The sirens keep on screaming

***

холодно как же холодно всегда только холод темнота пустота единственный звук – вода тонкой струйкой по стене вода с кровью наверное, там, выше, пыточная как долго он уже тут дни недели месяцы годы вечность всё, что осталось, – тусклые огоньки в коконе его силы иногда он даже не помнит их лиц и имён тогда становится по-настоящему страшно нельзя забывать иначе они погаснут и он цепляется всем существом за ускользающие воспоминания, тянет их обратно одно за другим повторяет, бесконечно повторяет, беззвучно шепчет иссохшими, потрескавшимися губами а хочется вырезать каждое на собственной коже так глубоко, чтоб никогда не стёрлись раньше был Чонин огненный лисёнок, мелкий проказник и хулиган не называй меня Чонин, я Йени!

***

– Хён! – испуганный крик посреди шума кровавой бойни. Чан оборачивается и не верит своим глазам: Чонин сломанной куклой лежит на холодной земле, окутанный сетью, и тихонечко воет от боли, а на его грудь тяжёлым, окованным железом сапогом давит один из охотников. Чану хочется эту ногу оторвать и скормить диким псам, но только он делает шаг, как вокруг шеи Чонина оборачивается металлическая удавка. – Ещё одно движение в мою сторону, тварь, и твой сучонок лишится головы, – холодным, чуть глухим из-за маски голосом выплёвывает угрозу охотник. – Ты же знаешь, что это такое, да? – Хён, не слушай его! – Заткнись, подстилка! – Хён, нет! Не надо! Не сдавайся! – Чонин кричит эти слова через боль от сыплющихся на него ударов, сквозь всё сильнее сжимающуюся на его шее удавку. – Они всё равно меня убьют! – Сдашься – и мы позволим щенку спастись. – Клятва! – рычит Чан. Он выберется потом, не впервой. Главное – спасти Чонина. Охотник достаёт из голенища сапога ритуальный нож и надрезает себе ладонь. – Клянусь Вечным Светом и кровью своей отпустить демона-лиса, не причиняя ему вреда, если древний вампир Бан Кристофер Чан сдастся и позволит себя заковать! Клятва произнесена. Древняя, нерушимая. Преступивший её обречён погибнуть в страшных муках. И Чан отступает. Тени послушно втягиваются в ладони. Охотники набрасываются толпой, опутывают огненными цепями, сковывают запястья ледяными кандалами, блокирующими почти всю его силу. Больно, но это неважно. Главное, что Чонин теперь в безопас… – АААААА! – разносится по пустырю отчаянный крик Чонина. Из его груди торчит клинок. Чан смотрит и не верит своим глазам. – Удивлён, ублюдок? – усмехается охотник и проворачивает лезвие, потом вытаскивает его и медленно втыкает обратно. – ПОЧЕМУ ТЫ ЖИВ? ТЫ ЖЕ ПРИНЁС КЛЯТВУ! – Старый глупый вампир, верящий в такие же старые глупые сказки! Я не член старого Ордена Охотников, эта клятва для меня – пустой звук. А ты теперь в наших руках. Убить мы тебя, к сожалению, не сможем, а вот навечно заточить глубоко под землёй – это нам под силу. А пока… Поиграем? – С этими словами охотник хватает Чонина за волосы и тащит поближе к Чану. – Я задаю тебе вопрос. Отвечаешь – и мальчишка не пострадает. Ну, почти. Молчишь или врёшь – я вот этим ножичком оттяпываю ему палец. Затем другой. Потом третий. И так далее, пока у него будет что оттяпывать. Итак, первый вопрос: как пройти в ваше главное поселение? Чан молчит, обрекая Чонина на страшную боль. Палец, другой, третий, четвёртый, пятый, ладонь – это обещание монстр под личиной человека выполняет в точности. Чонин уже не кричит, он еле слышно стонет от чудовищной боли. Человек бы давно умер если не от шока, то от кровопотери, но кумихо так убить нельзя. А потом они доходят до хвостов, и впервые в жизни Чан рад, что их всего четыре. – Кажется, твой щенок почти закончился, – с огорчением говорит охотник. – Ну ничего, мы немного подождём. Уверен, другие бродячие детки, получив наше послание, тут же прибегут вас спасать. – Какие будут приказы, господин? – спрашивает один из головорезов. – Хвосты вывесить на городской площади. Вампира в казематы, а эту падаль сжечь. Хотя нет. Лис ещё дышит. Дадим нашему дорогому другу с ним как следует попрощаться. Они обливают Чонина чем-то горючим и поджигают. Без хвостов кумихо не могут ничего, и огонь, родная для каждой лисицы-оборотня стихия, медленно его пожирает. Чан смотрит, как чернеет, обугливается тело его Йени, ощущает отвратительный запах горелой плоти, а перед глазами – только босоногий оборванный мальчишка с чумазой мордочкой и чёрствым рисовым пирожком в исцарапанных ладонях. За секунду до того, как маленькая жизнь оборвётся, жалкими крохами своей силы, что ему удалось протолкнуть через кандалы, он хватает тусклый огонёк чониновой души и прячет его внутри, укутывая в надёжный кокон собственной энергии. “Отдыхай, малыш. Для тебя всё закончилось,” – мелькает в голове, и он проваливается во тьму.

***

он давно не скован цепями кандалов на запястьях, древних, как род людской, достаточно он давно не поднимался с каменного пола зачем, если даже дышать не хочется лишь иногда он подносит руку к воде и тянет силу из растворённой в ней крови и боли копит её, чтобы однажды сравнять с землёй это проклятое место а ещё вода – это Феликс и Чанбин, потому что раньше терпеть не мог мокнуть под дождём, но, встретив Феликса, полюбил прогулки в непогоду

***

Когда примерно через месяц – он тогда ещё считал дни, – дверь его камеры открывается в первый раз, Чан не ждёт ничего хорошего. Его усаживают в кресло с колёсами – на подобных обычно передвигаются те, кто не может ходить, – и медленно катят по бесконечно-длинным коридорам, наполненным смертью, болью и страхом. На улице день, весенний и яркий. Просторный двор, куда его доставляют через всю крепость, смотрится на удивление уютно для такого места. Всё вокруг залито тёплым солнечным светом, лёгкий ветерок шелестит молодой листвой, а небо – оно всё так же беспредельно и нетленно чисто. – Чани! – слышит он тонкий голосок и через секунду ощущает тепло маленьких ладоней на своих щеках. Джихён. Девчушка, прибившаяся к ним с год назад. – Ты в порядке, господин Квон меня не обманул! – Конечно, милая! – по-отечески ласково произносит сидящий в тени развесистой магнолии мужчина. – Как я могу обмануть такое прелестное создание? – Джихён, что ты тут делаешь? – спрашивает Чан. Отчего-то слышать ответ ему совсем не хочется. – Я пришла за тобой! – Что? – Господин Квон пообещал, что отпустит тебя, если я приведу к нему мага и оборотня. – Нет. Нет, Джихён, пожалуйста, только не говори, что… – Но людские посевы засыхают без воды, а в Старом лесу поселилось Неназываемое чудище. Господин Квон просто попросил о помощи, но все в последнее время так боятся охотников, что спрятались в Приюте и носа оттуда не высовывают. А в деревнях дети голодают! Нам обещали безопасность. Жаль, конечно, что пришлось обмануть Чанбина с Феликсом… – И они тебе поверили? – Конечно! Они же лично знакомы с теми семьями. Как-никак, близкие родственники Чанбина. И я же сказала, что господин Квон обещал нам всем, даже этим глупым крестьянам, полную безопасность в обмен на помощь с погодой и тварью из леса, он даже клятву мне принёс, про которую ты рассказывал, и… По тому, как широко распахиваются её глаза, Чан понимает, что у него за спиной происходит что-то ужасное. – А вот и наши новые друзья! – радостно восклицает господин Квон и разворачивает кресло Чана в сторону выхода. – Брат, ты немного опоздал. – Прости. Шавка долго сопротивлялась, – отвечает только что вошедший во двор охотник. Убийца Чонина. Пятеро рослых мужчин тащат клетку, в которой, израненные и скованные, сидят Чанбин и Феликс. На плече Феликса – открытая кровоточащая рана, которую он отчего-то не лечит. – Но ты справился. – Иначе и быть не могло! Глаза Чанбина светятся красным. На крохотное мгновенье Чану кажется, что у них есть надежда, но один из мучителей бьёт Феликса сквозь прутья клетки острой палкой по рёбрам, и Чанбин не делает ничего. Потому что физически не может. Двор заполняется десятками мужчин в ослепительно-белых балахонах с языками золотого пламени, вышитых по подолу и у кромки рукавов. – Господин Квон! – кричит Джихён. – Вы же говорили, что вы не охотник! – Я – да. А вот мой младший брат… – Но так нельзя! Я поверила вам! Я хотела помочь, а вы, вы… – Моя хорошая! Разве мама не учила тебя, что нельзя доверять незнакомцам? Или ты так сильно хотела спасти своего любимого, что отключила в этой хорошенькой головке все мозги? – Я, я хотела… – Ты просто дура, – прерывает нелепый лепет Джихён Квон-младший. – Жалкая шлюха, предавшая свой род ради какого-то мерзкого чудовища и ему подобных. – Это не так! Я никого не предавала! – Предавала, – шепчет он ей на ухо, а затем с хрустом ломает ей шею. – Вампирская подстилка. Скормите её свиньям, только не кидайте всё тело целиком, разрежьте на куски. – Больной ублюдок! – рычит из клетки Чанбин. – О, пёсик очнулся! Поиграем? – Не тронь его! – кричит Чан и изо всех сил дёргается, пытаясь скинуть с себя цепи. – И что ты мне сделаешь, а? Покусаешь? Смотрите все: знаменитый страшный вампир, тот самый Бан Кристофер Чан, которым ваши матери пугали вас во тьме ночи, сидит в скрипучем кресле для безногих и беспомощно щёлкает тупыми клыками. И это заслуга каждого из вас! Это вы, а до вас – ваши отцы и отцы отцов, целых семь поколений ваших предков, бережно хранили правду о Последней войне и позоре, что навлёк на себя старый Орден! Ваши тела неустанно тренировались и в зной, и в мороз! Ваш дух укреплялся день за днём в суровой аскезе! Ваш характер закалялся в охотах и облавах! Это говорю вам я, Карающая Длань Нового Ордена Охотников, Квон Дэгон! И в награду вам, о Хранители мира и Защитники справедливости, я дарую возможность стать свидетелями казни двух самых опасных нелюдей современности! Возрадуйтесь со мной, братья мои, и насладитесь зрелищем! Чанбина вытаскивают из клетки. Он рычит, бьётся в оковах, пытается их порвать – Чан видит, как бугрятся его мышцы в тщетных попытках трансформации, – но древние ржавые цепи, пропитанные болью и кровью сотен замученных в них оборотней, держат прочно, всё глубже и глубже впиваясь в плоть новой жертвы. Следом два громилы волокут Феликса, на шее которого красуется блокирующий магию серебряный ошейник. В этот раз никто ничего не спрашивает. В абсолютной тишине Чанбина укладывают спиной на толстый деревянный брус, заводят ему руки над головой и прибивают их толстыми железными штырями. Чанбин не издаёт ни звука, пока острый металл разрывает его кожу, мышцы и сухожилия, дробит кости запястий. Чанбин молчит, пока брус поднимают и устанавливают в специально подготовленное углубление. Чанбин молчит, пока один из палачей, встав на колченогий табурет, ощупывает его раны, желая убедиться в прочности вбитых туда гвоздей. Чанбин кричит, когда видит обгоревшую до волдырей кожу Феликса под ошейником. Всё это время тот пытался высвободить свою магию, но только сильнее нагревал проклятый артефакт. Сколько же силы выпустил Феликс, если его шея превратилась вот в это? Откуда-то издалека раздаётся пение, и во двор входят облачённые в полупрозрачные одежды молодые женщины. Их голоса прекрасны, поступь – легка и изящна, но и их песня, и такая яркая, гротескная невинность, и умиротворённые лица – всё это абсолютно неуместно и фальшиво посреди творящегося вокруг ужаса. А они танцуют в странном ритме, иногда касаясь ладонями замерших в благоговейном трепете мужчин, разбрасывают вокруг себя лепестки белых цветов, а потом, на самой высокой ноте замирают и падают на колени. Толпа вдруг расступается, и Чан видит девушку. Она красива и юна. Её платье – бело-золотое облако. Её глаза голубые, как майское небо. В её руках тонкий серебряный стилет, пахнущий аконитом. Тысяча порезов. Древняя китайская казнь. Вот что они приготовили. Женщины поднимаются с колен и снова начинают петь, а девушка-виденье начинает свой танец смерти. Она кружит вокруг Чанбина, быстрая, опасная, оставляет на коже один тонкий глубокий порез за другим. С лица её при этом не сходит мягкая улыбка. Это безумие тянется, кажется, целую вечность, но вот девушка делает последний пируэт и, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, в почтительном поклоне останавливается напротив Квон Дэгона. – Ты прекрасно справилась, дочь моя! – говорит он с нежностью. – Жаль, что мать не может видеть тебя сейчас. Как бы она тобой гордилась! – Благодарю, отец! – Твоя преданность и моё сердце наполняет гордостью! – вторит младшему брату старший Квон. – Дядюшка! Я так рада, что смогла с честью исполнить свой долг! – Никто не справился бы с этим лучше тебя. А теперь ступай, ты и твои сёстры заслужили покой в тишине Южного сада. – Чудовища. Какие же вы все чудовища, – хрипло шепчет Феликс, но никто не обращает на него внимания. Все с благоговением смотрят, как женщины одна за одной встают и, чуть пританцовывая, уходят. Двор снова погружается в тишину, и только Чан слышит, как медленно, капля за каплей, из Чанбина вытекает жизнь, а Феликс сгорает от собственной магии, буквально рвущей его на части изнутри. – Снимите его, – лениво приказывает Квон Дэгон. – Слишком живучая тварь, даже скучно… Никогда не угадаешь с этими нелюдями: одни так быстро заканчиваются, другие всё никак не сдохнут. Так проблематично! С глухим стуком брус падает на землю, и те же палачи, что раньше прибивали руки Чанбина, теперь с такой же методичностью и скрупулёзносностью вытаскивают железки обратно. Чан смотрит, не отрываясь, на изуродованные руки лучшего друга и отчаянно хочет быть на его месте. Экзекуторы тем временем поднимают полуживое тело и, повинуясь небрежному жесту своего хозяина, волокут его в сторону Чана. – Простихён, – шепчет обескровленными, потрескавшимися губами Чанбин. Через секунду его тело неестественно выгибается, и Чан с ужасом видит, как из его груди медленно появляется окровавленная рука в железной перчатке, сжимающая всё ещё пульсирующее сердце Чанбина, но только для того, чтобы через секунду раздавить с противным чавкающим звуком. Чан едва успевает схватить огонёк чанбиновой души, когда всех вокруг раскидывает в стороны волнами вырвавшейся из Феликса силы. Ближайших к нему охотников разрывает даже не на куски, а в кровавую пыль, других отбрасывает назад, ломая и калеча, и только Чана и Чанбина магический взрыв обходит стороной. А Феликс… Его почти нет: горло разодрано в клочья взорвавшимся ошейником, руки – просто кровавое месиво из-за прошедшего через них невероятного потока энергии, а в зияющей в левой части груди дыре виднеется бешено бьющееся в предсмертной агонии сердце. Он хотел отзеркалить последний удар на себя, с ужасом думает Чан. Он не успел всего лишь на секунду. Из последних сил Феликс идёт, падает, ползёт к Чанбину, тянет к нему окровавленные, дрожащие пальцы. В считанных миллиметрах на его ладонь с хрустом опускается нога в до боли знакомом тяжёлом ботинке. Братья Квон. Оба. Окровавленные, в изодранной одежде, с почти чёрными ожогами на груди от сработавших защитных артефактов – но они оба живы. – Мелкий сучёнок! Как ты смог прорваться через ошейник, тварь! Ублюдок! Волчья шлюха! – Каждое оскорбление сопровождается глухим ударом, но Чан старается не обращать на это внимания, потому что ему надо успеть не упустить момент, когда… Последний удар обрушивается на открытое сердце, останавливая его навсегда, но благодаря попавшим к нему в рот каплям крови Чанбина и полученной от них энергии Чан снова успевает поймать и спрятать внутри себя почти погасший огонь души Феликса. Когда разъярённый Квон хватает его за волосы и насильно поворачивает в сторону его мёртвой семьи, Чан уже не чувствует ничего. Он смотрит, но не видит их изломанные, изувеченные тела, не хочет помнить их такими. Перед глазами только солнечные веснушки Феликса, надутые щёки Чанбина и их вложенные друг в дружку ладони.

***

запястья под кандалами всегда чешутся не болят, не ноют, а именно противно чешутся это раздражает к боли можно привыкнуть адаптироваться к противному зуду или щекотке – никогда от первого хочется выть а второго просто хочется потому что щекотка – это Сынмин и его руки с длинными, музыкальными пальцами

***

Второй раз дверь его камеры открывается всего через три дня. Лица тюремщиков буквально светятся от счастья. Значит, они поймали кого-то из его “детей”, но из не людей остались только Хан и Минхо, и сейчас одного из них, или сразу обоих замучат на его глазах до смерти. Окончательной, потому что за такой короткий срок ему не удалось накопить даже капли своей силы. Только вот реальность намного хуже: на коленях перед Квоном-старшим стоит Сынмин, умудряющийся даже из этого унизительного положения смотреть на врагов свысока. Сынмин – человек, и у Чана малейшего шанса нет ни на что, слишком быстро пламя человеческой души гаснет и искрами развеивается в небе. – О, а вот и мой дорогой друг Кристофер! – ласково растягивает каждое слово Квон. Чана тошнит от этой мягкости. – А я тут беседую с твоим мальчиком. Только он у тебя какой-то невоспитанный: ругается последними словами, рычит, плюётся иногда… Малышка Джихён нравилась мне гораздо больше. Боюсь, что этого молодого человека мне придётся наказать… – Не тронь его, слышишь! – рычит Чан, дёргаясь в руках охранников. – Если с его головы упадёт хоть один волосок, то я тебе, ублюдок, горло перегрызу! – Ай-ай-ай! Какая невоспитанная нынче молодёжь пошла! – Да хён старше тебя и всех твоих людей, вместе взятых! – буквально выплёвывает в сторону Квона злые слова Сынмин. – Ох, мальчик, какой же ты глупый! Прожитые годы не значат ровным счётом ничего, если твой враг восседает на коне, а ты, поверженный, распластался у его ног. – Квон делает небрежный жест ладонью, и охранники утыкают Сынмина лицом в его ботинки. – Ты же понимаешь, что в седле сейчас вовсе не твой любимый Кристофер? Или тебе оттуда плохо видно? – Чтоб ты сдох, гад! Однажды ты свалишься на землю со спины своей мифической лошади, а потом она с удовольствием втопчет тебя копытами в землю! – Дерзкий, грубый, не осознающий своего места. От вампирской игрушки я ожидал большей покорности. Как бы сильно я этого не хотел, но мне придётся тебя наказать. Господин Чон, будьте так любезны, подайте мне мой особый чемоданчик. А этому молодому человеку. – Взмах рукой в сторону Чана. – Заткните, пожалуйста, рот. Не хочу отвлекаться на его ругань. Отлично вышколенные слуги – охранники, палачи – выполняют все приказы быстро и чётко. – Так, что бы нам такое сделать, чтобы было больно, не очень кроваво и не летально? – спрашивает у своего чемоданчика Квон. – Вырвать язык? Слишком много крови… Удалить лишние зубы? Может, отрезать уши? Кастрировать? Слышал, мальчик хорошо поёт и очень любит это дело. Нет, это нам не подходит, не хочется оказывать этому грубияну такую услугу. А, придумал! Удалю-ка я ему ноготочки. По одному за каждое грубое слово или неблаговидный поступок! С этими словами мужчина достаёт из своей сумки щипцы и с печальным выражением на лице подходит к снова поставленному на колени Сынмину. – Последний шанс, мальчик! Извинись передо мной, поцелуй мои ноги, отрекись от своего любовника и его монстров, и я обещаю: никто тебя не тронет! – Сдохни, ублюдок! – Жаль. Ты мне действительно нравишься. И помни: в сложившейся ситуации виноват ты один. Господа, прошу. Чан не смотрит на руки Сынмина, но цепляется взглядом за его лицо. Чан не смотрит на руки Сынмина, но слышит, как щипцы подцепляют ноготь, как рука садиста резко дёргает инструмент и как отрывается ногтевая пластина. Чан ждёт, что Сынмин закричит от боли, но тот лишь глухо, еле слышно стонет, прикрыв глаза. – Ах, какой очаровательный пальчик! – неожиданно восклицает Квон с умилением, когда доходит до последнего целого пальца. – Хочу его в свою коллекцию! Когда вокруг мизинца смыкаются клещи, в южной стороне замка раздаётся громкий взрыв, а небо заволакивают чёрные клубы дыма. – Господин! Кто-то прорвал защитный барьер! – в ужасе кричит один из слуг. – Там без вас не справятся! – Чёрт, как же это всё не вовремя! – ругается Квон, в одну секунду потеряв всё своё спокойствие. – Иду! Вы трое, чтоб глаз с вампира не спускали, ясно вам? Головой отвечаете. – А мальчишка? – Дёрнется – можете прикончить. Только палец мой сначала отрежьте. Аккуратно, а не как в прошлый раз! Всё понятно? – Да, господин. Когда большая часть людей покидает двор, Сынмин впервые за всё это время смотрит Чану глаза. – Привет, – беззвучно, одними губами шепчет он. – Я скучал. Дай мне минуту. С этими словами Сынмин резко бьёт своим затылком удерживающего его охранника по носу, и тот, явно не ожидавший нападения, разжимает руки. Ему, на самом деле, нужно меньше времени. Его движения точны и смертоносны, и даже у десятка охотников не было бы ни единого шанса, а три противника – это реально одна минута. – Так, давай для начала снимем с тебя эти штуки, – говорит Сынмин, опускаясь перед Чаном на колени, и первым делом убирает кляп. – Сынмин. – Не отвлекай меня, пожалуйста. Сейчас выберемся из этого места и поговорим. – Ты не понимаешь. – Это ты не понимаешь. У нас десять, максимум тринадцать минут. Они, конечно сильно недооценили простого мальчишку, но никакие порошки Хёнджина и мелкие, но вредные заклинания Минхо надолго их не задержат. Я же не портал в ад им там открыл, а только несколько иллюзий выпустил и немного подпортил изнутри защитный контур. – Ты не снимешь ошейник и кандалы на руках. – Как это не сниму? Смотри, я уже разобрался с цепями. – Сынмин, – снова говорит Чан, крепко сжимая его ладони. Окровавленные, но тёплые, живые. – Эти штуки нельзя открыть ни одной отмычкой. – Тогда давай ты хлебнёшь кровушки одного из этих и сделаешь это сам. – Они члены ордена Охотников. Их кровь для меня бесполезна. – Тогда пойдём так! Дома Минхо разберётся, или Хёнджин. Не магией, так химией или ещё как-нибудь. – Если я хоть шаг сделаю за пределы этой территории, вот это милое украшение оторвёт мне голову. – Подумаешь, ты же высший вампир! Отнесу её домой, полежишь в ванной с целебными травами, и дня через два твоё тело отрастёт обратно. – Нет. – Но почему? Да я сам готов отпилить тебе твою дурную башку! Попёрлись на переговоры без прикрытия! – Потому что тогда у Ликса и Бинни не будет ни единого шанса. – Не ври мне! Они мертвы! – почти кричит Сынмин. Отчаянно. Зло. – Их головы уже третий день гниют на городской площади! – Я смог их спрятать в последний момент. Всех троих. Они здесь. Со мной. – Ты… И Йени тоже? – Да. Это очень сильный артефакт, но не идеальный, капля сил мне всё-таки доступна. – Сколько у нас времени? Как долго ты сможешь… – Сколько угодно. Но мне придётся остаться тут. Прости. – Я бесполезен, – шепчет Сынмин и от отчаянья до крови прикусывает свою губу. Чан ненавидит эту его старую привычку. – Не говори так! – говорит он, слегка касаясь сынминова плеча ладонью. – Ты ведь смог добраться до меня. – И что? Ты останешься тут! Ничего не изменится! – Изменится всё, потому что теперь у вас есть информация. Ты побывал внутри этой крепости, ты видел лицо их главаря, ты знаешь теперь, на что они способны. Умножьте это на пять, прячьтесь, копите силы, засылайте шпионов – и однажды вы сможете их одолеть. – Без тебя мы не справимся. – Справитесь, если останетесь живыми и вместе. – Хён… – Когда ты научишься называть меня по имени? – Когда всё-таки вытащу тебя отсюда. – Ловлю на слове. А теперь тебе пора. Пойдём. Там, у стены, когда в дальней части двора уже слышны злые крики охотников, Сынмин его целует. Коротко, отчаянно и немного зло, он будто говорит: только попробуй сдохнуть! А потом Чан подбрасывает его наверх – на это сил ему хватает, – и Сынмин уходит.

***

три огонька горят в его груди тихим, но ровным пламенем не дают замёрзнуть-окаменеть окончательно напоминают о том, почему он здесь и он помнит цепляется за воспоминания живёт ими хорошо, что дверь давно не открывали значит, они так никого и не поймали он согласен целую вечность просидеть в темноте и пустоте, если это спасёт хотя бы одну жизнь в голове роятся вопросы без ответов почему за всё это время они не причинили ему никакого вреда единственный допрос был в тот день, когда их с Чонином схватили казнь Чанбина и Феликса, пытка Сынмина – они не несли в себе никакого смысла, кроме издевательств Квон-старший не тронул его, когда Сынмин сбежал, хотя от злости потерял всё своё благодушие и снёс головы парочке подвернувшихся под руку охранников может, этот как-то связано с работой оков или у них есть далеко идущие в своём безумии планы неизвестность угнетает от осознания того, что где-то там, под солнцем, живут, дышат и наверняка что-то планируют, даже делают Сынмин, Минхо и Хан с Хёнджином, вечность в темноте ощущается не такой невыносимой

***

Когда двери камеры открываются в третий раз, Чан не ждёт ничего хорошего. В этот раз охранников больше — целых шесть человек. В руках у них, как и всегда, толстые тяжёлые цепи. Его обматывают ими как мумию и выводят в коридор. Неожиданно он чувствует, будто та капля внутренней энергии, что была ему доступна всё это время, становится больше. Что-то не так с наручами: они растворяются сами по себе, как будто кто-то облил их кислотой. Сила растёт с каждой секундой, пока не превращается из неглубокого ручейка в привычную полноводную реку. Охранник. Это был один из охранников. Тот, который так долго и тщательно связывал руки у него за спиной… От остроты и яркости почти забытых ощущений Чан на несколько мгновений теряется в пространстве и, кажется, даже во времени: окружающий мир сначала превращается в размытое, расплывчатое нечто, а потом бьёт по глазам чёткостью и деталями. Ему видны зависшие в воздухе пылинки, сеть трещинок на каменных стенах, капли пота, стекающие по толстой, жирной шее одного из охотников, и даже градация цвета пламени факелов. Ему слышно, как бьются сердца не только окруживших его тюремщиков, но и всех обитателей и пленников этого проклятого места. Когда Чан приходит в себя, оказывается, что прошла всего пара мгновений: они ещё даже не свернули в часть коридора, ведущую к лестнице. Это хорошо. Сверху никто не услышит лязга цепей, хруста костей и воплей боли. С лёгкостью, будто они сделаны из бумаги, а не из закалённой стали, Чан разрывает и сбрасывает с себя все цепи разом, а затем с огромным наслаждением избавляется от осточертевшего ошейника. Кажется, пришло время… убивать. Первые два счастливчика умирают почти безболезненно: он просто ломает им шеи. Третий тюремщик даже успевает достать из ножен клинок, но какой толк от обычной железки? Секунда – и рука человека, всё ещё сжимающая оружие, отлетает в сторону, а её бывший хозяин с воем падает на пол коридора. Жить ему с такой раной осталось минут пять. Четвёртый противник, к досаде Чана, сопротивляться отказывается и пытается сбежать, но не успевает сделать и пары шагов, как его хватают за волосы и с огромной силой впечатывают в стену снова, и снова, и снова, пока его лицо не превращается в кровавое месиво из осколков костей черепа, мышц, хрящей и даже, кажется, мозга. – Хару! – слышит Чан хриплый испуганный голос одного из оставшихся в живых охранников. Того самого, с жирной потной шеей. – Не смей прятаться за мной, негодный мальчишка! Живо доставай свой меч и иди убей чудовище! – Как прикажите, господин Ким, – отвечает паренёк спокойным голосом и одним точным, явно отработанным движением перерезает толстяку горло. На секунду это действие озадачивает Чана. Неужели этот мальчишка таким вот способом – убийством союзника – хочет спастись? Но на юношеском лице нет ни страха, ни отвращения – наоборот, там читается мрачное удовлетворение, а сердце стучит лишь чуть быстрее обычного, и Чан понимает: именно этот юноша что-то сделал с его оковами. – Простите, что так задержался, господин Бан, – говорит он, своими словами подтверждая догадку Чана. – К вам никого не пускали всё это время, а через выставленную уровнем выше охрану я бы не пробился. – Спасибо. Ты отлично справился. – Мне не с чем было бы справляться, если бы не ваши друзья. – С ними всё в порядке? – Да, в полном. Сынмин-хён даже просил вам передать, чтоб вы не смели к нему возвращаться в виде одной головы. – Похоже на него, да. – Они очень вас ждут. – Тогда давай скорее выбираться отсюда. Только сначала вкратце расскажи, что там дальше. Со всеми подробностями, которые посчитаешь нужными. – Хорошо. Там, впереди, дверь. Она заперта снаружи, открывается только на условный стук, но я его знаю. За ней – второй подземный уровень тюрьмы, с одиночными камерами для самых сильных нелюдей и человек десять охраны. – Сколько пленников в камерах? – Больше никого не осталось. Последнего оборотня казнили девять дней назад. На первом нижнем уровне узников тоже немного, всего одиннадцать. – Когда меня выводили отсюда в последний раз, в камерах сидели десятки человек. – Кто-то умер от ран и голода, других запытали до смерти, но большую часть просто казнили. В живых остались только те, кто может предоставить нужную охотникам информацию. Остальных, особенно детей и подростков, они сразу убивают. – Их… мучают перед смертью? – Нет. Почти. У Квон Дэгона какой-то странный пунктик на детях, он даже никогда на их казнях не присутствует. А вот его старший брат приходит всегда. Иногда он отрезает кому-то из детей мизинец. Для своей коллекции. – Сколько всего человек в крепости? Есть ли слуги? Женщины? Семьи охотников? – В общей сложности человек сто-сто пятьдесят. Кто-то присутствует постоянно, другие просто приходят и уходят, отчитавшись о выполнении своего задания, или приводят новых пленников. И тут нет слуг, охотники всё делают сами – это часть их кодекса. Что-то про аскезу и послушание. Из женщин только свита Квон Ёнми и она сама, но они хуже мужчин. Обычно именно они занимаются казнями детей и женщин. Мужчины более жалостливы. Скорее всего, когда мы выйдем на нижний уровень, поднимется тревога и все они сбегутся в тюремный двор. Или разбегутся, трусов тут хватает, слишком свежо в умах людей воспоминание о бойне, которую устроил Феликс-хён. – Они назвали это бойней? – И возвели всех погибших в ранг мучеников. Чем больше информации Чан получает от Хару, тем сильнее ему хочется выйти, наконец, из тьмы подземелья и устроить настоящую кровавую бойню. Прошлая война была жестокой, но старый Орден Охотников при всей фанатичности своих членов никогда не опускался до пыток и публичных казней. Верные идеям Света, хоть и очень искажённым, они гнушались излишнего кровопролития и жестокости, а тех нелюдей, что, с их точки зрения, не считались опасными, не трогали вовсе, просто ссылая жить на особые территории. Именно жить, а не выживать. Творящееся сейчас безумие – это уже не война. Это истребление. – Господин Бан, вы в порядке? – спрашивает Хару. Чану кажется, что его голос доносится откуда-то издалека. – Да, нормально. Но у меня остался последний вопрос. Почему ты, чистокровный человек, помогаешь нам? – Моя невеста из Лесного Народа. Была. Лес сожгли полгода назад. Вместе со всеми его обитателями. – Они сожгли Лес? И живущие вокруг люди позволили им это? – О, многие пытались помешать охотникам, но на их сторону перешла большая часть армии короля. Сопротивление очень быстро подавили. – Хару. Я скорблю вместе с тобой. – Скорбь сильна, но она пройдёт. А вы уже дали мне возможность лично отомстить одному из поджигателей. В крепости их осталось шестнадцать. – Я запомнил твои слова. Рассвета они не увидят. Идём.

***

Тяжёлая, обитая кованым железом дверь открывается с глухим скрежетом. Чану хочется, чтоб за ней стояла целая толпа готовых к бою охотников, но к его величайшему сожалению, на пути у него встаёт всего один человек, к тому же, немного пьяный. Он даже рта открыть не успевает, чтобы позвать на помощь. Сложно кричать с вырванным горлом. Трое других тюремщиков, отдыхающих в довольно комфортно обставленной камере, ведут себя на посту так же беспечно, как и их захлебнувшийся собственной кровью товарищ. Чан справляется с ними быстро, но немного шумно: последний оставшийся в живых истошно кричит, и это, естественно, привлекает к себе внимание. Только вот столпившиеся в дверях испуганные мужчины никакой опасности не представляют. Более того, теснота и полумрак помещения играют против них, заставляя бестолково толкаться, нелепо размахивать оружием и ранить своих же союзников. Чан не использует даже сотой доли сил и скорости, неспешно убивая их одного за другим. Краем уха он слышит, как крепость начинает гудеть, подобно растревоженному улью: кто-то подал сигнал тревоги. Это хорошо. Оставлять кого бы то ни было в живых он не намерен, но гоняться за каждым недобитком по всему замку – это напрасная трата времени. Коридоры первого нижнего уровня пусты. Только в некоторых камерах сидят, забившись по углам, последние узники, но стоит им увидеть, почувствовать Чана, они вмиг оживают. Измождённые, избитые, ослабевшие, они тянут свои руки сквозь решётки, но не для того, чтоб их спасли и вытащили. Чан чувствует на кончиках этих израненных пальцев капли силы: возьми, всё возьми, отомсти, не дай им уйти, вырви их гнилые сердца, оторви им их не знающие пощады руки. Такой дар нельзя не принять. Такую клятву нельзя не исполнить. – Хару, – говорит Чан, когда они останавливаются перед дверью, ведущей на первый этаж тюремного здания. – Дальше ты не пойдёшь. – Почему? Я не буду мешать. И я умею драться! – Я в тебе не сомневаюсь, но нужно открыть клетки и вывести людей в безопасное место, позаботиться о них. – Да, но… Хорошо. Конечно. Я понял. – Спасибо. Когда всё закончится, я вернусь за вами. Хару будто хочет ещё что-то сказать, но в последний момент отчего-то передумывает, кивает на прощание и уходит. Такой молодой, такой яркий и добрый – девушка из Лесного Народа не стала бы невестой кого-то другого, – с гордой, прямой спиной, но в его постепенно удаляющихся шагах Чану чудится лёгкая поступь смерти.

***

Небольшой тюремный двор тускло освещён огнями факелов и буквально переполнен людьми. От одних тянет глухой, едва сдерживаемой злобой, даже яростью, от других – замешательством, от третьих – раздражением и досадой, но все – каждое гнилое сердце – скованы страхом. Отвратительный кислый запах, смешанный со зловонием старой запекшейся крови и ржавчины на плохо очищенном оружии. Так пахнут капканы браконьеров. Так пахло от клеток, в которых когда-то давно, столетия назад, хозяева бродячих цирков и зверинцев держали молодых оборотней. Тёмные, тяжёлые времена. Чан своими собственными руками раскрошил их в пыль, превратил в потускневшие воспоминания, в страшные сказки. Кто-то – и он даже знает кто – решил выпустить кошмары наружу. Что ж… Это он зря. Первый охотник, с громким воплем бросившийся навстречу своей гибели, практически сам насаживается животом на чуть выставленную вперёд руку с удлинившимися острыми когтями. Чан смотрит в его искажённое болью лицо и криво ухмыляется уголком рта, глубже зарываясь пальцами в горячую мягкость человеческого нутра, с удовольствием ощущая, как от каждого его движения лопаются, перемешиваются внутренние органы, как густая горячая кровь стекает по ладони, капает на сухую землю. Ещё живой охотник оседает вниз. Чан пару секунд разглядывает зажатую в своей руке, кажется, печень, а потом с удовольствием превращает её в кровавое месиво. Пожалуй, сердце ощущалось бы лучше. – Ну что? Кто следующий? – спрашивает он у застывшей в ужасе толпы, и замерший на несколько мгновений мир приходит в движение: большая часть людей, движимая яростью, бросается вперёд, а кто-то, наоборот, откидывает в сторону оружие и, одержимый страхом за свою жизнь, бежит, не оглядываясь. Чан отмечает это мимоходом, буквально краем сознания, пока тело его движется в боевом трансе. Люди, встающие у него на пути – хрупкие, ломкие, совершенно непрочные, – изломанными куклами оседают под ноги, распадаются на части от лёгкого взмаха руки. Некоторые даже пытаются стрелять – но что могут пули, пусть и улучшенные магией, против силы и ненависти древнего вампира? Он никогда не был жесток, никогда так люто не ненавидел, но воспоминания о страданиях друзей, вся та боль, что он чувствовал через кровь, растворённую в воде, сбегавшей по стенам его камеры, все те страшные, безумные мысли, даже сейчас мелькающие в сознании этих людей – всё это заволакивает взгляд кровавой пеленой безумия, выпускает из тьмы зародившегося там монстра. И монстр не останавливается. Он рычит, рвёт когтями глотки, вырывает из груди ещё живые, бьющиеся сердца, крушит о стены, отрывает, выкручивает человеческие головы, руки, ноги. Ненасытный в своей мести, он неотвратимо идёт вперёд, оставляя за стеной даже не тела, а груду изувеченной плоти. Когда противники во дворе тюрьмы внезапно заканчиваются, Чан не останавливается. Здесь нет невинных. Здесь нет непричастных. Здесь нет места милосердию. Он находит их всех по биению сердца. Одного за другим вытаскивает из самых глубоких щелей, как вонючих портовых крыс, и обрывает их жалкие, отвратительные жизни. Ненужные. Неважные. Незначительные. Значение имеют лишь Квон Дэгон и его старший брат, но их нет. Сбежали? Да. Ворота не просто закрыты – они завалены чем-то с обратной стороны. Вот почему никто не смог выбраться. Чан останавливается на секунду и прислушивается. В глубине крепости, за очень прочными дверями есть люди. И не люди. Женщины. Там заперлись женщины. Те самые, что пели свои безумные песни, пока Чанбин медленно умирал, прибитый к столбу. Они встречают его в центре богато обставленной комнаты. Пытаются выторговать жизнь, приставив кинжалы к шеям трёх напуганных, избитых девочек-нимф, но не себе, а спрятавшейся за их спинами Квон Ёнми. Давным-давно, когда у него ещё была семья, отец привёз из далёкого путешествия в подарок малышке Ханне фарфоровую куклу. Чан помнит, как сестра смеялась, кружась в танце с прекрасной игрушкой в обнимку. Чан помнит, как кукла разбилась о камни, выпав из тонких детских пальчиков, когда Ханна медленно оседала на землю с магической стрелой в горле. Эти женщины разбиваются, ломаются, как та кукла. Такие же красивые и пустые, разве что звук от них другой. Не звонкий, а глухой, хлюпающий. – Не приближайся ко мне, чудовище! – визжит от страха Квон Ёнми. – Если ты хоть пальцем меня тронешь, мой отец, мой дядя, они тебе, они тебя… – Они ничего не смогут мне сделать. – Они тебя убьют! Как убили твоих мерзких дружков, как каждый день убивают десятки других нелюдей! – Ты уверена в этом? Посмотри: все вокруг тебя мертвы, ты осталась одна. – Ты убил дядю Юнсока? – А, вот как его зовут… К сожалению, нет. Твой дядя исчез. – Не может быть! Он сказал ждать мне здесь, в безопасности, а сам отправился в битву! – Ты думаешь, я дал бы ему уйти? Сохранил жизнь? Он сбежал, бросил тебя и сбежал, спасая свою жалкую жизнь. – Ты лжёшь! – Такая красивая и такая глупая. Что бы мне с тобой сделать? – Грязное животное! Я не отдам тебе свою невинность, я лучше… – Заткнись, дрянь. – шепчет Чан, схватив Ёнми за горло. – Закрой свой поганый рот. А твоя невинность… Нельзя забрать то, чего нет. Впрочем, кое-что я у тебя заберу. – С этими словами он снова выпускает когти и с нажимом проводит ими по прекрасному девичьему лицу. Раз, другой, третий – Чан не останавливается, пока оно не превращается в сплошную рану. – Хотел бы я изрезать тебя тысячу раз. Жаль, что у меня нет на это времени, так что сдохни, тварь. Медленно, очень медленно он сдавливает тонкое горло и с мрачным удовлетворением ощущает, как гаснет её жизнь, а потом брезгливо отбрасывает мёртвое тело в сторону. Девочки-нимфы смотрят на него без страха и отвращения, но с благодарностью. Так же совсем недавно смотрел Хару. Хару. Чан закрывает глаза и прислушивается. В крепости не бьётся ни одно человеческое сердце.

***

Он находит их в маленьком саду недалеко от главных ворот. Все пленники живы и даже не ранены, а Хару… Хару лежит на земле и не дышит. – Их было трое, – рассказывает пожилой оборотень. – Они ворвались в тюрьму неожиданно. Хотели спрятаться в подземелье. Мальчик защищал нас до последнего. – Он успел сказать что-то перед смертью? – Он просил передать вам вот это. Сказал, что вы всё поймёте. Маленький зелёный камень в его ладони теплеет, принимая клятву. – Господин! Мы же не оставим его здесь? – спрашивает самая младшая девочка. – Не оставим, Хару тут не место. Он уйдёт с нами. – Я запомню его имя, господин, – говорит другой пленник. – Мы все запомним. И мы сами его понесём. – Хорошо, – соглашается Чан. – Пора выбираться отсюда. А это место… Пусть оно сгорит.

***

Они уходят, не оглядываясь. Впереди долгая дорога домой. Впереди война. Впереди неизвестность. А над притихшей равниной занимается новый рассвет.