Потоп

Утром было холодно и туманно. Стук посуды и скрип мебели, пока эльфы накрывали на стол к завтраку, во влажном воздухе разносился эхом и путался где-то в бледных кронах по другую сторону огромного двора. Час был такой ранний, что я не ожидала встретить никого из семейства и гостей, поэтому просто накинула плащ поверх домашнего платья, устроила в одном рукаве волшебную палочку, а во втором — помятую пачку сигарет, и отправилась на променаж à la décadence poétique. Говоря по-человечески, мне хотелось подышать свежим воздухом после бессонной ночи. К рассвету усталость раздавила и переживания из-за не-мага, и эхо слов матери о выходке за ужином, — но я так и не смогла сомкнуть глаз. Лежала под тяжестью одеяла и наблюдала, как из-за сквозняка шевелился балдахин. Мне повезло: раз сам Геллерт Гриндельвальд одобрил мой маленький манифест, то отец решил не прибегать к репрессиям. Само по себе это не удивляло — все воспитательные мероприятия месье Розье старший проводил строго за закрытыми дверями, чтобы не оскорблять людей сценами, даже самыми безобидными. Но из-за Гриндельвальда отец будто совсем забыл, что случилось. Только несколько часов спустя, перед сном, ко мне пришла мать — сообщить, что vous, mademoiselle останется в родительском доме и на летние, и на осенние, и на рождественские каникулы. Чтобы меньше водилась с полукровками в Шармбатоне. Решение обязательно согласовали с главой семьи — хотя «мадемуазель» мать щедро добавила от себя, как делала каждый раз, когда хотела отчитать. Не Винда, не ma cherie — мадемуазель Розье. Я даже не представляла, благодаря чему Гриндельвальд смог повлиять на моих родителей. Его харизму не заметить было трудно, — животные нотки в поведении и гипнотизирующая манера говорить, — но в кругах чистокровных волшебников харизматичных людей и без него хватало. Я могла бы понять интерес к тому, как Гриндельвальд пользовался Темными искусствами, но отца они никогда не волновали. Оставалось гадать, что случилось в прошлом давних друзей, или чем еще Гриндельвальд отличился — Бруно мог это знать, и стоило спросить его. Он как раз шел ко мне, от здания шато до пруда, возле которого я собиралась закурить. Среднего роста фигура в черном плаще в тумане могла оказаться отцовской или дяди, но пышные смольные кудри выделяли Бруно из всей мужской половины семейства. Когда он подошел, мы встретились одинаково уставшими взглядами, но никакой солидарности я не почувствовала. Хотелось курить, а не разговаривать. — Заметил тебя в окне, — сходу объяснил кузен. Мы оба посмотрели на шато, в серо-бежевой утренней завесе выделяющееся только синей черепицей и старыми дымоходами. Эльфы, кружащие во дворе под присмотром дворецкого, могли нас заметить, но не обращали внимания. Еще больше испытывать удачу и оставаться с кузеном наедине, что непременно дошло бы до отца, я не собиралась. — Тоже не спал, — кивнула, не потрудившись приподнять голос для вопросительной интонации. — Работал, — пожал плечами Бруно. — Послушай, ваш гость никак не пытался с тобой поговорить? До или после ужина? Или сегодня? — Даже не представляю, о чем мы могли бы разговаривать. Я взяла его под локоть, потянула к иве. Две фигуры в черном наверняка выделялись на фоне кислотной желтизны цветения, но ветви хотя бы частично могли скрыть, что я делала. Бруно молча, приподняв бровь, наблюдал за мной — с таким видом смотрят на первокурсников, пытающихся запугать видом и голосом летающую метлу, — пока я в уме проводила геометрические вычисления. Подобрав нужный угол, я обошла брата кругом, заставила повернуться к шато лицом и сказала: — Прикрой меня. Еще до того, как он успел возразить, я сжала в зубах сигарету. Последняя, то есть предстояло как-то продержаться восемь дней до возвращения в каземат, но я ее заслужила. — Впечатляет, — хмыкнул Бруно, когда я подожгла ее без палочки. Он был старше и хорошо разбирался в Темных искусствах, и мне потребовалось небольшое усилие, чтобы только безразлично пожать плечами. Табачный дым продрал горло, похоже, застуженное ночным сквозняком, и я выдохнула через приятную боль. — Расскажи мне про Гриндельвальда. Ты много про него знаешь? Его очевидно-германская фамилия слишком сильно выделялась во французской речи, поэтому я пообещала себе не поминать всуе — на всякий случай. Бруно засунул руки в карманы, раздвинув локти, и стал шире примерно вдвое; лет через пять, когда у него осунулись щеки и отросла щетина, это выглядело бы грозно, но в те годы в своем несоразмерном плаще Бруно напомнил нахохлившегося грача. — Не слишком. Ходят слухи, что он несколько одержим сказкой про Дары Смерти. — Взяв короткую паузу, Бруно усмехнулся. — Как тот твой флоббер-однокурсник, что чуть не сдал нас на рождественских каникулах. Зимой двенадцатого года мы с кузеном угнали двойку шармбатонских крылатых коней, с которых, по нашим расчетам, было бы относительно небольно падать на снег. Проверять амортизацию сугробов, к счастью, не пришлось, но нас заметил мальчик с другого факультета, который чуть не донес на нас завучу. Бруно выкупил молчание флоббера своими старыми конспектами по истории магии, но предупредил, что в любой момент может «натравить сестру». У меня в голове очень кстати созревал план пролонгированного бытового терроризма, что, надо думать, убедительно отразилось в глазах. Словом, флоббера мы после инцидента не слышали и не видели. А весной того учебного года Бруно выпустился из академии с репутацией образцового отличника. — Дары Смерти, — повторила я, кивнув. — Как оригинально для мальчишки с манией величия и увлечением темной магией. Кузен пожал плечами. — Вполне возможно, что они существуют. Правда, где-нибудь, где ни один самый великий и увлеченный мальчишка не найдет. — Думаешь, Гриндельвальд приехал за этим? Узнать что-нибудь, что поможет найти Дары? — Возможно. Мы оба ищем библиотеку одного волшебника времен кельтов. Некий Катберт Бекетт опубликовал исследование о том, что в этих краях должен был жить — не смейся — друид, освоивший то, что мы сейчас считаем сложнейшими дисциплинами: высшая алхимия, прорицание… Кто знает, что еще. К этому исследованию мало кто отнесся серьезно, потому как считается, что Бекетт — не-маг. — И что? Он волшебник? Бруно подумал. — Он… не не-маг. Но все, кто имеет вкус к Темным искусствам, должны о нем знать. Наш общий знакомый — не исключение, судя по всему. Поэтому — если он начнет задавать вопросы, скажи, что ничего не знаешь здесь. — Я правда здесь ничего не знаю. — Совсем? — Совсем. — Ну что ж. — Бруно вздохнул. — Это даже к лучшему. Можно покинуть караул? Я в последний раз затянулась так, что чуть не подпалила пальцы. И сигарету, и пустую пачку подожгла еще одним Невербальным, но продержала над прудом Левиосой, пока не остался только пепел, медленно оседающий в воду. Туман рассеивался, в стороне уже видно было по-летнему синее небо, обещающее солнечную погоду днем. На первом этаже шато распахнулись окна, зачарованные эльфами: черные изрешеченные проемы стали просто зияющими черными проемами. Я вздохнула. — Да, пойдем.

***

За завтраком mon père увидел меня в батистовом платье с вышивкой ришелье и сдержанных, но заметных украшениях белого золота, и рот отца растянулся в широкую тонкую линию. Мало что подчеркивает статус мужчины как холеность дочери, а аудитория собралась самая удачная: сестра, шурин, близкий друг. Ни первая, ни второй, ни тем более третий особого внимания на меня не обратили, зато я теперь точно знала, что эльф ничего отцу не донес и у меня оставалось время. Гриндельвальд снова сидел рядом со мной, слева: дежурно улыбался, буднично передавал что попрошу. Накрахмаленная белая рубашка заметно стесняла его движения, но держался он с уверенностью директора, выступающего на школьной линейке. При первом же удобном случае месье эксперт по Дарам Смерти повернулся ко мне и спросил, как будто само собой разумелось: — Винда, вы хорошо разбираетесь в истории Шампани? Воздух уже здорово разогрелся, солнце отражалось от светлого камня здания и балюстрады так, что тень от навеса мало помогала — мне в виски вдарил выпитый кофе, и стало душно. А может выкуренная на голодный желудок сигарета дала о себе знать. Или приступом накрыла усталость после бессонной ночи, как обычно бывает, когда энергия и эйфория резко спадают ближе к полудню. Я пожала плечами. — Признаться, месье, я куда больше времени провожу на юге, чем здесь. — Как жаль. Меня интересовало наследие кельтов в ваших краях. Мы с Бруно переглянулись через стол. — Я уверена, что в библиотеке отца найдется пара книг о древней истории региона. С удовольствием расскажу о них за ужином. Упасть лицом в подушку и не просыпаться до самого возвращения в Шармбатон — вот это я сделала бы с удовольствием. Гриндельвальд усмехнулся, разглядывая мое лицо: неуместная смесь удивления и веселья, как будто я между делом обронила тайну трех поколений моей семьи. — Интересно, — вслух прокомментировал, но потом спохватился и кивнул: — Спасибо, я наведуюсь в библиотеку сам. Не хотелось бы впустую тратить время ваших каникул. Только что съеденный завтрак поднялся к горлу комом со вкусом кислоты и табака. Я улыбнулась, кивнула, неимоверным усилием воли выждала пару минут и отпросилась из-за стола. В коридорах шато, наполненных свежим, чуть влажным сквозняком, стало легче, но я не останавливаясь шагала к уборной на первом этаже (лестница выглядела устрашающе). Стук каблуков успокаивающе отталкивался от светлых стен. Когда я добралась до нужной двери, хотелось разве что набрать ледяной воды и дотронуться до шеи — всего-то нужно было убраться от жары. И компании. Тогда-то я и услышала грохот. Из-за прикрытой двери в подвал, где хранили вино: звон стекла весело поднимался по каменной лестнице, пока не распался на напряженную тишину. — Драный хвост крыс! Да чтоб он обавадился, бестолочь, ни на что другое негодная! Утро переставало быть душным. Подсвечивая себе дорогу Люмосом, я осторожно спустилась на звук тоненького, мелодичного как полет комара в три часа ночи, голоса. — Лапы ему оторвать мало, драконову подхвостию, что же теперь делать? Как же, жареный шишуга, быть? По начищенному полу винного погреба кружило серо-бежевое существо не больше метра ростом с обрубком вместо левого уха. Эльф, которого я искала. Он так увлекся бормотанием и взмахами долговязых конечностей в сторону разбитой бутылки, что не заметил, как я осмотрелась, скрестила руки на груди, подождала, уселась на ближайшую бочку. Только когда я прочистила горло эльф обернулся, весь скукожился и замер, глядя на меня несоразмерно-большими глазенками. — Tac-tac-tac, — цокнула я с особым, если верить одной американке, французским призвуком. — Это что, фамильное красное на полу? Эльф упал на колени, сцепил ладони в неразбериху из узловатых пальцев и опустил голову, направив в мою сторону ровно три волоска на макушке. — Простите, госпожа. Вы правы, госпожа. Это все крыс. Виноват. Простите. Крыса. Виноват… — Да неужели? А мне кажется, что крысы здесь ни при чем. — Все так, госпожа. Это один крыс. Я вынула из рукава палочку. — Как остроумно. Теперь моя очередь шутить. — Простите, госпожа! Это имя бестолочи, разбившей вино — Крыс! — Эльф с противным влажным звуком ударился лбом о пол. — Крыса справедливо наказать за его криволапость и тупость, Крыс готов. Я поморщилась и подумала о том, что такое пресмыкание может вызывать только отвращение, исключающее любое сочувствие этим существам. — Считаешь, только за вино тебя стоит наказать? — Не только, нет, еще вчера… Фу, плохой Крыс! Бесхвостая ты глина! — он снова ударился головой о пол. — Хозяин… — Хозяину твоему ты хотел рассказать, что видел меня вчера, верно? Хотя знал, чем это для меня закончится? Вместо ответа эльф начал театрально кататься по полу, пытаясь себя душить. Я вздохнула. В теории, если бы я приказала не рассказывать ничего отцу, домовик не смог бы ослушаться — он принадлежал моей семье, моему дому. С другой стороны, обозначенные семью и дом я видела пару раз в году, и с этих зверенышей сталось бы, если бы эльфийская магия предусматривала в правилах мелкий шрифт. Дом мне не принадлежал, фамилия — тоже, я позаимствовала ее у отца, пока не объявился бы муж; и до совершеннолетия оставалось два месяца. Рисковать не хотелось. — Угомонись, — шикнула я. — Пока никто не услышал. Эльф собрал глаза в кучу, глядя на обращенную к нему волшебную палочку. Я почувствовала, как энергия из нее зарядила теплом рукоятку и напряжением — воздух; крысеныш почувствовал тоже и уменьшился в размерах. — Ты никому не расскажешь, что видел вчера, это понятно? Столько способов, которыми я могла убедить его помалкивать. Aguamenti, incendio, diffindo, incarcerous и бесконечные комбинации, на которые только хватит фантазии. Это справедливо, в конце концов: при всем желании я не смогла бы сделать ничего, на что не оказался бы способен мой заботливый папа, обеспокоенный тем, что я ослушалась его, сбежала из его дома, не сдалась ему с поличным. Он родился в правильной семье и научился размахивать волшебной палочкой, вот и вся его власть, из-за которой его боялась целая семья; но я тоже родилась в правильной семье, и я тоже могла быть жестокой. Могла, могла, могла, несмотря ни на что, я могла себя защитить. Эльф весь дернулся и зажмурился — заметил что-то; кроме нас в подвале никого не было. Пост-фактум я поняла, что палочка уже рисовала какое-то заклятие в воздухе, и представила не-мага. Грязного, вальяжного, с сальной улыбочкой — мерзость. Я так и не смогла соскоблить ее в ду́ше и спала с ней в своей детской постели — хватит. Хотелось забыть об этой мерзости, а не множить ее. — Я сделаю вид, что мы с кузеном взяли эту бутылку, если ты ничего не расскажешь месье Розье. Старшему. Он вспыльчивый, и, учитывая его возраст, я бы не хотела, чтобы кто-то вроде тебя устраивал испытания его сердцу. Ничего не случилось, я в порядке, отца незачем беспокоить. Эльф приподнял полтора уха и уставился на мои сапоги. Я отодвинулась: показалось, что он вот-вот бросится их целовать. — Да, госпожа, вы правы, госпожа. Крыс не стал бы вредить хозяину. — Уйди с глаз моих. Я договаривалась с эльфом. С домовиком. Он щелкнул пальцами и исчез, и осколки бутылки сами по себе поднялись в воздух и двинулись за угол, из-за которого робко выглянула швабра. Я поднялась по лестнице, отбивая каблуками гулкий, степенный ритм, но за дверью в подвал ускорила шаг и чуть не бегом добралась до своих комнат.

***

Порог я переступила с мыслью, что напишу письмо мадам Годфруа и тем самым отвлекусь, но на следующем же шаге вдруг проснулась в своей кровати. Почувствовала, как колотилось сердце и меня трясло: во сне я убивала не-мага в Париже, и этот сон закончился; в реальности в окно ярко светило солнце, от которого сразу начала побаливать голова, и в груди собиралась приятная прохлада свежего воздуха — кто-то (возможно, я) открыл окна перед тем, как я уснула. «Винда?» Голос брата, стук в дверь: два легких, нарочито-вежливых удара и третий — требовательный. Когда я открыла, все раздражение Анри уместилось в его широкую светскую улыбку с плотно сомкнутыми губами; братец мой был, однозначно, красивым, но в том возрасте, когда в каждой гримасе на потенциально-роковом личике угадывался трехлетка с инстинктом переворачивания тарелки утренней каши. В этот раз трехлетке доверили роль пажа, который должен был проверить мое состояние и проводить к остальному семейству, собирающемуся на охоту. — Почему ты не выспалась, сестрица? — спросил он через закрытую дверь в будуар, пока я переодевалась. Судя по стуку охотничьих сапог, Анри прохаживался именно там, куда я трансгрессировала днем ранее, совершив примерно три уголовных преступления за раз. — Всю ночь думала о тех полукровках? Они явно не оставили тебя равнодушной. Устами младенца. Я вздохнула и закатила глаза собственному отражению в трюмо. — Нет, я пыталась заполнить дневник по астрономии, но ничего не получилось, — соврала, завязывая на себе галстук. — Не всем дано видеть тайные послания в звездах так, как тебе. Я хотела, чтобы комплимент получился саркастичным, но отвлеклась — голос прозвучал ровно, по-девичьи мягко. Анри помолчал, перестав стучать каблуками, а потом продекларировал: — В таком случае, завтра вечером помогу тебе с дневником. Я вышла из спальни, и брат согнул руку в локте и предложил сопровождение с таким самодовольным выражением лица, что захотелось по нему чем-нибудь ударить. К счастью, когда мы всем семейством забрались на лошадей и двинулись в лес, Анри пристал к дяде и отцу. Я делала вид, будто участвую в разговоре матери и тети (ничего больше «А как ты думаешь, Винда?» и «Верно я говорю, мадемуазель?» за всю дорогу), но по большей части смотрела в спину Бруно. Тот увлеченно обсуждал что-то с Геллертом Гриндельвальдом, которого еще утром не мог терпеть.

***

Оба вызвались остаться в засаде вместо того, чтобы гнаться за зверем, чем я и воспользовалась — сослалась на утреннюю слабость. Рассчитывала я на то, что Гриндельвальд продолжит обсуждение кельтов и я смогу с издевкой посмотреть в глаза Бруно, но ни один из этих двоих не спешил открывать рот. Мы молча провожали взглядами все семейство, а потом так же молча рассматривали деревья и распустившиеся дикие цветы под копытами сонных лошадей. Когда в сыром воздухе разнеслось отчетливое пение птиц, Бруно лениво подал голос: — Думаете, несчастный зверь до нас доберется? — Думаю, его успеют освежевать перед тем, как вспомнят про нас, — хмыкнула я, но потом встретилась глазами с Гриндельвальдом. — Я имею в виду меня и Бруно. Так обычно и происходит, когда мы не можем похвастаться компанией уважаемого гостя. — А меня ваш вариант вполне устраивает, Винда. Он продолжал называть меня по имени так, будто боялся его забыть. — Согласен. — Бруно кивнул. — Если бы мне не хватало бессмысленной жестокости, я бы почитал утренний новостник. — Не вы ли работаете на аврорат? — Работаю. Как теоретик Темных искусств. Моя задача — сделать так, чтобы предупредить их использование ради насилия. По тому, как иронично скривился рот Гриндельвальда, я поняла, что нужно срочно вмешаться: — Мессеры, вы оба прекрасно разбираетесь в высшей магии, верно? Может быть, объясните мне, кто такие легилименты и почему их обсуждали вчера? Кузен и уважаемый гость переглянулись; Гриндельвальд решил уступить и похлопал по шее мерина, переминающегося на месте. — Это люди, которые освоили легилименцию. Довольно редкая способность погружаться в разум другого человека, — монотонно проговорил Бруно, как будто озвучивал воображаемый конспект. — Но отец говорил про природного легилимента. Волшебника, которому не требуется изучать это искусство намеренно. Он способен… воспринимать чужой разум без использования палочки, даже без заклинания, в том числе невербального. Более того, самые талантливые легилименты могут безвозвратно и, главное, абсолютно незаметно подменять чужие воспоминания, мысли и желания — достаточно одного взгляда. — Этот… навык относится к Непростительным? — Амортенцию ведь не относят. — Интересно, чем министры объясняют разницу между ней и Империусом. — Империус невозможно продавать в бутылках. — А объясняют-то как? Гриндельвальд усмехнулся. Я почувствовала разряд между лопаток — странная смесь настороженности и гордости; еще и разница в росте совсем не ощущалась из-за того, что мы сидели верхом. — Друг мой, вы забыли упомянуть про прямой антипод легилименции. — Действительно. Защититься от нее можно с помощью окклюменции. Не чаще, чем природные легилименты, рождаются природные окклюменты — люди, чей разум неприступен. Ни легилименция, ни Амортенция, ни Империус, ни даже Конфундус с ними не сработает. Никаких усилий при этом окклюменту прилагать не нужно. Его разум нем для посторонних. Кивнув, Гриндельвальд с неожиданной оживленностью продолжил: — Природные окклюменты обычно замкнуты, независимы, неэмпатичны. — Эмпатия — еще одно слово, значение которого я не знала, и я пообещала себе узнать позже. — Если память мне не изменяет, они часто страдают от проблем со сном и головных болей. И кроме того, предпочитают справляться со своими чувствами с помощью средств извне. — Гиппократ считал, что в организме окклюмента не хватает магической гуморы, которая участвует в регуляции эмоций волшебника, и что легилименция подпитывается от нее. Отсюда и следуют стереотипы о том, будто окклюмента можно узнать по складу характера, точнее, по бесчувственности или неспособности с чувствами справиться. Этим стереотипам больше двух тысяч лет. Гриндельвальд только развеселился, насколько позволила его выдержка, и пожал плечами: — Что ж, мы с вами точно согласимся в одном: если юная фрау беспокоится о законном праве оставить свои мысли при себе, ей стоит ознакомиться с окклюменцией. — Мы снова встретились взглядами, и Гриндельвальд криво ухмыльнулся. — Я уверен, что видел пару подходящих книг в библиотеке вашего отца. С удовольствием расскажу о них за ужином.