Улыбнитесь мне вслед ледяными глазами

его отожгло, как отеклую тыкву.

он прыгнул с гряды за ограду. он в рытвине.

он сорван был битвой и, битвой подхлеснутый,

как шар, откатился в канаву с откоса

сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых,

сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб

Борис Пастернак

Исаев просыпается.       Он видит вязь солнечных зайчиков в тенях сосен за окном. Он слышит, как Санечка, по-совиному ухая, делает зарядку за стеной. Сашенька смеется и просит его "un peu moins d'expression", она ведь готовится к лекции. Исаев знает, что будет дальше. Он четко видит каждый их день и каждый год. Он столько думал об этом. Он столько запрещал себе думать. Он устал запрещать себе.       Он видит, как они с Сашенькой засиделись ночью на маленькой кухне, многократно заваренный чай уже отдает горечью, а они все говорят о Монтене, его "Опытах" и попятнанной политической репутации. Сашенька вечно мерзнет и греет пальцы над паром из чашки. И он, заметив это, кутает ее руки в свои, растирает каждый палец в отдельности, а потом обе ладони вместе. А после они долго молчат и слушают храп соседа за стеной и как стучат по стеклу от сильного ветра ветки соседних деревьев. Верхний свет моргает и гаснет — опять авария на центральной станции — остается только прерывистый луч уличного фонаря. Исаев складывает ее пальцы в замысловатое плетение — на стене тенью проступает прядущая ушами лошадь, а рядом его пальцы складываются в ветвистые оленьи рога. Рога неестественно шевелятся, превращая оленя в кого-то вздыбленно-волосатого. Им почему-то очень это всё смешно, и разговаривать совсем не обязательно, чтобы понять друг друга. Исаев засыпает, проживает ещё один серый, неимоверно тяжелый, свинцовый день, медленно убивает себя кофе и пачками документов — это ведь не против нашего договора, бригадефюрер? — пока наконец его не забирает реальность. Он просыпается.       Он видит, как они втроем с сыном едут на зимнюю охоту. На тропинке в пролеске на ветвях снег свежий, нетронутый, гирляндочный. Санька ничего не говорит, но по глазам видно — смеется над отцовским маскировочным халатом и винчестером с раструбом. Он физик, мальчик практичный. У него первостатейная м е ш а л к а без гвоздей и старорежимной мишуры. Сашенька не участвует в их немом споре, она словно зверек в лесу, своя, очень своя, как будто нюхом чует добычу. Весь день они соревнуются в мастерстве, считаясь одними глазами — Максим Максимович то выходит вперед, то терпит поражение, а к вечеру становится ясно — Саньку не одолеть. В его заплечной сумке пять рябчиков. И неожиданно вровень с ним Сашенька — четыре рябчика и глухарь. Прощаясь с лесом, сын свистит, сведя ладони рупором, — особенно пронзительно в ночной тишине. Где-то вдалеке взлетают с лежки птицы, разбуженные чужеродным призывом. Ночует троица в охотничьем домике, остро что-то напоминающем. Исаев и Сашенька входят и замирают, пригнувшись в дверях, вглядываясь в темные очертания комнаты, внюхиваясь в древесный, древне-неподвижный запах. А потом одновременно понимают, откуда это воспоминание. Сашенька просто смотрит на него, садится к окну и начинает гладить пушистые плюшевые узоры инея на стекле. Ее глаза смеются. А он ловит и подбрасывает ее маленькую ладошку в своих огромных охотничьих варежках и заводит: — Ладушки, ладушки, где были? У бабушки. А что ели? Кашку. А что пили? — Спирт, — шепотом отвечает Сашенька. Словно пароль и отзыв. Санька ворчит, что никто-де не поможет ему растопить печь, но, слышно по голосу, ему смешно и тепло от своих непонятных стариков. Штирлиц засыпает, и во сне ему чудится громадный, шумный, казенный город. Город-волкодав. Век-волкодав. Сон серый, болезненный и почти до невозможности длинный. В нем говорят на английском и немецком, в нем шелестят документы, и в окнах бьется апрельская гроза. Наконец Исаев просыпается.       Они забирают из роддома девочку Сани и их сына. Санька тоже однолюб, как отец, как дед, он слишком ясно видит с в о и х, чтобы ошибиться. У него ранняя седина на висках и толстые линзы в очках, из-за чего глаза становятся ещё наивнее и безопаснее. Девочка называет его "мой Эдисон", а Исаев шутит на ухо, что у сына лицо профессора математики, а не шпиона. Санька по-совиному хмыкает в ответ. Он пока не профессор и не математики, но по существу дела — согласен. Он передаёт нежный кружевной конверт родителям — "se livrer à la nostalgie", и Сашенька что-то курлычет с младенцем, счастливо улыбаясь, а перед глазами Штирлица встает почему-то только больница Шарите. И пустырь в паре кварталов от дома Шелленберга. И его дом в Бабельсберге. И мальчишеские пятки, которые норовили спихнуть его с кровати во сне. Всплывает вдруг в голове имя — "Генрих". — Беременность делает красивой любую женщину. Просто ты не имел возможности это замечать… — Не имел возможности. Это ты верно сказала... Сашенька ловит этот момент, чувствует его, как никто другой, и, долго глядя в глаза, показывает, как вернее взять внука на руки. К о н в е р т издает протяжный, котеночий писк и мутно смотрит на Исаева серо-ледяными бусинками глаз. Такими же, как у него самого. Штирлиц снова засыпает, его заставляют с п а т ь. Он заставляет себя тоже. Он работает по двадцать два часа, почти без перерывов, до рези в глазах и судороги в левой ноге. Он чувствует, как на заметки о физиках капает что-то — слезы? нет, всего лишь опять кровь носом пошла. Он запрокидывает голову и какое-то время ж и в е т наяву, вспоминая их московскую квартиру, и стихи Сашеньки, и насвистывание сына... Он глотает слезы и кровь, он питается ими, он с наслаждением дышит пеплом сожженных мостов. Он хотел бы захлебнуться в них. Слезы и кровь — как белое и красное вино. Вина виноградные и вины человеческие — они похожи. Он живет виной, слезами и кровью. Он спит наяву и бодрствует во сне. Он работает и выжидает момента, когда можно будет у й т и. Он не создаст проблем Шелленбергу, он закончит дело с физиками и тихо уйдет — к своим. К шелесту сосен, молчанию понимания, пронзительному свисту и мальчишеским пяткам в кружевном конверте.