Оправданный риск

Стоял отличный погожий день, когда мир Мэри Хэтфорд в мгновенье ока разрушился на глазах. Она сидела в потрепанном Шевроле на краю школьной парковки и стискивала руль руками до костей, вспарывающих белую кожу безобразными буграми. Когда она впопыхах схватила ключи, запрыгнула на водительское кресло и дала по газам, в ней еще теплились отголоски хрупкой, призрачной надежды. Не хотелось верить, что она вырастила форменного идиота. Что все ее усилия, старания, время, все ее уроки и наставления, попытки научить его выживать — теперь не имели никакого значения, рассыпались в невесомый прах, который ветер разнес, словно никому не нужный мусор. Она целую вечность размышляла, стоит ли ей поддаться ярости и ужасу, выскочить из машины, подлететь к ним и оттащить Миньярда за шкирку от ее сына. Может, нужно было открыть бардачок и захватить с собой пистолет — репутация этого подонка его опережала. Но потом Нил отстранился, и она увидела его лицо. Даже с большого расстояния Мэри заметила, что глаза у него были укрыты поволокой, взгляд казался туманным и расфокусированным, и на секунду она испугалась, что он чем-то накачан, что он просто не в себе. Когда она была подростком, то пробовала разные наркотики. Среди золотой молодежи Лондона это было модно. Обычно ей нравилось курить — мысли рассасывались, словно леденцовые конфеты, сладкие, но отдающие приятной кислинкой на языке. Голова становилась легкой, а все вокруг — забавным и простым. Но был случай — сразу после того, как родители рассказали о помолвке с Веснински, — ей был жизненно необходим амфетамин. Стюарт достал ей экстази за рекордные полчаса. Мэри больше никогда не было так хорошо и плохо одновременно. Даже когда она выталкивала Натаниэля из своего изможденного тела, истекая кровью на акушерском столе, мир не казался столь же отвратительным, безобразным, сгнившим до самого нутра местом, в котором она была всего лишь разменной монетой. Ей отказывали в анестезии ровно столько раз, сколько она умоляла, срывая голос и разрывая простыни, зато приговаривали нарочито ласково «Ты справишься, вот умница». Это было правдой — роды, которые едва не убили ее, показались Мэри мелочью по сравнению с тем, что ждало дальше. Если бы она знала, что увидит сегодня, придушила бы младенца на месте в первую ночь его жизни, как и хотела. Нил был не под наркотиками, он был влюблен, что само по себе являлось катастрофой в тысячу раз хуже. Он смотрел на Эндрю Миньярда, который прятал ножи под черными повязками и избивал людей до полусмерти, как будто он был олицетворением самого солнца, а ее сын первый раз выполз из темной, мрачной пещеры. Мэри с трудом сдержала обрывистый, сдавленный крик, который рвался из клокочущего от ужаса горла. Она бы не удивилась, если бы машина под ней вдруг затряслась, вторя дрожащим от ярости пальцам, вибрирующим от страха плечам. Мэри прокрутила ключ зажигания и сдала назад. А потом развернула Шевроле и поехала прочь со школьной стоянки, куда Нил полчаса назад отпросился под предлогом тренировки, предлогом этого идиотского экси, которое стало ее вечным проклятьем. Лучше бы он бегал по гребаному полю с тяжеленной клюшкой наперевес, чем позволил мерзавцу Миньярду залезать языком себе в рот по самые гланды. Она первым делом схватилась за телефон, уже начала искать номер Стюарта в недавних контактах, но потом свернула на обочину под возмущенный крик остолопа, который тащился за ней на новенькой Мазде, и выталкивала воздух из легких, а потом заталкивала его обратно так долго, что у нее закружилась голова. Не было смысла звонить брату. Он бы призвал успокоиться, призвал быть благоразумной, со своей английской чопорностью, от которой ее уже порядком тошнило. Призвал бы вспомнить, что Нил — всего лишь подросток. Ему семнадцать, у него гормоны, перепады настроения и желание впутываться во все неприятности, которые только могут подвернуться под руку. Мэри бы заорала, как резаная, в трубку, что он рос с отцом-психопатом, и неприятностей ему хватило на всю оставшуюся жизнь. А Стюарт бы огрел ее какой-нибудь небрежно-жестокой фразой в духе «Разве он не с тобой провел последние семь лет в бегах?». Как будто это ее вина. Словно она сделала из Нила зашуганного зверька, охочего до ласки так бездумно и отчаянно, что он готов был попасться в лапы даже местному головорезу. Иногда ей хотелось предложить Стюарту лечь под больного садиста и провести девять лет под его крышей, но она все еще плохо понимала, что из себя представляет новое эго ее брата, подпитываемое властью, которой наделяли глав мафиозного синдиката. Нет, звонить Стюарту было нельзя. Она бы могла сколько угодно прикидывать, чем и как закончится их разговор, тренируя навыки предвидения, которые всегда боялась утратить, расслабившись в спокойствии, сути бы это не поменяло. Объект, на который нужно было оказать давление, она обнаружит перед собой уже сегодня вечером. Ей оставалось только надеяться, что до этого момента он не успеет увязнуть еще больше. Она знала, как это бывает. Когда кажется, что можешь исправить монстра. Никто не смог, а вот у тебя выйдет. Нелепость, но в возрасте ее сына можно верить и в более глупые небылицы. Нил давно должен был запомнить, что он не особенный и не имеет права таким становиться. Ни для всего мира, ни для какого-то одного человека. Это самоубийство, Мэри тысячу раз говорила ему. До смерти Натана это было неприемлемым, после — возможным, предполагаемым, допустимым при особых обстоятельствах, но только не с этим. Неужели она столько раз просыпалась посреди ночи в холодном поту, задыхаясь под тяжестью обрывков сна, в котором ее сына разделывает на части собственный отец, чтобы теперь видеть эти же кошмары, но с новым лицом в главной роли?

***

Южная Каролина казалась хорошим вариантом для того, чтобы осесть. Города большие, людные, кипящие жизнью, набитые школы, хорошие университеты — в них без проблем можно затеряться, слиться с толпой, выдумать себе новую жизнь, вписывающуюся в общественные рамки, не вызывающую вопросов. Когда у тебя есть поддельные документы, это даже слишком просто. Без стервы Лолы, выслеживающей их будто по запаху, и возомнивших себя Богами Мориямы, с которыми теперь предстояло разбираться Стюарту, их переезд казался игрой с подвохом — все не могло быть настолько легко. Нил выдумал себе новое имя, и она разрешила так и оставить во всех официальных документах, слегка опьяненная облегчением, которое обрушилось ударной волной после смерти мужа. Это имя сыну нравилось больше тех, что предлагала она. В нем было что-то оригинальное, цепкое, особенное, не те избитые варианты, которые всегда специально подбирала она сама, даже в такой мелочи пытаясь обезличить его. Нил предложил имя, пока они летели из Англии. Мэри тогда находилась в легком коматозе. Не могла поверить, что все кончилось и они оба выжили. Когда они сошли с самолета, у нее не получалось отделаться от ощущения, что над ней кто-то решил жестоко подшутить — она хватала Нила за запястья, пока они шатались по аэропорту, несколько раз стопорилась и меняла направление прямо посреди холла, затащила его в первый попавшийся магазин, когда ей показалось, что среди случайных прохожих затерялось знакомое лицо из прошлой жизни. — Хватит, — Нил мягко вынул руку из ее хватки. На ладони у него остались отпечатки ее ногтей. — Он мертв. Их новый дом словно сошел с обложки журнала об американской мечте. Спокойный, тихий район, аккуратные заборы и выстриженные лужайки, просторные светлые комнаты. Его безупречность заставила паранойю подскочить до небес, нависших над Мэри бессонницей, отсутствием аппетита и маниакальной проверкой замков на всех дверях. — Я подумывал отправить вас в деревню, но Нил не заслужил хереть под гнетом твоего помешательства в глуши, — сообщил ей Стюарт, когда она пожаловалась, что они здесь как на ладони. Первые несколько недель после переезда она почти не спала. Дверь в комнату Нила оставалась открытой, возле постели неизменно горел ночник. Ей нравилось садиться у стены напротив его двери и смотреть. Он плохо и долго засыпал, но когда ему все-таки удавалось погрузиться в сон, она разглядывала умиротворенное лицо и ритмично вздымающуюся грудь, боясь лишний раз пошевелить кончиками пальцев. Может, ей стоило специально уронить что-то, проверить, проснется ли он, как быстро среагирует, если она резко захлопнет окно в другой комнате. И иногда она почти решалась, но так никогда и не сделала это. Нил просыпался за несколько часов до будильника, резко и пугливо, хотя в доме стояла полная тишина. Лежал в постели несколько растерянных минут, словно пытаясь свыкнуться с действительностью и осознать, почему он приходит в себя на мягком пружинистом матрасе, а не жестком кожаном сидении автомобиля. Потом встречался с ней глазами и выдыхал, весь обмякая разом. Она поднималась с пола, спускалась на кухню и принималась готовить завтрак. Поначалу ее хватало только на жареные яйца и бекон. Непривычно было видеть забитый едой холодильник, предоставленный в их полное распоряжение. Проснувшись утром после переезда, они отправились в продуктовый магазин в начале улицы и провели там несколько часов кряду, потерянные, раздумывающие по пятнадцать минут над каждым продуктом, который летел в корзину. Если бы они запаслись на всю неделю, не стало бы это наглым пользованием вдруг обнаружившейся свободы? Не превратилось бы в закон подлости, по которому им предстояло прожить в новом доме от силы пару спокойных дней? Когда она убирала остатки фарша в морозильник после ужина, руки ее тряслись, словно на ураганном ветру. Нил сметал завтрак за считанные минуты. Мэри всегда казалось, что он выходит голодным из-за стола. Пока он собирался в школу, она клала ему в рюкзак фрукты и пачку денег, надежно спрятанную в тайном кармане. А на следующий день находила почти полную на том же месте. — Ты разве ничего не покупаешь на обед? — спросила она однажды вечером, когда они ужинали в тишине. — Мам, школьные порции стоят сущие копейки. — Ответил Нил, набивая рот макаронами. На следующее утро она закрыла дом и отправилась в магазин в одиночестве, пока Нил спал. Вернулась с вафельницей и замороженными ягодами. Он уже сидел на диване в гостиной, подтянув острые коленки под подбородок. По телевизору крутили утренние мультики. Она вспоминала некоторые серии «Мишек Гамми», пока пыталась разобраться, как работает миксер и вафельница. Нил принес сверху ноутбук, и они посмотрели видео с пошаговой инструкцией. Он осторожно держал миску, пока она с опаской погружала венчик в смесь, словно перед ними была не бытовая техника, а оружие массового поражения, готовое взорваться в любой момент. — Можно мне играть в экси? — спросил однажды Нил, когда она провожала его в коридоре. Он крепко завязал кроссовки и выпрямился, смотря на нее напряженно, с затаенным страхом и готовностью выскочить за дверь хоть сейчас. На мгновенье она застыла, позволяя ужасу сковать тело при слове «экси». Он просто непробиваемый, ее сын. — У нас есть команда в школе, они аутсайдеры, их даже ни разу в школьных новостях не показали, — принялся тараторить Нил, когда понял, что она замешкалась. — Мистер Ваймак, наш физрук, тренирует ее. Ты с ним говорила, помнишь? Это просто хобби, я не буду ездить на основные матчи, буду во втором составе. — Ей вспомнилось, как он носился по паркету, будучи ребенком, молниеносное рыжее пятно в чернильном болоте. С рассеченной бровью, синяками на животе, ссадинами на плечах и предплечьях, он был быстрее и проворнее их всех, вылизанных щенков, детей преступников и убийц. — Нет. — Резко отрезала она и направилась в гостиную. Дверь за ее спиной захлопнулась через несколько секунд, громко, сильно, намеренно. Несколько недель в тишине и покое, и этот балбес начал демонстрировать характер. Пусть психует хоть до посинения, у нее инстинкт самосохранения уже вшит в ДНК, в отличие от его безалаберности. Если нужно будет, она его отлупит, чтобы вспомнил, ради чего и от кого они так долго бегали. Через неделю ей позвонил Стюарт. Он якобы «урегулировал» вопрос с Мориямой. Она представляла, что это значит — проценты, долги, баснословные деньги. Будущее ее сына. 70% их вложений должны были окупиться, вернуться в родной карман. Нилу нельзя было сидеть на скамейке запасных и играть во втором составе. Ему придется побеждать. Конечно, он с трудом скрывал радость, когда она сказала ему вступить в эту задрипанную школьную команду. В прошлом году к ним перевелся Кевин Дэй, и теперь они играли довольно неплохо, даже могли рассчитывать на межшкольный чемпионат. Это ей рассказал Дэвид Ваймак, когда она объяснила, что ему нужно вылепить из ее сына профессионального игрока. Мэри едва не придушила Нила, когда поняла, что он ей наврал. «Аутсайдеры», ага, с чемпионом и непробиваемыми воротами в команде. Она пришла на его первую большую игру, выделяясь среди обилия оранжевого, в который с ног до головы облачились болельщики, словно черная ворона. Трибуны были заполнены лишь наполовину, но производимый школьниками и их родителями шум сполна компенсировал количество. Нил терялся на фоне более опытных игроков, и матч они продули, но она уже и не помнила, когда видела его более живым, чем в тот вечер. — Можно пойти с ребятами? Мы недолго. Поедим бургеры. Пить никто не будет, с нами Ваймак. Да хоть папа Римский, хотелось огреть его по затылку. Но на них смотрела Бетси Добсон, и полтора часа, которые Мэри провела с ней рядом на трибуне, явно давали понять, что за этой приветливой улыбкой и понимающим взглядом скрывается острый ум и цепкое внимание. Мэри терпеть не могла, когда ей пытались лезть в голову. Ни один мозгоправ в мире не смог бы разобраться в кошмаре, который перманентно третировал ее сознание. И расчудесная Добсон, школьный психолог, мать близнецов и просто Женщина с большой буквы, уж точно не являлась исключением. Мэри улыбалась ей, как улыбалась начальнику на собеседовании два дня назад — с дежурной вежливостью, пустым взглядом, фальшивым растяжением губ. Ей повезло с внешностью, и когда она вернула золотистый блонд, эта улыбка срабатывала без нареканий. Работу она получила, теперь ей не грозило сойти с ума от одиночества и бессилия в пустом доме, пока Нил резвится на корте или грызет гранит науки. Ее ждали официальные письма и сообщения, требующие адаптации на английский язык, деловые сделки, на которых она обязалась присутствовать в качестве переводчика, и график пять на два с возможностью карьерного роста. Кто бы мог подумать. Жаль, что поддельные документы о высшем образовании и вежливая улыбка не могли одурачить кого-то вроде Добсон. Пришлось отпускать Нила с его жутковатого вида сокомандниками. Собирали их, видимо, на подбор. Все до одного походили на уголовников, особенно пропотевшие и измотанные, ворочающие языком исключительно на адреналиновом заряде и не стесняющиеся взрослых, тем более после обидного поражения. Даже девчонки особо не выбирали выражения. Было бы странно, свяжись ее сын с кем-то нормальным. — Два часа — твой максимум. — Предупредила она Нила, зная, что в строгом взгляде он отыщет все, что нужно. Он кивнул и ускакал к новым друзьям, не смея ее задерживать. Она до сих пор хорошо помнила, как неприятно было наблюдать за его отдалением. Словно даже если бы она окликнула, закричала вслед что есть сил, он бы не обернулся. Пока он заводил новые знакомства и наслаждался беззаботной свободой, она пыталась собрать жизнь, которую у нее когда-то жестоко отобрали, воедино, из тех жалких кусков, которые у нее пока оставались. Суррогат чего-то реального, настоящего, качественного, способного заткнуть ужасающую пропасть в груди. Ей приходилось наблюдать, как один из кусков бежит от нее без оглядки, в объятия молодости, успеха, популярности и, как оказалось, любви, безрассудной, глупой, всеобъемлющей, свойственной только детям его возраста. — Никогда нельзя быть готовой к осознанию того, как быстро они растут. — Добсон печально улыбнулась, стоя по правую сторону от Мэри. — Я не была готова ни к чему в этой жизни с тех пор, как Нил появился на свет. — Бросила она, захлопывая дверь Шевроле и вжимая педаль газа в пол. Бетси ушла с дороги, и Мэри не стала гадать, какое впечатление оставила ее резкая фраза. Мнение школьного психолога мало ее интересовало. По дороге домой она купила две бутылки вина, а потом считала минуты до появления Нила. В мусорке до сих пор лежал изорванный клочок бумаги с печатью Мориямы, который она с яростью исковеркала после того, как выгнала Нила в школу. А в ванной стояла краска для волос, режущая глаза всякий раз, когда Мэри проходила мимо распахнутой двери. В их доме ни одна не закрывалась. — Как посидели? — спросила она, когда Нил, сверкая румяными щеками и мечтательным взглядом, явился домой. Не опоздал. — Все в порядке, — осторожно ответил он, заметив полупустую бутылку на столе. Подумал, что она злится. На самом деле она готовилась к образу человека, которого через несколько часов собиралась укладывать в постель. — Завел новых друзей? Нил застыл, весь подбираясь. Мэри еще тогда это показалось странным. Безобидный вопрос. Жаль, до нее не дошло сразу, что в тот вечер он изменился не только внешне. — Мы просто вместе играем, — словно оправдываясь, промямлил Нил. — И что, даже ни одного друга? Этот Кевин разве не говорил с тобой по дороге в кафе? — Ему не очень нравится, как я играю, — нехотя признался Нил, — мы в основном обсуждали мои ошибки. — А эти… близнецы. Они тебя не обижают? — Он вскинулся, судорожно пытаясь угадать в ее взгляде повод для допроса. — Они нормальные. — В итоге нарочито беспечно пожал он плечами. Тем вечером лгать ему удавалось с трудом. Видимо, эмоции лились через край, и держать их в себе становилось все сложнее. Сколько бы раз она ни вспоминала тот диалог, не могла понять, что произошло между ним и Эндрю, и Нил, разумеется, так никогда не рассказал ей. Учитывая, что у него раньше никогда не было друга, не говоря уже о ком-то более близком, возможно, хватило одного разговора с крутым хулиганом, чтобы у него поплыли мозги. — Скрытничаешь, — заметила она, прокручивая ножку бокала в тонких пальцах. Мозоли почти сошли, ногти, которые она перестала корнать под самый корень, отросли и обрели изящную форму. Как глупо было не догадаться уже тогда, что если она сама становится похожа на нормального ухоженного человека, ее семнадцатилетний сын — мишень для подросткового интереса. Нил молчал, не решаясь уйти и не желая оставаться. — Пойдем со мной. — Она завела его в ванную, усадила на бортик и открыла навесной шкафчик так, чтобы он смотрел в зеркало. — Они требуют лицо твоего отца. — Нил вздрогнул, по инерции дергаясь из-под ее руки. Она подалась вперед и схватила его за каштановые волосы на затылке, заставляя вскинуть голову. — Но ты не он, как бы сильно они ни хотели вылепить его замену, слышишь? Жизнь в обмен на долг — это справедливо, даже великодушно. Но уговор дороже денег. Ты должен им только часть своей карьеры. Ничего больше и ничего меньше. Не позволяй мертвецу вершить свою судьбу. Хоть один из нас должен предать его забвению. Не дергайся. — Она перехватила Нила за шею и наклонила голову над ванной, чтобы рыжая краска не заляпала коврик. Она едва смогла смотреть на Нила первые пару дней после. И сталкиваясь всякий раз с голубыми глазами, вздрагивала, словно от удара. К волосам он лишний раз не прикасался, и голова у него начала походить на воронье гнездо. Сама она не могла найти в себе сил привести его в божеский вид. Интересно, что про ее сына думали в школе. Зайдя однажды к нему в спальню, Мэри увидела, что он накидал на зеркало одежду — брюки, джинсы, толстовки, футболки, да там, наверное, был собран весь его шкаф. Она как-то услышала по радио, что подростки ненавидят, когда родители трогают их вещи и шарятся у них в спальне, и задумалась, раздражает ли Нила, что дверь в его комнату постоянно открыта, что он всегда у нее на виду, что она до мельчайшей нитки знает всю его одежду, может издалека различить, что за кроссовки на нем обуты, потому что у него только две пары, и те они купили вместе. Многим позже Мэри думала — может, стоило как-нибудь, проходя мимо, закрыть ему дверь. Позволить иметь какой-то безобидный секрет, хотя бы один. Вероятно, тогда бы им удалось избежать этой огромной уродливой тайны, которую Нил хранил от нее чертовых полгода. Вернувшись пораньше с работы в пятницу, она вооружилась расческой, ножницами и уселась на диван ждать Нила после тренировки. Раньше она ездила за ним прямо в школу или заглядывала сразу после офиса, но на выходных они купили ему телефон, и теперь он звонил ей каждые несколько часов, поэтому она подумала, что стоит бросить светиться перед учителями, которые всегда провожали их любопытными взглядами. Хлопнула входная дверь, Нил пронесся по коридору, словно мини-ураган, наверняка пытаясь избежать отражения в зеркале на шкафу. — Я дома, — глухо донеслось с кухни, пока он гремел посудой, доставая и разогревая ужин. По телевизору крутили какую-то нелепую чушь про новый сезон реалити-шоу, которое Мэри раздражало, а она пыталась внушить себе, что лицо ее сына — не самое страшное, что еще предстоит увидеть в этой жизни, и лучше бы уже с этим побыстрее закончить. Он заглянул в зал, настороженный ее тишиной. — Садись. Плечи его уныло опустились, с губ сорвался усталый выдох. Да, тон она выбрала не тот. Словно собиралась сообщить, что им пора делать ноги. Нил сел ровно там, где она похлопала ладонью. Она заставила его повторить свою позу и сложить ноги по-турецки, и теперь они смотрели друг на друга в упор, и в груди у нее клокотала смесь ужаса, свирепости и бессилия. Первые пару недель — или месяцев, она точно не помнила, — после рождения Абрама Мэри часто думала о том, чтобы его убить. Надеялась, что мысли действительно материальны, как внушали шарлатаны из телевизора, что она навлечет смерть на собственного ребенка. Она представляла, как берет подушку, затыкает его вечно орущий рот раз и навсегда, как сжимает ладонями хрупкую шею, бросает крошечное тело с балкона, лишь бы оно не глазело на нее бездонными синими оврагами. Она подумывала врать о том, что кормит его, чтобы взять его измором, хотела выстудить на морозе, чтобы он погиб от холода. Она перебирала способы его убийства, словно это была игра. Были ночи, когда она молилась. Вот бы роковая случайность избавила ее от цепи, которая навсегда приковала ее к дому Веснински. Этот ребенок был ее тюрьмой, наказанием, уничтожением тех крупиц, что оставались от ее личности. Прошло какое-то время — туманное, тоскливое, тянущееся подобно вечности, — но Мэри хорошо помнила, как робкий росток материнской любви дал побег. Они втроем со служанкой сидели на ковре в гостиной, пока Натан громыхал у себя в кабинете. Мэри пыталась абстрагироваться от шума, переглядывалась с испуганной девчонкой, которая от волнения бесконечно поправляла воротничок у Абрама на комбинезоне. Он играл с кубиками, угукая что-то недоступное для понимания простых взрослых. А потом вдруг недовольно оттолкнул руку служанки и издал странный обиженный звук. Мэри впервые его услышала. От удивления служанка засмеялась, и лицо у Натаниэля стало еще более сердитым. С его миловидными детскими чертами это действительно выглядело уморительно. — Какой характерный, — мягко улыбнулась служанка, послушно оставляя его в покое. Он удовлетворенно вернулся к игре в кубики, а через несколько минут устало влез к Мэри на колени и закрыл глаза. Под шум, от которого трясся пол. Она подняла его с ковра и ушла наверх, в их спальню. В это время ей еще позволяли жить в отдельной комнате, потому что Абрам без конца хныкал и часто просыпался по ночам. Укладывая его в кроватку, она вдруг подумала, что он совсем не похож на ее жесткого мужа. Волосы у него немного вились, отливая золотом в свете ламп, нос был вздернутым и аккуратным, щеки — круглыми и румяными. Он казался изящнее, мягче. Как и положено детям. Ей хотелось, чтобы кто-то сказал ей, как бывает в кино: «Да он же твоя копия, сразу видно, род Хэтфордов!». Тогда бы, может, она не потратила столько времени на ненависть. Следующие семнадцать лет своей жизни Мэри провела, выискивая в лице Абрама свои черты. С каким облегчением она выдохнула, когда перекрасила его в черный цвет и купила зеленые линзы. Ведь так он был похож на своего отца и ее ночной кошмар еще меньше. Теперь перед ней сидел незнакомец. Взгляд он упер в сложенные замком руки на ногах. Она мягко, но уверенно приподняла его за подбородок и несколько секунд бегала немигающими глазами по его лицу, судорожно выискивая в нем отголоски собственного отражения. В памяти у нее проносились воспоминания о ребенке, который выл от боли, истекая кровью и ползая по тому же ковру, где играл в кубики. Она никогда не смотрела, как Натан его… воспитывает, но иногда не успевала уходить вовремя, и его искривленное в испуганной гримасе лицо преследовало ее месяцами. Однажды она втихаря обработала ему покалеченную ногу, пока он стойко сжимал зубы и прокусывал губу до крови. На следующий день Натан пообещал раздробить ей руку. Обычно ей удавалось удерживать перед ним образ холодной королевы, которой ни до чего нет дела, но вилка, которую она швырнула, поднимаясь из-за стола, стоила Натаниэлю нового удара, поэтому она перестала предпринимать попытки повлиять хоть на что-то. Она вообще старалась не привязываться к ребенку. Они с Абрамом немного времени проводили вместе, куда больше его занимал экси-корт, а она понятия не имела, что делают и о чем говорят с детьми. Но иногда он осторожно скребся в ее спальню, прятал мокрый нос в ее шее, несмело брал за руку, когда они гуляли в саду, и сердце у нее в груди выделывало странные болезненные трюки, услышав о которых Стюарт бы с удивлением бросил «так оно у тебя все-таки есть». И когда Мэри узнала о том, как будет проходить отбор в детскую Лигу, она думала только о том, какой маленькой и хрупкой ощущается в ее руке ладонь Абрама, которой он держит тяжелую игровую клюшку. Ее жизнь была бы куда проще, если бы от сентиментальности можно было избавиться так же легко, как делать вид, что ничего на всем белом свете не является ее заботой. Потому что эта забота, одна единственная, вцепившаяся тонкими детскими пальцами в джинсы на ее бедре, почти стоила Мэри жизни, когда она растолкала сына однажды среди ночи с пониманием: так продолжаться больше не может. Она отвела отросшую челку со лба Нила и мягко коснулась кончиками пальцев его виска. На светлой коже остались красноватые следы подростковых прыщиков, над пухлыми губами проглядывались рыжие волоски, по переносице раскинулись крапинки веснушек. Сочетание медных вьющихся волос и голубых глаз впервые за много лет показалось ей красивым, уместным. Нос у него остался таким же курносым и изящным, ресницы откидывали дрожащую тень на гладкие щеки, гораздо менее круглые, чем в детстве. У Нила была красивая волевая линия челюсти и острый подбородок, как у нее. Такой только задирать. Взяв ножницы, она принялась обрезать отросшие волосы, плавно, но уверенно прочесывая спутанные пряди. Иногда приходилось держать Нила за голову и дергать резко, сильно, вырывая из него задушенное шипение. Когда он стал похож на человека, она отложила ножницы и расчесала его снова, убедившись, что челка не лезет в глаза. — Ну вот, — она плотно обхватила его за скулы и провела большими пальцами под растерянными глазами, — теперь хоть мяч видеть будешь. — Эндрю сказал, я похож на бомжа, — вдруг скороговоркой выдал Нил, отстраняясь. Она отняла руки, задумчиво разглядывая его уязвленное выражение лица. — Эндрю, — повторила Мэри. Она знала, кто это, но за много дней впервые услышала, чтобы Нил упомянул хоть кого-то из своих сокомандников. Иногда ей приходилось почти угрожать ему, чтобы выпытать незначительные вещи о тренировках и школе. — Эндрю Миньярд, — подсказал Нил, неуверенно хмурясь, — сын Бетси Добсон. Школьного психолога. Один из близнецов. Мэри не различала их издалека. Они были абсолютно идентичными. Но вблизи в Эндрю она находила что-то дикое, животное, кромешно мрачное. Обычно он смотрел абсолютно пустыми, равнодушными глазами, но иногда — настоящим волком. Одно время ей казалось, что он употребляет. Но Бетси Добсон не казалась человеком, способным допустить это. — Что же, Эндрю Миньярд похож на обдолбанного придурка, мне стоит сказать это ему в лицо? — Нет! — Нил вспыхнул, встрепенувшись. — Я просто… Мы можем что-то сделать с этим? — Он указал на толстовку, которой по ее воспоминаниям было лет пять. И Мэри вдруг поняла. Когда ее взяли на работу, она купила несколько офисных юбок. Это была часть нового образа вдовы, матери-одиночки и карьеристки, как и всегда убранные в хвост волосы или красная помада. Так она не отличалась от коллег. Нил же казался не отличавшимся от одноклассников, когда носил потертые джинсы и невзрачные футболки. Он умел быть тихим, она знала. Умел делать так, чтобы его не трогали, не замечали. Но амбиции и вкус свободы прививали ему что-то новое. Желание вписаться, понравиться, доказать свою… Она пока не понимала, что именно. Ценность, наверное. Важность для команды, где Эндрю Миньярд занимал не последнее место, судя по сухим комментариям, которые она вытягивала из сына едва ли не горячими щипцами. На выходных они поехали в торговый центр и купили Нилу количество одежды равное той, что уже пылилась в комнате. Им не нужно было лишнего внимания системы опеки, сыновей психологов и социальных педагогов. Может, если бы Нил тогда назвал вместо Эндрю женское имя, она бы додумалась бить тревогу. Подумала, что выряжаться для девчонки — подозрительно и лишь отчасти походит на желание вписываться в коллектив. Была бы более бдительной. Потому что когда однажды вечером Мэри увидела на подоконнике Нила грязь, которую очевидно затащили из клумбы под окном, то и не подумала сомневаться в заготовленном «Соседская кошка лазила». Он тогда подхватил простуду и почти всю неделю просидел дома. Поделом ему было — после тренировки на прошлой неделе пошел ливень, а он полчаса упрашивал ее отпустить его с командой в боулинг. В каком месте надо было играть, чтобы промокнуть до нитки к моменту, когда она приехала забирать его со стоянки развлекательного центра, Мэри понятия не имела. Но он так упрашивал. Пока она слушала его уговоры, разогревая ужин, на фоне раздавались смех и крики, полные радостного азарта, словно и речи быть не могло о том, чтобы кто-то вроде строгой мамаши не отпустил сокомандника на общую тусовку. Настроение в тот вечер у нее был отвратнее некуда. Полночи она проворочалась с кошмарами, на работе ничего не ладилось, да еще и назойливой коллеге показалось хорошей идеей расспросить ее про мертвого мужа. Соврать было не проблемой, обычно Мэри выдумывала себе новую жизнь с чистого листа так же легко, как щелкала бумажки на французском, но в тот день, когда ночные метания еще были свежи, после вопроса о супруге в ее голове тут же всплыл Натан из сна. Хотя это было больше воспоминание — в руках он держал раскаленный утюг. Наверное, Нилу действительно в тот вечер было лучше оказаться подальше от нее. Поэтому она разрешила. Закопалась в работе, зашторив все окна и выкрутив замки на всех дверях, не ответила на сообщение с предложением посидеть в баре от соседа с конца улицы. А после девяти поехала за Нилом, едва разбирая дорогу среди потоков воды, обрушившихся на город, будто из дырявого ведра. Конечно, он всю ночь кашлял, безуспешно пытаясь заглушить хрипы подушкой. За завтраком отделался внушительным подзатыльником, и ей ужасно хотелось в наказание отправить его в школу, но выглядел он и правда скверно. Она знала способы, экстренные и действенные, как поставить его на ноги, выдворить из дома взашей и отправить на корт, но в груди ворочалось то же самое чувство, которое не давало ей оглушительно хлопать дверями ночью, пока он спал, чтобы проверить его реакцию. Она позвонила в школу и сообщила, что его не будет ближайшие пару дней. А в конце недели она взяла влажную тряпку и стерла с его подоконника грязь из клумбы, пока Нил корпел над лабораторной по физике, которую пропустил. В ноябре было первое родительское собрание. Классная руководительница целых сорок минут вещала про дисциплину, важность учебы и комендантский час, и когда Мэри же убедилась, что ее это первый и последний раз в кабинете номер тридцать шесть, ее попросили остаться. Пока миссис Фрэйзер беседовала с родителями отпетого хулигана, Мэри разглядывала документы на стендах. Правила безопасности, список класса, карта школы с эвакуационными выходами. На одной из пробковых досок была прибита фотография, сделанная еще в начале года — волосы у Нила были темнее и длиннее. Он стоял чуть отстранившись от остальных детей, глядя в камеру из-под лохматой челки, и даже на замершем изображении было заметно, как неуютно и неловко он себя ощущал рядом с нормальными детьми. — Мисс Хэтфорд? — Мэри проглотила сковывающее чувство в горле. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Классная руководительница то ли боялась ее, то ли очень сильно пыталась напустить на себя дружелюбный вид, но выглядела она крайне нервной. Мэри улыбнулась той самой дежурной улыбкой, чтобы успокоить учительницу. В ее интересах было поскорее покончить с этим. — Я хотела поговорить о Ниле. Он ведь до этого сменил много школ, верно? — Миссис Фрейзер достала папку с личным делом и, заручившись кивком, принялась листать. — И много где побывал. Вы часто переезжали. — Мэри молча слушала, пытаясь не выдать раздраженное «Правда, что ли?». — Иногда детям, которые часто меняют место жительства, бывает сложно… адаптироваться в новом коллективе. Завести друзей. Найти интересы. — Ему нравится экси. — Тут же сообщила Мэри, внезапно ощутив потребность оправдаться. — Да, но на этом, к сожалению, все. — Растерянно кивнула учительница. — Он очень закрытый мальчик. Прошло почти три месяца, а он ни с кем не говорит в классе. Многие пытались познакомиться с ним, проявить интерес. У него хорошие оценки, он показывает прекрасные результаты по иностранным языкам, и математика тоже дается ему без труда. Он не задирается и не создает проблем. Ребята тянутся к нему. — Он общается с детьми из команды вашего физрука, — парировала Мэри, — ему просто никто не нравится в классе. — Да, вы возможно правы, — вздохнув, миссис Фрейзер закрыла папку и отодвинула ее в сторону, — я просто хотела сказать, что иногда он выглядит… напуганным. Его смущают некоторые… вещи, жесты. Фразы. Я догадываюсь, почему такое бывает. У нас учатся разные дети из разных семей. Я ни в чем вас не обвиняю. Просто я говорю открыто, чтобы вы понимали — мы преследуем одну и ту же цель. Мне все равно на ваше прошлое. И я не говорю с Нилом о том, что он прячется на последних партах, когда урок ведет мужчина-учитель. Я просто хотела донести до вас, что это может стать проблемой в будущем. То, что он не может идти на контакт с другими людьми, своими ровесниками. Одиночество весьма плохо отражается на детях его возраста. Да любых детях. Даже на нас. — Мэри хотела было огрызнуться, что он не одинок, просто единственная константа, которую они могут позволить себе в жизни, это компания друг друга, и то, возможно, недолгая. И все же промолчала. Потому что это правило больше не действовало, как и многие из тех, которыми она пичкала его раньше. Со смертью Натана все изменилось, и добрая половина принципов, по которым жила она сама, теперь стали бесполезны и бессмысленны, не говоря уже о Ниле. По правде говоря, последнее, о чем она думала — чувствует ли он себя одиноким. После того, как ее единственной заботой долгое время было накормить и не позволить ему умереть от инфекции, перемена была слишком резкой. — Я вас услышала, — в итоге отрезала она, поднимаясь из-за стола. Миссис Фрейзер вскочила следом за ней и вдруг схватила со стола заготовленную распечатку. — Может, если бы вы подписали согласие на возможность наблюдения у психолога, Нил бы… — Я не буду этого делать, — прошипела Мэри и вылетела вон. Ну и что, выходит, этой миссис Всезнайке в юбке-карандаш с шотландским акцентом было заметно, как раньше ей приходилось драть Нилу волосы, чтобы вбить в его голову хоть толику здравого смысла? Как она наживую штопала раны на его теле, хлестала по щекам, чтобы он не смел засыпать, когда из-за антисанитарии у него развилось заражение? Как она выкручивала ему руки, чтобы этот глупец не втянул их обоих в неприятности из-за симпатичной официантки в Макдональдсе? Это позволило ему остаться в живых, о каком к черту одиночестве шла речь? Нил отсиживался у себя в спальне, когда она вернулась с собрания. Посмотрел затравленно и нервно, пока она шла в свою комнату. Его покладистость взбесила еще больше — он ведь не сделал ничего плохого, к чему ходить на цыпочках? — Твоя учительница переживает, что у тебя нет друзей, — Мэри встала в дверях, уперев руки в бока, словно отчитывала его за плохую оценку. — Ты что, уже лишний раз рта открыть не можешь? — Ты говоришь не болтать попусту, — недовольно буркнул Нил, весь скукоживаясь на стуле за письменным столом. — Просто не надо направо и налево трепаться про жизнь в бегах и родню. — И о чем мне тогда говорить? — Нил поднял на нее потерянный взгляд. — Они обсуждают только музыку, кино и прочую чушь, о которой я ничего не знаю. Доставучих родителей, противных младших братьев. С кем идти на весенний бал. Я даже… Я не могу сказать, что мне нравится, какие книги я люблю. Только куда стрелять, чтобы насмерть. Или как обезвредить ножевое ранение. Сомневаюсь, что моим одноклассникам это интересно. — Ну а как же экси? — неловко спросила она после долгой, растерянной паузы. — Никому кроме Кевина не охота говорить об экси еще и за пределами площадки, — уныло ответил Нил. — Я знаю, тебе не нравятся мои сокомандники. Они все странные, и жуткие, и никто особо не хочет с ними водиться. Но с ними я хотя бы не чувствую себя так, словно меня голым вывели на всеобщее обозрение. Мэри развернулась и вышла из его спальни. Она так долго пыталась заставить Нила быть искренним с ней, так упорно тянула из него правду, а когда впервые услышала честное признание, вдруг поняла, что понятия не имеет, что с ним делать. Она с легкостью могла рассказать, как быстро сменить внешность, куда обратиться за новым паспортом, где перекантоваться особенно холодной ночью, но была не в состоянии объяснить, как заводить друзей, ухаживать за девочками, выстраивать хотя бы нейтральные отношения с одноклассниками. Она всю жизнь внушала Нилу обратное — держаться подальше от людей, которые предают, делают больно и готовы убить за сущие копейки, а порой и бесплатно. Под эту категорию подходил каждый первый. Теперь Нил прицепился к этим оборвышам Лисам, и она правда не представляла, хорошо это или плохо. И, как оказалось, пока она прощупывала почву, Нил смелел и учился жить по собственным правилам. Вероятно, не случись того разговора с миссис Фрейзер, Мэри не согласилась бы так легко на осторожное «Можно позвать к нам Эндрю Миньярда? Это для проекта по немецкому». Когда ты всю неделю вертишь на краю сознания одну и ту же мысль, въедливую, цепкую, возвращающую снова и снова к вопросу, есть ли твоя вина в провальном, асоциальном будущем твоего ребенка, она так или иначе начинает влиять на твои решения. Нил знал — Мэри бы в жизни не отпустила его в это манипулятивное логово, зовущееся домом Бетси Добсон, а за «удовлетворительно» по иностранному, выставленное просто потому, что ее сыну пришлось делать парный проект одному, досталось бы по первое число либо ему самому, либо принципиальной учительнице, которая чтит школьный устав, заверяющий, что все они в этот мир явились, чтобы из раза в раз вытаскивать друг друга из дерьма. Когда она вернулась с работы в четверг, у подъездной дорожки перед домом припарковался мотоцикл. Только этого не хватало. Психологиня, видимо, была приверженкой современных методов воспитания и позволяла сыну все что ни попадя, включая проколотую бровь, ни капли уважения к старшим и сигареты, о которых Мэри догадалась по характерному запаху с верхнего этажа. Пришлось весь вечер играть в нормальную семейку, никогда не имеющей дел с преследованиями, убийствами и родственниками в мафии. Мэри три раза проходила мимо комнаты Нила, дверь которой, раньше всегда беззастенчиво распахнутая, теперь была прикрыта до нескольких сантиметров. Сначала она предложила им фрукты, потом из приличия поинтересовалась, как дела с проектом, ну и в последний раз сообщила, что время, вообще-то, близится к девяти. Они расселись на ковре в комнате Нила, зарывшись в бумажках, учебниках и цветастых картинках, вырезанных из старых журналов. Каждый раз, оказываясь внутри, Мэри ощущала себя на вражеской территории, словно пробравшаяся в чужой дом воровка. Ей были не рады, хоть она ни разу и не отметила вслух, что Миньярд отвратительно маскировал сигаретный дым или мерзко вскидывал бровь всякий раз, когда она открывала рот. И отдергивал руку подальше от коленок ее сына, стоило двери скрипнуть. Она только со второй попытки поняла, в чем дело — противный звук, издаваемый несмазанными петлями, служил им сигналом, предупреждением ее прихода. И это выводило из себя даже больше надменного вида мелкого хулиганья. Каждый раз заходя в комнату, она чувствовала, как резкими шагами и неосторожными жестами нарушает странную интимную атмосферу, не имеющую ничего общего с учебным настроем. Когда она напомнила про время, ей даже удалось уловить улыбку Нила. Что-то кособокое и хитрющее, словно он знал секрет, который больше никому был не известен. Выражение самодовольства слетело с его лица за секунду, совпав с появлением в комнате Мэри. Следующие несколько ночей она провела, копаясь в любых упоминаниях Эндрю Миньярда в сети. Подняла знакомых из ФБР, написала Стюарту, до изнеможения рылась в засекреченных бумагах, ради которых пришлось помотать нервы едва ли не всему британскому синдикату. Сирота с послужным списком приемных семей, мутная история с изнасилованием, несколько судимостей, колония для несовершеннолетних. Все было даже хуже, чем она думала. К моменту, когда она это осознала, Нил приучился водить его в дом, пока она была на работе. Ей не сразу удалось догадаться, но как-то раз они, видимо, забыли о времени и оставили следы. Она различила знакомый мотоцикл в узком повороте, а потом заметила окурок на дорожке. Нил смывал их в унитаз, а она мазала о блюдечко в гостиной. Стоило ей появиться на пороге, Нил принялся суетиться и врать, что им перенесли тренировку, а в комнате у него бардак и вообще, домашки по самую крышу, так что дела в школе нормально, а с лишними расспросами лучше не лезть. И свинтил за две секунды. Она позволила это тогда. Вероятно, потому что его ложь, очевидная и плохо скрываемая из-за перевозбуждения, неожиданно резко полоснула обидой. И что, ей теперь надо было подкидывать презервативы ему в рюкзак вместо яблок? Она пыталась расколоть его. Скармливала себе пустые надежды, что это мимолетное увлечение. Несколько раз заставила его вспоминать отца, те ужасные моменты, которые не стирались из памяти, даже если в эти годы едва помнишь свое имя. Рассказала, что был период, когда ей казалось, будто его можно изменить, будто не все так плохо, потому что признание действительного положения вещей было чревато полным сумасшествием. На краю сознания она всегда знала, чем все это кончится, потому что такие вещи видишь сразу. Как и то, что из агрессивного, озлобленного Эндрю Миньярда не мог вырасти человек, способный сделать ее сына не то чтобы счастливым, да хотя бы удовлетворенным жизнью. Избиения до полусмерти, грубая игра на поле, открытое хамство, холодное оружие, которое она однажды заметила, когда он выходил из раздевалки — что путного могло из этого выйти? Что это обещало ее сыну, который большую часть жизни бегал от того же самого? Бывали моменты, когда она едва способна была совладать с собой, чтобы не схватить Нила за угловатые плечи и трясти до тех пор, пока он не пообещает, что не свяжется с этим отморозком. Он ни разу не купился на ее уловки. Она пыталась действовать аккуратно, продуманно, с умом, как если бы имела дело с больным, находящимся не в себе животным. Сначала Нил тоже осторожничал. Лихорадочно бегал глазами по ее лицу, когда она задавала с виду неприметные вопросы, раздумывал целую вечность перед ответом или ляпал его так быстро и резко, что подготовленная заранее ложь сразу становилась неубедительной. Прятал от нее телефон, взламывал замок на заднем дворе. Но ему быстро наскучили кошки-мышки. И тогда он начал демонстрировать чудеса стервозности. Просил ее не лезть в его дела, прекратить устраивать допросы, кричал, что она ему не доверяет и делает из него чокнутого. Пригрозил, что если она вздумает следить за ним, он соберет вещи и уйдет. Она рассмеялась ему в лицо, потому что это действительно было смешно, и спросила, прикуривая, куда же это он направится. — Ваймак сказал, я могу прийти к нему в любое время дня и ночи. — Холодно припечатал Нил. До нее не сразу дошло, что именно означала эта фраза. Потребовалось время, прежде чем она поняла, что Дэвид предлагал это потому, что знал — такая возможность может понадобиться. Выходит, ее сын приходил в школу и рассказывал о том, насколько неуравновешенна, безумна и жестока его мать. Она схватила Нила за ухо отросшими, острыми ногтями и прошипела прямо в веснушчатый нос: — Если посмеешь еще хоть раз пикнуть, что куда-то намылился, я упеку тебя в самую глухую и убогую деревню Шотландии, ты меня понял? Нил вырвался и оттолкнул ее руку. Это был не прямой отпор, но он впервые не стал терпеть ее превосходства, не признал ее силу. Это было начало конца. Вскоре у нее уже не осталось сомнений, что мимолетной интрижкой дело не обойдется. Нил менялся, закрывался от нее, прятался и отстранялся, он ускальзывал из-под ее контроля, словно песок меж пальцев. Она названивала ему едва ли не каждый час, обрывала провода Ваймаку и Фрейзер, узнала номер Кевина. Единственными моментами, когда она не думала о Ниле, были те, что они делили в одном доме, ведя холодную войну. Она не рассматривала варианты открытого диалога, обсуждения, они никогда подобным не занимались — раньше это было просто невозможно, теперь казалось диким и бесполезным, а еще Нил слишком злился на нее за ужесточение контроля, чтобы хотя бы попытаться войти в ее положение. Как обычно это бывало, с ним работало только закручивание гаек. К тому же она не представляла, как ребенок его возраста способен понять, чем могут в перспективе обернуться отношения с кем-то вроде Миньярда. — «Я-я-я»! — орал Нил, словно в припадке, стоило ей упомянуть его отца, попытаться воззвать к здравому смыслу, раскрывая нелицеприятные подробности собственного прошлого, свидетелем которого ее сын становился довольно редко, даже несмотря на общую жилплощадь. — Вечно ты говоришь только про себя! Да плевать мне! Я хочу не то же самое, что ты! И мы с тобой не одинаковы! На внезапную пощечину он отреагировал с таким отвращением во взгляде, что она поёжилась. Тем вечером, когда Мэри поехала следом за ним к школе, терпеть этот цирк стало просто невозможно. Нил снова наплел ей про отмену, перенос, удвоение тренировки, путаясь в собственной лжи и даже не пытаясь казаться убедительным. Предложил позвонить Ваймаку, как будто она не знала, что он их покрывает. Несясь по трассе, она надеялась только, что ошиблась. И мало думала о том, что сделает, если очевидное окажется правдой. Гнев кипел в ней с силой, которой уступал только в ненависти к бывшему мужу. Вернувшись домой, она принялась собирать вещи.

***

Нил явился через полтора часа, ничего не подозревающий, рассеянно натыкающийся на дверные косяки и невпопад отвечающий на ее примитивные вопросы. Наблюдая за тем, как он врет ей, не моргнув глазом, она думала только о том, что все-таки следовало протаранить хлипкое ограждение спортивной площадки, разворошить идеально выстриженный газон и влететь бампером прямо в ярко-синие трибуны, где ее сын обжимался с их новой головной болью, и желательно с такой силой, чтобы балка с прожектором рухнула прямо на голову Миньярда. — Я приготовила твои вещи, — Нил растерянно захлопал глазами, наткнувшись на впопыхах собранный чемодан, который она выволокла на лестницу. — Я ведь обещала тебе. Мы уезжаем. — Понимание отразилось в его взгляде болезненным, отчаянным блеском, готовым к борьбе. — Ты совсем с катушек слетела? — рыкнул он, хватаясь за ручку чемодана и вздергивая его на второй этаж следом за собой. Какой наивный, думал, она тут спектакль разыгрывает. — Стоять, — Мэри схватила его за локоть, который тут же яростно вырвали из длинных цепких пальцев. Нил обернулся на нее с таким выражением, словно она самолично сдала его Мяснику. — Я предупреждала. Если не будешь вести себя нормально, я приму меры. — Я все делал, как ты хотела! — взревел Нил, резко отталкивая чемодан, кубарем полетевший на пол. — Даже сейчас, когда нам нихрена не угрожает, кроме твоей паранойи, я пресмыкаюсь перед тобой, как щенок! — Это были не его слова, кто-то говорил через рот ее сына. — Моей паранойи? — она сузила глаза, ощущая, как гнев пульсацией расходится по телу, собираясь в кончиках дрожащих пальцев, рвущихся схватить первую попавшуюся вещь под рукой и долбануть Нила так, чтобы он больше никогда не смел думать о том, что жизнь может быть к ним милосердна, может обойтись с ними справедливо. Как он до сих пор не понимал, что каждый прожитый день — это очередная проверка на прочность, для нее оставалось загадкой. — Этот отморозок выпьет из тебя все соки, сломает тебе жизнь, а очнешься ты, только когда будет слишком поздно, идиот! Неужели ты так расслабился, что забыл, от кого мы все это время прятались по углам?! Нил шокировано замер, возвышаясь над ней на несколько ступенек, словно кто-то вдруг сообщил ему, что он больше никогда в жизни не сможет ступить на поле для экси. Нервный, высокий смешок, прорвавшийся сквозь его спертое дыхание, показался ей оглушительным. — Ты просто сумасшедшая, — прохрипел он, качая головой, — ты полная психопатка, если считаешь, что между Эндрю и этим… — Нил в ужасе содрогнулся, — есть хоть что-то общее. — Уж я-то вижу, что общего между ними куда больше, чем ты себе представляешь, — огрызнулась она. — С чего, как ты думаешь, начинал твой отец? По-твоему, драки в подворотнях и угрозы расправы — признаки адекватного человека? Ты вообще еще способен думать головой или мозгов на почве острого помешательства не осталось? Собираешься спать с ним? Знаешь, каково это? Если он применит силу, если начнет тебя принуждать, ты ведь даже не сможешь… — Заткнись, хватит! — Вой, который вырвался из Нила, пока он пробегал по ступеням мимо нее, отозвался в ушах звонким, сорванным эхо. — Они были правы, ты не в себе! — кричал он, хватая чемодан и бросаясь в коридор. Разгадав его намерения, Мэри кинулась следом, хотя от шума в голове и острых болезненных вспышек в груди у нее мутилось перед глазами. — Ну и куда ты пойдешь? — бросала она жестокими репликами ему вдогонку с надеждой, что хоть одна из них превратится в камень, затеряется в длинных резвых ногах и заставит остановиться. — Кому ты нужен такой? Думаешь, твой герой тебя примет, с нашим-то прошлым? А с будущим? Он знает про Морияму? Про то, из какой ты семьи? — поток безжалостных, суровых, умоляющих остаться вопросов рвался из нее, словно из пробитой плотины. — У тебя нет никого кроме меня! — Ей удалось схватить его за запястье и развернуть к себе. Нил выглядел словно загнанное животное, словно она ударила его. Она уже очень давно этого не делала и забыла, как до неузнаваемости искажается у него лицо, когда он получает болезненные тумаки от человека, который охраняет его сон. — Ты не можешь доверять. Ни ему, ни кому-либо еще. — Мэри обхватила его лицо, заставляя перестать упорно отводить огромные, панически бегающие по комнате глаза. Она пыталась проявить мягкость, пыталась быть ласковой, но ее руки давно позабыли, что сжимать в них что-то можно не с силой, способной оставить в ладонях кусок, если содержимое вдруг начнут вырывать прочь. — Что ты будешь делать, когда он все поймет? Ты думаешь, он будет волочить с собой твою ношу? Даже для тебя она слишком невыносима. — Нил часто, быстро заморгал, а дыхание начало срываться с его губ задушенными, свистящими всхлипами. — Он сделает тебе больно, потому что делает больно всем остальным. — Она погладила его по красным, горячим щекам. — Просто еще один человек, который делает больно. Разве тебе раньше было недостаточно? Я не могу смотреть, как ты запираешь себя в клетку, из которой я рвалась, лишаясь остатков рассудка. Это слишком большой риск — давать ему шанс. И слишком неоправданный. — Тихо сказала она, ослабляя хватку на его лице. Нил лихорадочно втянул воздух через рот, вперился в нее пустым, безнадежным взглядом. Он был совсем не похож на своего отца. — Пусти, — прохрипел он, резко отшатываясь от нее. Чемодан вылетел из его рук и покатился в сторону, а сам он бросился к двери, будто пытался оторваться от стаи оголодавших собак. Через маленькое окно в коридоре она наблюдала, как он несется по их идеальному дворику, пересекает низкий белый забор, выбегает на пустую дорогу и становится крошечной точкой, пока не скрывается за поворотом. Он ушел, и на секунду она задалась вопросом, как дыра в ее груди может биться с такой оглушительной, сотрясающей все тело силой. Мэри проморгала щиплющую влагу в глазах и отправилась на кухню, чтобы убрать остатки ужина в холодильник. Она знала, что Нил вернется. В его мокрых глазах застыло то же неизбежное, отчаянное понимание, которое настигало ее всякий раз, когда на редких посиделках с коллегами в баре Мэри на секунду задумывалась, что будет, если она вдруг поделится жалким, самым безобидным куском своего прошлого с ними. Понимание, что в этом мире они были бесконечно одиноки. И возвращаться могли только друг к другу.

***

Рев мотоцикла донесся до нее, пробиваясь сквозь гром фейерверков за окном. Она сидела на диване в гостиной, в пустой и тихой комнате, разбирая бумаги для перевода, которые пришлось забрать с работы. Каждые пару минут взгляд ее отрывался от бегающих букв и переключался на часы. Нила не было сорок восемь минут — обычно он успокаивался куда быстрее. Наверное, разбитое сердце требовало больше потаканий капризам. Или он решил остановиться у кого-то из своих новоиспеченных приятелей, пока осознание всех масштабов его положения не настигло окончательно. Она ждала, пока мотоцикл заревет снова, удаляясь, но во дворе было тихо. Раздраженно откинув бумаги, Мэри поднялась с дивана и вышла в коридор. За дверью, на низкой широкой скамейке возле калитки ее встретил Эндрю Миньярд. Его невозмутимый, наглый вид пустил в кровь чистую ярость. — Пошел вон отсюда, — гаркнула она, сжимая дверь до болезненных вспышек в ладони. — Где Нил? — Миньярд поднялся и уставился на нее взглядом, который обещал, что сойдет он со своего места, только если Мэри переедет его на танке. — Не твое дело, — привычно огрызнулась она, хотя мысли судорожно, с надвигающейся паникой кружили вокруг миниатюрного открытия. К Эндрю Нил не отправился. Он умел удивлять, она знала, но хотелось бы, чтобы хоть иногда его сюрпризы не выходили ей боком. — Он должен был быть у меня полчаса назад, — Миньярд хмуро глядел на нее исподлобья, словно это она была главной виновницей произошедшего, словно не у нее пытались выкрасть из-под носа самое последнее. — Если не выпустите его, я сделаю так, что вы больше никогда с ним не заговорите. Истерическое, визгливое подобие смеха, сорвавшееся с ее губ, заставило сделать угрожающий шаг вперед. До Эндрю ей было не достать так просто — их разделял узкий газон во дворе и невысокий забор, но при желании она могла кинуться вперед, а он вовсе не выглядел как человек, который испугается и сбежит. — Убирайся, — холодно бросила она, вдруг ощущая странную слабость в коленях. Полчаса назад ее сын должен был ввалиться, испуганный и зареванный, в дом Бетси Добсон, наотрез отказываясь объяснять причину своего поведения, а потом, поняв, что его мать была права, поджав хвост, сбежать, потому что именно этому она его научила. Мэри захлопнула дверь под въедливым, испытующим взглядом и помчалась к телефону. Она набрала Нилу трижды, но каждый раз абонент был недоступен. Он был глупцом, ее сын, но он бы никогда не стал отключать мобильник ей назло, потому что знал, что помимо семейных скандалов их может ждать кое-что пострашнее. Она вылетела из дома, бросаясь к гаражу, пока на лице Миньярда расползалось ужасающее понимание. На подъездную дорожку ее автомобиль почти вылетел. Мотоцикл Эндрю какое-то время пытался поспевать за ней, а потом скрылся за поворотом, и у нее не было времени и желания выяснять, куда он отправился. Они столкнулись возле тренировочного корта. Эндрю мял кроссовками пожухлую траву возле раздевалок, разговаривая с кем-то по телефону. Когда она вышла из машины и подбежала ближе, то узнала в трубке Ваймака. Который понятия не имел, где может быть ее сын. — Куда ты возил его? — накинулась она на Эндрю, хватая его за плечо. Он резко, яростно вырвался, отшатываясь от нее. — Не трогай, — прорычал он, но у нее не было времени еще и на его капризы. — Говори, где мой сын! — закричала она. Ее голос прокатился по пустой площадке, оттолкнулся от трибун и откликнулся в горле сдавливающими шипами, которые стопорили воздух на полпути к легким. — Ты… — захрипела она ненавидяще, сотрясаясь от злости и ужаса, — что ты с ним сделал?! — Я? — Миньярду хватило наглости издевательски ухмыльнуться. — Разве это не от вас он пытался сбежать любыми способами? Готов попасться даже семейным… спонсорам, лишь бы избавиться от дотошной мамаши. — Его слова пригвоздили ее к сухой рыхлой земле, будто каждая нога вдруг начала весить тонну. Он знал. Абрам был еще большим идиотом, чем она полагала. Телефонная трель раздалась в кармане джинсов, и она выудила мобильник наружу, тут же принимая звонок с незнакомого номера и молясь, чтобы с ней не заговорил Ичиро. — Мисс Хэтфорд? — голос молодой девушки заставил ее заторможено кивнуть. — Мисс Хэтфорд, вы меня слышите? — Каркнув сиплое «да», Мэри оперлась рукой на здание раздевалок, всерьез опасаясь, что колени ее вот-вот надломятся, словно две иссохшие ветки, которые опасно трепал ветер на стадионе. — Вас беспокоят из больницы Святого Стефана. Ваш сын попал к нам в отделение сорок минут назад с переломами ребер и сотрясением мозга после аварии. Сейчас его состояние стабильно. Вы можете приехать? Сбросив звонок, она недоверчиво уставилась на потухший экран телефона. Эндрю Миньярд кинулся к мотоциклу так быстро, словно от этого зависело, не рухнет ли на них небо.

***

Он сидел напротив нее в тускло освещенном, блеклом коридоре, пропахшем антисептиком. Сгорбленный, мрачный, принципиально делающий вид, что ее не существует. Складывалось впечатление, что они здесь не ради Нила, покалеченного поддатым придурком, летящим на недопустимой скорости по пешеходному переходу, а для того, чтобы проверить друг друга на прочность — кто первым встанет, чтобы размять затекшие от неподвижного сидения мышцы, кто решится пойти за кофе к автомату, понимая, что Нил может очнуться в любой момент, кто отважится заговорить, когда от тишины приемного покоя и едва слышного пиликания за стенкой начнет мутиться рассудок, вымотанный безрезультатными поисками и бесконечной, изнуряющей тревогой, заставляющей расцарапывать запястья и выть волком. — Мы вкололи ему обезболивающее, сейчас он спит, — доверительно сообщила медсестра, когда Мэри влетела за Эндрю в отделение. — Вам не о чем беспокоиться. Как только он проснется, можно будет увидеться. Он вас звал, — девушка подарила ей вежливую улыбку и повела по коридору. Запах крови, спирта и болезни был Мэри хорошо знаком, но вот стерильный флер, окутывающий каждый уголок больницы, заставлял подступать к горлу тошноту. Она рвалась за дверь палаты, но подошедший врач посоветовал дать Нилу отдохнуть — по учащенному звуку за стенкой они тут же поймут, когда он проснется. Следующим ее шагом стала попытка выдворить Миньярда за стены больницы, оболгать его, выставить полным психом, но стоило ей заглянуть в щель приоткрытой двери и заметить на постели бледного, уставшего, надрывно дышащего Нила, из нее словно выкачали последние остатки сил. Она рухнула на мягкую скамейку и уперлась затылком в стену, бестолково сжимая в руках ключи от машины, которые оставляли на коже красные зубристые отпечатки. Эндрю несколько минут угрожающе возвышался напротив нее, готовый в любую секунду сцепиться в очередной словесной перепалке или защититься от ее нападок, а затем повторил за ней, рухнув на сидение, и с вызовом задрал подбородок. Неожиданно она ощутила себя абсолютно беспомощной. Она бы могла много чего сделать: поднять все возможные связи, поставить ультиматум его матери, купить билеты в Англию. Все это сейчас не имело никакого значения. Что бы она ни предприняла, это бы не подняло Нила с больничной койки, не доказало бы ему, что он совершает ошибку. Время близилось к полуночи. Она видела, что Эндрю звонят, видела, как он сбрасывает все входящие и открывает иконку сообщений. Наблюдая за заторможено бегающими по буквам пальцами, она думала, что, наверное, Эндрю Миньярд тоже когда-то скребся в чью-то комнату. Просил держать его за руку. Дергал кого-то за край юбки, чтобы привлечь внимание к яркой витрине магазина. Рассказывал, что Нил придет к ним, потому что у них общий проект по немецкому, который длился второй месяц подряд. Кто-то приносил в его комнату фрукты, звал его к столу поужинать. Утомленное сознание не сразу облачило «кого-то» в образ Бетси Добсон, но ее проницательный взгляд, встречающий Мэри всякий раз, когда они сталкивались на школьной парковке, заставил неприятно поежиться, словно от зимнего сквозняка. В конечном итоге телефон у Миньярда окончательно сел. Он вытянул ноги, расправляя плечи, и шумно выдохнул. Ни намека на капитуляцию. Они молчали, сверлили друг друга взглядами и мысленно приводили сотню аргументов кряду, почему Нил должен сделать выбор именно в их пользу. Когда писк аппарата в палате участился, Мэри не сразу поднялась — ей столько раз это мерещилось, что правда показалась слишком фальшивой. Она вскочила с секундным запозданием — когда это сделал Эндрю. — Нет, — прошипела она, отстраняя его от двери плечом и врываясь в палату первой. К ее удивлению, дверь беспрепятственно захлопнулась за спиной с легким щелчком. — Мам? — сипло позвал ее Нил. Через несколько пружинистых шагов она оказалась у его постели, тут же привычно цепляясь взглядом за видимые травмы: царапины на лице, синяк на скуле, ободранная шея. Ее пальцы нашли его ослабевшую, тяжелую ладонь. Зашивая ему раны наживую, заливая порезы шипящей перекисью, вправляя кости, она иногда позволяла ему держать себя за руку. Когда им чудом удавалось убраться из-под носа головорезов Натана, это казалось единственной возможной формой комфорта, которую они могли себе позволить. Ей было почти стыдно, что нелепое дорожное происшествие довело ее до такого состояния — когда собственные пальцы тряслись от облегчения, стискивая чужую ладонь. — Балбес, — пробормотала она, умещаясь на краю постели, — как можно угодить под машину на переходе? Ты по сторонам смотреть умеешь? Нил глядел на нее умоляющими, отчаянными глазами. Как будто не было этой глупой аварии, и они все еще стояли в коридоре нового-старого дома, разговаривая о вещах, которые не имели никакого значения. Мэри не извинялась, и Нил не спрашивал. — Он здесь, — она сказала это быстрее, чем успела осознать, зачем это делает. Наверное, не только ее сын превратился в непроходимого идиота за несколько месяцев сладкой беспечности, раз теперь у него выходило так легко разжалобить ее. Писк аппарата участился, почти пугая. Она проглотила горькую обиду — в ее присутствии машина работала без перебоев, стабильно и послушно. Нил подорвался на кровати, пытаясь встать, и ей пришлось опрокинуть его обратно, предупреждающе сверкая глазами. — Я не отказываюсь от своих слов, — объяснила она, — это не разрешение. Я не согласна, я не поддерживаю тебя. — Лицо Нила ожесточилось, губы обиженно поджались. — Это напрасный риск. Но… — Она отвела глаза, чтобы не видеть, как загорается в его взгляде надежда. — Этот риск твой. И позже мы поговорим о том, как им… управлять. Она резко отпустила его ладонь, вставая. Злость, которая казалось привычнее и проще в восприятии, начинала наводнять место, освободившееся после затихшей тревоги. В ней еще теплилась странная надежда, что за дверью будет пусто, но Эндрю мерил шагами узкий коридор, болезненно сверкая глазами. Кто-то дома не спит, потому что ждет его, напомнила она себе, прежде чем распахнуть перед ним дверь. Кто-то дома проклинает Мэри за то, что Эндрю Миньярд связался с ее непутевым сыном.

***

Они придумали новые правила. Начала только Мэри, но когда посадила Нила перед собой и принялась перечислять их вслух — никаких секретов, никакой лжи, никаких мотоциклов, — лицо у Нила скуксилось в такую постную физиономию, что ей пришлось на несколько мгновений прерваться, чтобы успокоить клокочущую ярость, подступающую к горлу категоричным «значит, этого подонка на пороге моем не будет». — Я не потерплю вранья и пряток по углам, — холодно отрезала она вместо этого. Нил устроился на ковре возле дивана, пытаясь скрыть от нее недовольный взгляд под челкой. Какой самостоятельный, слова лишнего ему не скажи. Ему пришлось согласиться. Свободные вечера они с Эндрю проводили исключительно у них дома, хотя у Мэри не кошки, а настоящие ягуары скребли на душе всякий раз, когда Миньярд с кислой миной шествовал мимо нее на второй этаж, мягко подхваченный резвым Нилом за локоть. Ни при каких обстоятельствах она не позволяла Нилу пропускать тренировки. Звонила по видеосвязи, когда до начала оставалось десять минут, чтобы убедиться, что в первую очередь энергию он направляет на свое будущее, а не на гормональные забавы. И однажды поймав Миньярда в их гостиной по пути на выход — Нил тогда ускакал наверх, чтобы найти забытую толстовку, — пригрозила, что если он снова поставит свою репутацию под угрозу, церемониться она не будет и водиться с преступником Нилу не позволит, пусть хоть в лепешку расшибется. Эндрю привычно проигнорировал ее — и как ему только выдержки хватало так упорно делать вид, что она говорит со стенкой. Тем не менее, она знала, что он ее понял и услышал. Потому что исправно таскался к ним домой и терпел ее присмотр, привозил Нила с общих посиделок строго к назначенному времени, приносил домашнее задание, не проходя дальше порога, когда ее сын потянул лодыжку. — А Нил точно помнит, от кого вы сбежали, когда он был ребенком? — хмыкнул Стюарт, когда она рассказала ему о новых порядках. — А то сейчас главного Цербера напоминаешь ты. — Заскрипев зубами, она сбросила звонок. Для ее брата все, что ни касалось выживания и денег, было легкомысленной игрой. Он не понимал, каково растить ребенка, которого ты лепишь из своих надежд и принципов, при этом обреченно уповая, что на тебя он похожим не станет. Мэри понимала, что Нил обманывает ее. Она не могла контролировать его так же пристально, как это было раньше, ведь теперь у них обоих было подобие личной жизни, которая начиналась с разных спален и предполагала хоть какую-то приватность, как бы сильно порой это ни выводило из себя. Со временем Мэри научилась воспринимать его лукавство как своеобразную тренировку — если она не могла найти следов его непослушания, он хорошо справлялся. Потому что если он смог надурить даже родную мать, однажды, когда станет необходимо, он провернет это и с кем-то вроде Эндрю. Ему нужно было уметь врать, скрываться, заискивать, чтобы выкарабкаться из ситуаций, которые кажутся безвыходными. Ей ничего не оставалось, как принять это жалкое оправдание. Терять миниатюрные остатки его настоящего она пока была не готова. — Ты сказал ему, — заметила она однажды, пока они ехали со школьной ярмарки. Накануне у нее ожидаемо вышли отвратительные кексы, поэтому им пришлось купить набор готовой выпечки в магазине утром и разложить ее по тарелкам, будто приготовленную дома. В их классе таких оказалось целых пять порций, что неожиданно смогло развеселить ее впервые за долгое время. Ну просто цирк. — Про Морияму. Что еще он знает? — Она бы хотела сказать, что успела забыть об этом неприятном факте, но он всегда маячил на краю сознания красным сигнальным цветом. И сегодня угрожающе вспыхнул с новой силой, когда она случайно услышала, как Эндрю самонадеянно обещает, что они не уступят команде Воронов из частной школы на весеннем чемпионате. — Много, — обтекаемо промямлил Нил, и она сразу расшифровала под его уклончивым ответом «всё». — Нельзя же быть таким безрассудным, — не сдержала Мэри справедливого обвинения. — Неужели это было необходимо? — Это была честность в ответ на честность, — тут же обиженно вскинулся Нил. — Эндрю никому не растреплет. Ты опять придумываешь, будто он спит и видит, как меня предать. — Тебе бы тоже не помешало иногда об этом пофантазировать, хотела посоветовать ему Мэри, но прикусила язык. В последнее время ей довольно многое приходилось держать при себе, если она хотела, чтобы Нил не устраивал игру в молчанку и не отвечал исключительно сарказмом на всякую ее просьбу или вопрос. — И чем же он поделился взамен? — за своё терпение она считала достойным вознаграждением влезть Миньярду в голову хоть на жалкий дюйм, но Нил, конечно, не повелся. — Мам, — смущенно буркнул он, — это личное. Закатив глаза, она вдарила по сигналу на руле, чтобы неторопливый старикашка на светофоре поторапливался. У Нила теперь на все подряд была эта отговорка. «О чем разговаривали?», если свет у него в комнате гас в два часа ночи и то только потому, что телефон окончательно садился. «Чем вам так нравится эта школьная крыша?», если ее вызывали к директору за очередной взломанный на пожарной лестнице замок. «Ну и что ты ему подаришь на 14 февраля?», если Нил шатался по магазинам, наказав ей ждать в машине. Ей одновременно было смешно от их детских ухаживаний и тревожно, потому что детство быстро заканчивалось, когда поблизости не наблюдалось взрослых, перед которыми приходилось блюсти правила приличия. — Ты не должен делать ничего против своей воли, даже если тебя очень просят или, что еще хуже, заставляют, — вдалбливала она Нилу, усадив перед собой на постель. Он зарывался красным лицом в ладони и выстанывал в них что-то унизительно-раздраженное. — Никаких принуждений, никаких манипуляций и провокаций, ты слышишь? Секс никуда от тебя не сбежит. Все должно быть по согласию и лучше — как можно позже, когда ты будешь уверен. Если никто из вас не может забеременеть, это не значит, что… — Мам! — Нил подорвался, глядя на нее со смесью обиды и смущения. — Хватит! Мы ничем таким не занимаемся! — он покраснел еще сильнее, выглядя преувеличенно невинно. — Мы договорились не врать! — припечатала она, железной хваткой возвращая его на место. И мучила целых полчаса, пока не получила спешное, сбивчивое обещание, что он будет осторожен. Она очень сильно хотела ему верить, зная, каким мощным буксиром становится физическая близость, к которой зависимость вырабатывается даже быстрее, чем к пресловутому табаку. И надеялась, что Бетси Добсон была спецом не только в промывке мозгов, но и половом воспитании.

***

На игре против Воронов Нил сломал колено и получил новое сотрясение. На протяжении всего матча сердце у Мэри в груди то ухало к пяткам, то подскакивало к самому горлу. Выискивая на верхних трибунах представителей Мориямы, она считала секунды до окончания этой пытки и мечтала поскорее оказаться в отеле с Нилом, вырубившимся от усталости, но вместо этого они снова проводили ночь в больнице. Она заняла стул возле окна, а Эндрю — с противоположной стороны больничной койки, пачкая накрахмаленные простыни красными потеками, просачивающимися из костяшек через бинты. Она подорвалась с места, когда Нил упал на жесткий паркет, а Эндрю так сильно ударил нападающего из команды соперника, что кровь из разбитого носа брызнула ему на лицо. Она даже не думала, что люди способны настолько быстро преодолевать расстояние между воротами и центром игрового поля. — Репутация у меня хреновее, чем когда-либо, — вдруг сонно заметил Эндрю, не отрываясь от наблюдения за мерно вздымающейся грудью Нила. На игре ему выставили красную карточку. Мэри чуть не придушила судью. Она всмотрелась в приглушенное больничным светом золото в чужом взгляде, бездонные круги под ним же, взбухшую переносицу и разбитую губу. Эндрю Миньярд выглядел как монстр. Готовый убить за ее сына. Она поднялась со своего места под протест затекших конечностей. — Я принесу кофе. — Эндрю вскинул на нее недоверчивый взгляд. Она оставила их с Нилом одних в палате и поплелась на поиски автомата. Пока старенький металлический носик плевался, заполняя второй стакан, она думала только о том, что на некоторые риски все-таки стоит решаться.