Допустимые потери

Таку не спорит с Эно, тот так точно улавливает нужное… Кабинет наверху, конечно, не самое романтичное место в мире, но лучше многих других вариантов. Таку падает на диван и привлекает Эно к себе, усаживая на себя, скользя губами по шее. Его собственная тревога и истерика не отступают, ищут свой выход: Таку снова кажется себе слабым и зыбким, но Эно рядом, а его тепло и правда способно развеять любой мрак. Эно с каждым шагом все увереннее, он едва успевает дойти до дивана, как в один миг желанно оказывается у Таку на коленях, и… лицо у того такое, какого Эно еще не видал. Какого Таку еще ни разу себе не позволил? Эно выдыхает тепло, чтобы Таку дышал им и грелся в нем. И не спешит никуда, потому что… общее между ними сейчас распускается очень медленно — Таку подпускает к себе совершенно иначе, чем всегда. Эно знает Таку сильным, уверенным, непоколебимым даже — ужасно решительным. В его руках можно спрятаться от всего, даже исчезнуть из мира. Его ладони и есть мир — Эно не нужно другого. Он знает теперь наверняка: Таку любит, забирает, растворяет все печали и горести. Но, может быть, в нем самом их скопилось уже слишком много? Таку многое позволяет себе с Эно, как позволяет самому Эно, но впервые Таку разрешает себе быть таким… словно натянутая струна. И он звенит над миром. Эно вдруг обнаруживает и себя другим: Таку сделал его сильнее, сделал его целым, полным и настоящим. Там внутри больше нет бездонной пустоты, от которой неустанно болит в груди, мешая вдохнуть полной грудью. Теперь Эно дышит, а за спиной у него не меньше, чем крылья — цикада все-таки вылупилась. Эно не раздевает, но обвивает Таку за шею, зарываясь в волосы, гладит основание затылка, чуть массируя, целуя медленно и осторожно, в раненую скулу, в висок, в угол рта, а потом обводит его губы языком, лаская. Таку дышит, безотчетно сжимая руки вокруг Эно, сминая его рубашку. Таку уже очень много и даже достаточно: Эно просто есть, и он в руках, и кажется… — Широ, я ничего не смогу, только обнимать тебя, — тихо говорит Таку. — Мне… Таку трудно, зыбко и опасно, но сейчас и хорошо тоже, его размазывает по дивану и под Эно, и хочется, чтобы весь мир исчез. — Надо передохнуть, — называет это Таку, обнимая крепче и жадно вдыхая Эно. — А тебе и не нужно ничего мочь, сейчас ведь достаточно и того, что могу… я? Просто… — Эно говорит со всей серьезностью, чуть закусывая губу. — Позволь себе быть со мной. Эно не знает, как все это объяснить. Таку и правда много чего ему позволяет всегда. И делает с ним и для него тоже бесконечно много. Но сейчас Эно хочет, чтобы Таку просто расслабился, давая Эно возможность действовать. Теперь, когда он находит в себе и силы, и желание сделать так много. Эно не замирает и не теряется, наоборот, целует Таку, одновременно и успокаивая, и распаляя, заползает ему в ворот, ловко расстегивая пуговицы школьной рубашки. Эно целует кадык Таку, а после находит его пульс и слушает его кончиком языка, уже обводя руками лопатки. Он чуть смещается, довольно настойчиво укладывая Таку на диван, чтобы тот откинулся, расслабился наконец окончательно, даря Эно возможность просто… Любить его. Таку дал Эно уже столько всего, что Эно полон ответом. И даже не только ответом — запалом. Он мог бы сказать Таку, что тот уже спас его, уже защитил, но он молчит об этом, сообщая о том каждым жестом, каждой лаской, все больше окружая Таку собой, заполняя пространство вокруг своими прикосновениями и поцелуями. Эно мало рук и мало губ, он перемещается ловко и стремительно: дыхание у уха обращается поцелуем куда-то в шею, а после вязью символов по ключице, смещается под ребра, в то время как руки Эно бесконечно текут, и Эно нравится. До того он присваивался Таку — сейчас он забирает Таку себе. И все равно полыхает — не умеет иначе. Или играть, или честно гореть. В любви он горит неустанно: сейчас пламя не дрожит, а светит ровно, освещая все отблесками. Они отражаются в глазах Таку и даже на его коже, хотя в нее они скорее впитываются. Таку плавится и ничем не возражает, его слабость восходит, но рядом с Эно это словно не страшно. Тот занимает собой всю реальность, оставляя Таку место лишь на вдох и поцелуй. Эно повсюду: Таку уступает его рукам и губам — это просто. Не просто другое, но оно остается за границей их близости, вдали от того, как Таку хочет и получает Эно: когда волосы Эно чертят горячие дорожки по груди, повторяя путь его губ, когда они снова и снова целуются до боли в губах. Таку не слишком важно продолжение, но он заходится восторгом, пока Эно расстегивает его брюки и прижимается всем собой — ладони сами ложатся на его поясницу, притягивая. Таку прижимает к себе, внизу живота пляшут языки пламени, и Эно желает. Вообще-то он постоянно чего-то желает, и Таку старается дать ему все. В это почти невозможно поверить, но Таку не просто обещает — он делает. И Эно верит. Ему снова катастрофически не хватает рук, одну он занимает членом Таку, выправляя его из белья со всей осторожностью, а второй нужно рассыпаться на атомы, чтобы успеть, чтобы забрать себе все остальное. Эно стаскивает с Таку брюки, покрывая поцелуями его плечи, грудь, ребра, обводя языком пупок и уползая ниже. — Люблю тебя, — выдыхает Эно, а после накрывает ртом член Таку. Тот, в пику хозяину, не устал, он мгновенно твердеет и увеличивается, стоит провести по головке губами, пока пальцы стекают по бедрам каскадом прикосновений, тоже устремляясь вниз. — Широ, — Таку дышит все слышнее, но не останавливает по-настоящему. Ему нравятся все решения Эно, хоть не нравятся место и обстоятельства. Таку скользит по плечам Эно, не притягивая, но желая поймать и вернуть себе прежнюю теплоту, которая сейчас утекает, превращаясь в возбуждение. Эно в ответ становится лишь увереннее, рассыпая себя повсюду: он забирает Таку в рот, пока одной рукой вытягивается к его соску, а второй спускается от члена ниже, массируя на входе. Он отвлекается лишь на секунду, облизывая и головку, и собственные пальцы, забирая на них вязкие и тугие капли. У Эно нет никакого плана: он просто хочет, чтобы Таку было хорошо, очень хорошо, чтобы его разрядка стала особенно острой и необыкновенной, чтобы вместе с оргазмом отпустило сразу все: расступилась тьма, исчезла угроза. Таку сперва замирает от незнакомой ласки, даже отодвигается невольно, хотя ничего Эно не говорит и скоро растворяется в том, как тот ласкает, как с ним просто хорошо. Таку уступает ласкам, но гораздо больше самому Эно, который меняет весь настрой. Таку уже мало не только обнимать, ему мало прикосновений и близости — желание восходит, полнится Эно и потребностью быть с ним. Таку старается не думать, доверять Эно, и постепенно привыкает к тому, как он гладит на входе. С каждой секундой просыпается, нарастает удовольствие и от этого, вот только… — Широ, — зовет Таку, ловя Эно за волосы. — Иди ко мне. Эно впервые ласкает Таку так и чуть трепещет, потому что Таку его не останавливает, не отстраняется, давая прикосновениям длиться. Это в самом деле великолепно — ужасно захватывающе. Эно знает: с Таку такое впервые и почти благоговеет, бережет, хочет, чтобы Таку понравилось. И тому нравится: сначала он расслабляется, позволяя Эно чуть больше, а после распаляется, взводится, чуть приподнимает бедра и тянет к себе. Эно мгновенно шалеет от его хватки в волосах, от легкого натяжения, от пальцев, что касаются кожи на шее, а после, когда поднимает голову — от взгляда Таку. Эно подается вперед, выталкивая себя вверх, торопливо расстегивая джинсы. Таку не отпускает, только держит уверенно и уже целует, запуская внутри Эно вибрацию. Ее волна идет по всему телу, замедляя — завораживая. Таку свободной рукой помогает — стягивает с задницы Эно джинсы: это одновременно и необходимое действие, и ласка, которая достается Эно. Он выскальзывает из одной штанины и забивает на вторую: просто раздвигает колени, чтобы опуститься сверху — член Таку так восхитительно напряжен, что даже направлять не нужно. Эно чувствует Таку внутри, а его язык во рту, но даже целовать больше не может, только зависает в пространстве. Таку не спешит двигаться, его и так накрывает волной ощущений, к которым его вел Эно. Таку ведет руками по его спине, сперва путаясь в волосах, потом притягивая к себе и чуть сжимая задницу. Соскальзывает правой ладонью на бедро, а после обхватывает ей член Эно. И Эно стонет — ужасно сладко, прямо Таку в губы. Они начинают движение синхронно и в унисон — очень медленно, но Таку скоро снова оставляет Эно всю инициативу, лишь лаская его член и поглаживая задницу. Все, что делает Таку, потрясающе. Он двигается, как никто и никогда: медленно и глубоко, проникающе и так… словно выглаживает, задевая все возможные точки, о существовании которых Эно, при всем своем опыте, не имел ни малейшего понятия. Он не знает, как они называются и даже подозревает, что ничего такого не существует. Просто рядом с Таку Эно состоит из эрогенных зон и точек Джи, а нервные окончания льнут к Таку, поразительно приближаясь к коже. Иногда от этого Эно забывается и замирает, но сейчас он идет дрожью и ускоряется. Это не попытка форсировать, просто… Просто Таку такой. Эно точно знает, чего они оба хотят и как это будет. Он наращивает темп, а Таку отвечает, когда дыхание его в противовес почти замирает — словно он даже дышит этим движением. Таку восходит — теперь он этот непередаваемый ритм, и Эно… Конечно, не успевает за ним — перестает попадать в такт. Таку держит его за бедра, а их движение становится резким и рваным — каждый толчок вперед взрывается внутри фейерверком. Эно закусывает плечо Таку, чтобы не кричать, впиваясь пальцами в обивку вокруг его головы. По сравнению с ними медленным становится все — даже время. Оно течет неторопливо и нежно обтекает вокруг, оставляя им всю бесконечность. И им невдомек, что пятнадцать минут давно уже закончились.