплом, потому он увел взгляд немного в сторону. Доктор был во многом прав. Мастеру просто хотелось, чтобы тот брал его полностью под свою власть и контроль. Ведь это и значило для него уделять внимание. — Бери выше: ты на сеансе у своего Доктора, — он ласково погладил Мастера по щеке, а потом большим пальцем подтёр слюну на подбородке, — Я ведь знаю тебя. Хорошо знаю. Мастер высунул язык и коснулся им чужого пальца, не разрывая зрительного контакта. Его серые глаза снова брызнули и расплескалась искрами желания. Жаждой чего-то большего. И все это читалось так хорошо в его глазах. — Я ведь прав, дорогой, — Доктор небрежно ткнул мокрым от слюны пальцем в его нижнюю губу, провел по ней, надавил с усилием, и Мастер послушно широко открыл рот, позволяя погрузить туда фалангу. Между ними что-то неизбежно накалялось до красна. Напряжение в воздухе росло как на дрожжах. И в джинсах Мастера становилось всё теснее с каждым мгновением. — Попроси меня. Попроси о том, чего хочешь, — Доктор бросил взгляд вниз, оценив приличный бугор в паху. Он рассчитывал, что Мастер попросит его коснуться. Коснуться и сделать приятно. "Отвесь мне пощечину и заставь подавиться твоим членом." — мысленно твердо и уверенно произнёс он. И ухмыльнулся в этот момент загадочно и очень довольно. "Ты же помнишь, что я могу слышать твои мысли?" — пальцы Доктора лежали на виске. Он лениво ковырялся своим сознанием в чужом. Изучая всю похоть, которая там копилась. И эта твердая взвешенная мысль особо привлекла его внимание. Ответ он дал тоже мысленно, зная, что Мастер услышит. "На то и рассчёт." — эта его мысль отдала сладкой хитростью и расплавилась едва ли не моментально, удерживаемая чужим сознанием. Доктор бережно забрал себе эти медовые слова. Будто на память. И их отголосок стал для него особой ценностью. Звон резкой пощечины разрезал удушливый, пропитанный похотью воздух, почти лишенный кислорода. Сознания Мастера и Доктора снова стали двумя независимыми друг от друга единицами. Мнимая связь, установленная на секунды, стремительно прервалась. А щёку Мастера обдало приятным жаром. Он прикусил губу и замычал. Всё это было похоже на дешевое порно, где оба актёра плохо отрепетировали роли и все никак не могли определиться, в каком жанре им снимать очередные сношения, а потому импровизировали и выдумывали на ходу. Но в этом и была вся прелесть. Доктор впутал пальцы в короткие волосы на затылке, притянул, заставив приблизиться к паху снова, второй рукой надавил на челюсть, открыв его рот пошире, и вогнал член по самую глотку. Мастер лишь поддавался на все манипуляции, о которых сам и попросил, но не вслух. И когда почувствовал твердую головку, упирающуюся куда-то очень глубоко, настолько, что даже дыхание перекрыло, закатил глаза и едва слышно, очень невнятно замычал. У Доктора приятная дрожь пробежала по пальцам, сокращая в случайном порядке некоторые мышцы. Но он не отпускал, крепко держал Мастера за затылок, не позволяя отстраниться. Он смотрел жутко внимательно на его раскрасневшееся лицо. На нем отражалось смущение и возбуждение, а еще зиял на пол лица след от хлесткого удара ладони. Глаза Мастера заслезились, он продолжал мычать, а его губы, так удачно, правильно и красиво обхватившие член, дрожали. Доктор неспокойно вздохнул. Было в этом зрелище нечто такое, что доставляло ему просто упоительное удовольствие. Целые галактики взрывались внизу его живота, когда он смотрел на это. Он отпустил его, когда подсознательно почувствовал, что этого достаточно. Это было не резко, а по-правильному мягко. Член медленно вынырнул из влажной и жаркой пучины, в которой было так невыносимо хорошо. Мастер ожидаемо сильно закашлялся, а в уголках глаз скопились капли слез. На шее его вздулись некоторые венки от напряжения. Но что-то подсказывало, что он всем доволен. — Иди сюда, — Доктор наклонился к нему, завел свои руки ему за спину, будто обнимал, прижался своими пожёванными от напряжения губами к его уху и томно зашептал, пока руками нащупывал наручники, — Вот так... Я хочу снять с тебя всю одежду. Мастер откинул голову чуть назад. А потом задрожал, когда почувствовал, как по ушной раковине прошелся мокрый теплый язык, так размашисто и бесстыдно. А за спиной звякнули его оковы, возвращая свободу запястьям. Не то чтобы Мастер собирался пользоваться этой свободой. Доктор приказал ему встать с колен, и Мастер нехотя послушался, после чего был ловко опрокинут на широкую кровать. Пальцы Доктора забегали по его телу, как пальцы опытного музыканта по клавишам фортепиано или струнам гитары. Они поддевали ткань и обнажали так стремительно и быстро, что Мастер едва ли успевал замечать, как лишался отдельных элементов одежды. Властная рука припала к ширинке и огладила убедительный стояк, который, казалось, так болезненно был стянут плотной тканью. Доктор не стал долго мучить, однако всё равно какие-то секунд десять вслушивался в наполненные несловестной мольбой постанывания, наслаждаясь ими, и всё наглаживал пальцами бугор со страстным упоением. — Ты хороший мальчик, — повторял он снова. И Мастер понимал, что действительно им является. Он всё-таки хороший мальчик во власти своего Доктора. Просто ему нравится иногда получать наказания, — Мой хороший мальчик. Так долго терпел, — ворковал он сладко-сладко. Послышался приглушённый звук расстёгнутой ширинки. Мастер затаил дыхание. Он правда долго игнорировал своё возбуждение. Пальцы Доктора вновь припали к виску, а после он прислонился своим лбом ко лбу Мастера, вслушиваясь в его мысли. Мало что конкретного он мог из них вычленить, однако общее их настроение, целостную мелодию струн его души улавливал. Доктор закусил губу, понимая, что весь этот разум, просторный и бескрайний (что свойственно таймлордам) сейчас наполнен лишь мыслями о нём, о его действиях, движениях его рук, словах. И желанием. Таким простым и примитивным, но вместе с тем каким-то особенно дорогим ему. Доктору приятно знать, что Мастер его хочет так искренне. Приятно знать, что тот считает его чертовски привлекательным в одних брюках и рубашке с подвернутыми рукавами. Приятно знать, что тот в принципе открывает перед ним свой разум бесприкословно, позволяя нырять туда, проникая в любое потаённое местечко, открывая ему все двери, не пряча ни одной мысли. — Мой, — он вторил себе же, почти что варварски резко и стремительно вторгаясь рукой под промокшее от пота и чуть прилипшее к телу Мастера нижнее бельё. Тот простонал кратко и отрывисто, выдыхая весь воздух разом. Некое чувство, маячащее на периферии, заставляло его иррационально сильно заливаться краской, откликаясь на каждое действие. Хотя его вообще трудно было назвать стеснительным. Но что-то продолжало щекотать изнутри, вызывая такую яркую реакцию. Быть может, Доктор что-то там подкручивал. Кто его знает. Он бесспорно хорош в этом деле. "Хочу тебя. Немедленно." — эхом прозвучали мысли Доктора, так же доступные для Мастера. Их тела будто сами собой стали тереться друг о друга. Так по-животному. Пахом о пах. Стоны полились рекой, два голоса смешались, как и все их мысли, в одно большое месиво. "Ударь меня ещё раз." — Мастера бросило в дрожь, он искренне хотел, чтобы его снова звонко хлестнули. Доктор лишь прорычал что-то невнятное в ответ и дернул его брюки вниз, спуская их чуть ли ни в одно движение до самых колен. Удар раздался, но пришелся совсем не по лицу. На обнажённом бедре остался едва заметный след. И Мастер заулыбался самой счастливой на свете улыбкой. — Спасибо, — мурлыкнул он, и это слово благодарности эхом пронеслось как по комнате, так и по его заведённому сознанию. Доктор улыбался вместе с ним. Отчасти хищно и безумно на вид. Но это было красиво, просто бесподобно. Ещё несколько раз Доктор оставил на чужих бедрах свои игриво-воспитательные удары. Мастер только метался по кровати и извивался, как уж на раскаленной сковородке. И в каждый стон вкладывал благодарность и просьбу о большем. Терпение у Доктора лопнуло быстро, и вскоре Мастер был грубо вжат лицом в подушку, на запястьях снова сомкнулись холодные браслеты, которые доводили буквально до экстаза, под его бедрами оказалась большая подушка, а в нём — длинные пальцы Доктора, щедро измазанные синтетической смазкой с каким-то приторным запахом и приятной текстурой. Над ухом раздавался всё тот же сладкий шёпот. Доктор любил во всех красках описывать то, как будет его иметь, в каких позах, насколько медленно или быстро, как грубо или нежно, как долго. А Мастеру просто нравилось слушать и внимать, представлять и наслаждаться, принимая в себя пальцы, которые его растягивали. Мастер закатывал глаза и незаметно для самого себя пускал слюни на наволочку. Доктор методично и размеренно трахал его пальцами, при этом время от времени оставляя на обнаженных ягодицах шлепки, после оглаживая ладонью поясницу. Разум Мастера, кажется, постепенно очищался. От всего. Он просто переставал думать. Только наслаждался происходящим с ним. Не способный и двух слов про себя связать. Отчасти беспомощный даже. Но кто сказал, что ему это не по нраву? Доктор — тот, кому можно довериться, будучи даже временно пустым сосудом, не наполненным никакими мыслями, только жаждой и похотью, уже не выражаемых ни в чём. Мастеру нравилось, как тот чуть ли не "воровал" из его головы эти бурные реки раздумий. И заставлял его всем телом хотеть лишь одного. — Повернись ко мне, — приторно ласково попросил он, склонившись над чужим плечом, упираясь в него подбородком. Пальцы внутри больше не двигались. Теперь руки Доктора просто покоились на талии Мастера, — И расслабься. Мастер, приложив усилия, всё-таки оторвался от мокрой подушки и рассредоточенным взглядом посмотрел в черные, как смоль, глаза. Доктор лишь усмехнулся. И прижался своими губами к его. Что и было основным доказательством того, что Мастер — хороший мальчик, всё-таки заслуживший мягких и трепетных поцелуев. Он целовал его внимательно, основательно и очень по-хозяйски, а Мастер плавился от этого и действительно расслаблялся. То, как Доктор на него воздействовал, кажется, было каким-то идеальным воплощением приема кнута и пряника, где в превосходно точных пропорциях сочеталась эта строгость и грубость с мягкостью и снисходительностью. Доктор сместил свои губы чуть в сторону, продолжая нацеловывать щёку, в то же время притираясь окончательно затвердевшим членом между бедер. Мастер рассеянно мурлыкал что-то непонятное себе под нос. И всё, что Доктор мог понять из этих нечленораздельных звуков — это то, что медлить нельзя. Но он медлил. Нарочно не входил. Лишь осыпал поцелуями лицо, порой задевая и шею, и вслушивался в голос Мастера, который так менял свое звучание под эффектом от возбуждения, становясь чуть более высоким, жалобным, умоляющим. И присутствовало фантомное ощущение, будто бы всего этого им обоим все равно было мало. Доктор не любил суетиться, но что-то изнутри так и щекотало его, от чего начинало заметно потряхивать. Дыхание его было томным, глубоким, сухим и жарким. Оно невесомо касалось кожи на лице Мастера. И заставляло того краснеть пуще прежнего. Мастер завозился, брякнул наручниками, прогибаясь в спине и создавая некоторое трение: он терся своим изнывающим членом о постель, а бёдрами о Доктора. — Сейчас. Ещё немного, — хихикнул он, оставляя пока что крайний (но явно не последний за этот вечер), самый крепкий поцелуй на коже щеки. Этот поцелуй отдавал таким жаром, что казалось, будто на лице Мастера останутся волдыри. Доктор проник в него медленно, так тягуче медленно, что Мастеру показалось это проникновение целой вечностью. Приятной и томительной вечностью. По телу расплеснулось такое нужное в этот момент тепло. А в ушах как будто зазвенели во всем своём многообразии и бесконечном количестве все звезды обозримой и необозримой вселенной. Доктор приник лбом к его затылку, закрыл глаза, снова устанавливая связь между их разумами, но на этот раз уже более крепкую, и замычал отрывисто от удовольствия. Нутро Мастера, влажное от смазки, слегка пульсирующее от возбуждения, растянутое пальцами Доктора, казалось по ощущениям бездонной ямой, но не в плане размеров, а в плане этого необратимого и необъяснимого притяжения, которое заставляло проникнуть максимально глубоко, насколько возможно. Грудной клеткой Доктор прижимался к его спине, дрожа всеми конечностями от чувства, будто он сунул член в саму преисподнюю: внутри было так же чертовски жарко. И дышать становилось в разы труднее, будто весь кислород из этой спальни выкачали, оставив двоих таймлордов задыхаться на грани смерти. Но это их не очень-то беспокоило на самом деле. Мастер почувствовал лопатками ритмичные стуки сердец, бешенно трясущихся в чужой грудной клетке. А на своей заднице почувствовал ладони, которые бесстыдно сжимали и мяли в руках кожу. Доктор вышел из него полностью, а потом втиснулся снова, уже гораздо менее мучительно, без промедлений. Наручники стали для Мастера поводом забыть о собственных руках и не думать о том, куда их девать. За это он был безумно благодарен. Лучше вовсе не иметь возможности использовать руки, чем не знать, что с ними делать. — Вот так... хорошо, — Доктор знал, что это — хорошо. Не только потому, что сам так чувствовал, но и потому, что понимал: его Мастеру сейчас так же хорошо. И не было в этом всём на самом деле и доли наказания. Доктор дарил Мастеру те чувства, которых тот жаждал получить: подчинял его себе, отдавал всё внимание, всю любовь, раскрывал для него своё сознание, проникая взаимно в его сознание. Это был в сущности акт чего угодно, но точно не наказания. — Сейчас будет хорошо, дорогой, — Доктор прижмурился и закусил губу, чувствуя, как его рубашка прилипла с коже, пропитанная солёным потом. Но времени раздеваться не было совсем. Он двигался размеренно, но входил глубоко. И каждый раз, когда член входил во всю длинну, диафрагма Мастера сокращалась и из груди вылетали неконтролируемые звуки. Казалось, в этом простом и примитивном процессе, Мастер просто разложится на элементарные частицы, на мелкие временные петли, на парадоксы, на звон и трепет, на звездную пыль и запах космоса. Доктор внушит ему новую метаморфозу. Перепрошьёт всю его сущность. Одним только своим членом. Мастер слышал фоново всё, что Доктор только мог думать в это мгновение. И в то же время не слышал почти ничего конкретного. Только обрывки похвал, только брызги искрящихся слов о любви, которая выше всего сущего. Любовь таймлорда — это то, что выше времени, пространства, материи, души и разума. Выше вселенной. Выше мироздания. Выше всего света. Кровать под их телами скрипела так жалобно, и в унисон с этими звуками скулил Мастер, раздвигая шире ноги, прогибаясь в спине, закрывая глаза и растворяясь в потоке любви и мыслей Доктора. Внизу всё зудело, просило прикосновений, и Мастер насухую потирался о подушку, пытась удовлетворить себя в двойном объёме. "Ты же знаешь, тебе стоит только попросить. Более того — тебе достаточно только подумать." — молнией блестнули сквозь поток сознания эти слова. Мастер закусил губу, не в силах склеивать слова вместе ни устно, ни мысленно. "Сделай мне ещё лучше... пожалуйста. Мне нужны твои руки. Я прошу." — разум Мастера плавился и таял под влиянием надвигающегося гормонального всплеска и давлением бурлящих во всех частях тела химических реакций. Всё происходящее объяснимо наукой, логикой. Но от того не перестанет быть менее волнующим и будоражащим. Доктор перевернул Мастера на спину, склонился над ним, навалился сверху всем телом, так властно и по-свойски развел его колени в стороны, удобно устроился между ног и вошел снова, сбито дыша. Мастеру было едва ли удобно, учитывая то, что он лежал на собственных руках. Запястья ныли. Но обоим было плевать. Фрикции заметно ускорились, а в сопровождение к ним, в аккомпанемент, Доктор обхватил напряженный член Мастера рукой, ублажая. Тот в ответ на эти действия буквально заныл, захныкал, будучи окутанным каким-то невозможным удовольствием со всех возможных сторон, во всех измерениях, во всевозможных N-мерных пространствах. Доктор соприкасался с ним лбами, жмурил глаза и отчаянно хватал губами воздух, не сдерживая своих стонов. По ощущениям он сношался не просто с таким же, как он, таймлордом, а с самим временем, с самой вселенной, со всекосмической тяжестью и помпезностью. Из всего, что он повидал за свои годы путешествий по пространству и времени, Мастер, получающий истинное удовольствие под ним — был самым красивым явлением, однозначно. Настолько это было хорошо, насколько вообще может быть. По крайней мере, Доктор считал именно так, и ему казалось, что он прав. Мастер — не воплощение чего-либо величественного, он не подобен времени или космосу в сущности. Однако это не отнимает у него его страсти. Кровать опять заскрипела, когда толчки стали глубокими и участились. Вместе с тем участилось биение сразу четырёх сердец. Любой физический дикомфорт, любое ощущение, что не касалось гениталий или эрогенных зон, просто стерлось, расплавилось, исчезло из зоны досягаемого, стало чем-то далеким и неважным. В наваждении Мастер молил быть грубее и жестче (пытался выдавить из себя приказной тон, но не выходило). А Доктор рычал и пытался сдержаться хотя бы немного. Ему казалось, что от той активной долбёжки, на которую он способен, у Мастера что-то наверняка повредится. Остатки рассудка подсказывали не ударяться в крайности. Но совсем не поддаваться на просьбы он не мог. Потому его проникновения стали размашистее и резче. В Мастере было хорошо. Так хорошо, как только может быть, когда ты суешь член во что-то узкое, влажное, горячее, рыхлое, податливое, живое в самом лучшем смысле этого слова. Губы их вскоре нашли друг друга и слились в поцелуе, мокром и бесстыдно слюнявом, с пошлыми и жадными причмокиваниями и мычаниями. Брови Доктора сбежались к переносице и лицо его приобрело около несчастное выражение. Он проскулил прямо в поцелуй. Мастер же скрестил ноги позади него, обхватив бёдра, удерживая близко к себе, хотя тот и не собирался отдаляться. Внутри них взорвалось что-то и закрутилось со скоростью света. Не по щелчку пальцев. До точки невозврата они приблизились постепенно, но очень даже стремительно вместе с тем. Было мокро, жарко и просто хорошо. Мышцы в теле ныли от таких нагрузок. Секс их немного измотал. Не сказать, что существенно. Однако отдых требовался. В том числе и от таких множественных страстных слияний двух сознаний. В разуме Мастера стало хрустально чисто после того, как его физическая оболочка получила долгожданную разрядку, а морально он напитался нужным ему вниманием, любовью и лаской. — Тебе хоть нравится, когда я называю тебя хорошим? — Доктор дышал все еще томно, гладил вспревшей рукой теплую щёку Мастера и хихикал, смотря в его серые глаза, которые приобрели явное просветление. — Меня всё вполне устраивает, — мурлыкнул тот, растирая чуть натертые и красные запястья. По телу разлилась приятная нега, поглощающая его всего, замедляющая поток крови в артериях и венах. Удовольствие будто сожрало его целиком. Хотелось спать. Они валялись на постели прямо так: один в дурацком красном ошейнике, но уже хотя бы без наручников, а второй в полностью мокрой рубашке и спущенными почти до колен брюками. Оба испачканные телесными и синтетическими жидкостями. Оба изнурённые. Оба довольные. Ни одеваться, ни раздеваться, ни прибирать бардак им не хотелось. Нужно было немного времени чтобы лениво поваляться в постели и перевести дух. — Спасибо, — буркнул Мастер, не зная сам, за что именно благодарит. Ему было очень хорошо. Ему с Доктором всегда хорошо. Доктор не ответил. Он только прижался ближе и трепетно поцеловал чужие губы. Так он выражал и взаимное "спасибо", и ответное "пожалуйста". Время услужливо замедлилось для них, позволив побыть во взаимных объятиях, с мягкими и ленивыми поцелуями, в нежности и тепле чуть дольше по ощущениям. И все звезды мира затихли, их звон стал тише на долю, позволив двум таймлордам прикрыть глаза и насладиться тишиной.