Лента Мёбиуса

Лента Мёбиуса обладает свойством односторонности. Если встать на такую ленту и пойти по ней в любом направлении, то при прохождении полного круга окажешься в той же точке ленты, но на обратной её стороне. Если двигаться дальше и пройти второй круг, то можно прийти в изначальную точку.

©

      — Я вас шипперю.       «Что значит шипперю» — прозвучал шёпот кого-то из их коллег в повисшей на мгновение очень напряжённой тишине. Те, к кому было обращено предшествующее заявление вопросов уже не задавали. Их растерянность — смущение даже — на всё то же мгновение полностью лишила их дара речи.       Александр, первым пришедший в себя (что, вообще-то, неудивительно) смерил нарушительницу спокойствия задумчивым взглядом и нежно, очень нежно — таким голосом, которым разговаривают только с детьми или сумасшедшими — поинтересовался:       — Анжелика, дорогая, — действительно, кто ещё это мог быть? Заявить такое Гамильтону и Джефферсону, находящимся в пылу очередного спора: только у старшей из сестёр Скайлер для подобного финта ушами имелись стальные... нервы. — Как давно ты посещала нашего психолога?       — Алекс, дорогой, — ответили ему тем же тоном. — Вам самим бы не помешало к нему сходить — выбрав предварительно терапию для молодых пар. Или нет, сходите-ка лучше на свидание. Друг с другом. А то на планёрках так искрит от нереализованного сексуального напряжения — телефон заряжать можно.       Алекс, конечно, шутку оценил... Что нисколько не помешало ему задохнуться от возмущения. Он! И с Джефферсоном! Да они ведь как... Как параллельные прямые; как внутренняя и внешняя стороны кольца! Они — и свидание? Это ж поистине апокалиптическим сценарий должен осуществиться, чтоб вселенная так извернулась!       Да: прямо сейчас — и, хорошо, может быть, далеко не впервые — они делили столик в кафетерии (чем, возможно, портили аппетит всем присутствующим... возможно!) но Алексу нужно, прямо-таки необходимо было объяснить Джефферсону: его мнение о том, что пистолет, лежащий в морозильнике считается холодным оружием не имеет ну совершенно никакого смысла! И завершить блистательной победой жаркую дискуссию, которую они развязали по электронной почте минут за десять до личной встречи на обеденном перерыве.       Естественно, эта тема никак не относилось к рабочим вопросам их юридического офиса, но — а что? Настоящих — или вообще любых других, раз уж на то пошло —дел ни у одного из них на данный момент всё равно не было.       — Каждый ваш спор похож на прелюдию, знаете? При том — довольно жаркую прелюдию. Недавно даже был организован тотализатор: кто из вас не выдержит и от злости поцелует другого первым.       Несктолько... специфичный способ заткнуть Джефферсона. Но, очевидно, весьма и весьма действенный! И — не-а. нет. — Алекс определённо не собирается всерьёз его обдумывать. Не собирается.       Но всё-таки, что если...       Анжелика, в свою очередь, посчитавшая, видимо, что ошарашенное молчание — почти молчание — бывших нарушителей спокойствия (теперь способных разве что судорожно воздух ртом хватать) всё ещё не удовлетворяет её эстетические потребности в должной мере и достаточной степени, без зазрения совести продолжила глумиться:       — Хотя, нет, кажется, я поняла! В этом состоит божественный план, верно? В том, что вырабатываемое здесь статическое электричество можно использовать для склейки... Вас двоих, к примеру. Друг с другом.       И, ладно, если шутки про них можно было ещё терпеть, — тем более, шутки отсылающиеся на научные факты; их Алекс положительно обожал, — то упования на бога и его план... Ни того ни другого даже не существует, ради всего несвятого!       — Какого... Анжи?! Я — с этим — да никогда в жизни..!       Однако закончить — и, что уж там, даже начать толком — гневную тираду ему не позволили. Потому что Джефферсон, не проронивший ни слова за весь предшествующий диалог, решил, наконец, это исправить и подал голос.       — Ну вообще-то... Мы уже давно встречаемся. В этом апреле будет три года.       Что?!       — Что?!       Нет, правда. Что?!       — А ты почему удивлён?! — воскликнул этот... этот... этот Джефферсон, теперь гениальным образом отыгрывающий праведное негодование. Честное слово: если бы Алекс не был твердо и непоколебимо уверен, что вот никогда, никогда, черт возьми, не соглашался встречаться с Томасом (не то, чтобы тот вообще предлагал, ага?), он бы и сам на секунду засомневался, не пропустил ли чего основополагающего в собственной жизни.       Вышеупомянутый Джефферсон в это самое время слабенько (и всё равно пребольно: тяжелым, с металлической окантовкой носком ботинка — и прямо по лодыжке, с-сволочь) пнул его под столом, взглядом едва ли не умоляя подыграть.       Умоляя.       Томас Джефферсон.       И, что ж. Представление обещало быть захватывающим, верно? Кто Алекс такой, чтобы отказываться?       — Я думал, — зашипел он, достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми в кафетерии (гробовая тишина, воцарившаяся после комментария Джефферсона делала задачу довольно простой). — Твоё «давай сохраним всё в тайне» подразумевало, что мы молчим об этом.       — «Это», — отбил Томас с той же громкостью, но немного более экспрессивно и ядовито: — Перестало быть тайной с момента, когда я сделал тебе предложение. Которое ты довольно грубо отверг.       Ах, вот ты как заговорил?       Ну ничего, — подумал Алекс позволив себе короткую ухмылку, — в эту игру могут играть двое.       И — разве не восхитительно? Джефферсон всегда, всегда заставлял его мозг работать быстрее, выкручиваться из совершенно, казалось бы, неразрешимых ситуаций, в попытках экстренно отыскать новые аргументы или решения. Алекс никому не признался бы в этом (тем более — собственно, своему драгоценному «лучшему врагу»), но он наслаждался каждой перепалкой, испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, почти восторг.       Лишь Джефферсон поспевал за потоком его слов, его мыслей; а потом — своими контраргументами — брал эти самые мысли и тонким слоем размазывал по стеночке.       И за это Алекс ненавидел Томаса Джефферсона. Он ненавидел его так же сильно, в той же степени, что и обожал.       Может быть, Анжелика была права: это действительно похоже на прелюдию.       — Предложение?! Это то самое предложение с тем самым кольцом, которое ты собирался дарить Дже... Той девушке?       — С чего ты вообще... Да быть не может, серьёзно? Я сказал это после того, как увидел тебя едва ли не целующимся с Лоу... Каким-то парнем.       О, лица присутствующих после услышанного имели воистину впечатляющее разнообразие цветов. Алекс готов был поклясться, что при должном усердии сможет наблюдать радугу. И даже Анжелика — Анжелика — выглядела так, будто не хотела знать.       А ещё Джефферсон, похоже, поймал от Джона этот интенсивный полный жажды убийства не-впутывайте-меня-в-свои-брачные-игры взгляд, что и Алекс от Мэдисона парой секунд ранее. И, так же, отличившись благоразумием, резво передумал на счёт «объекта ревности».       — Томас, — Александр решил, что «будущего жениха» следует всё-таки звать по имени (и, снова оглянув украдкой оторопевшие лица коллег, восторжествовал: решение определённо оказалось верным). Что думает по этому поводу сам Джефферсон, до конца ясно не было: лица коллег, а потом и этот удивительный древесный рисунок на столе оказались вдруг невероятно интересным. — Скажи, пожалуйста, скажи, что это правда.       Томас поймал его взгляд — и искры веселья плясали в его глазах (Алекс сам едва не смеялся, что подвергало их историю разрушительной опасности, и Томас, понимая это тоже, медленно, успокаивающе прикрыл веки). Потом Джефферсон — уже вновь играя на их аудиторию — согласно кивнул.       — Почему же ты раньше молчал? — забормотал Алекс тихо, — мысленно воздав хвалу совершенно очаровательным ресницам визави: достаточно было всего на несколько мгновений удерживать их в поле зрения, и голос сразу становился таким: почти интимным, личным. Причём, такое поразительное влияние оказывались, похоже, только на него. Воистину колдовство, — думал бы Александр, если б, ну, верил в колдовство.       — Действительно, почему?! Может, это как-то связано с тем, что мы в последнее время только и делаем, что ссоримся?! — воскликнул Томас с преувеличенным раздражением взмахнув руками, и, похоже, никто, кроме Алекса не замечал, как чертовски очевидно он переигрывает.       Александр правда не верил, что в отношениях Джефферсон мог бы быть таким... скандальным. Да, на работе они постоянно срываются друг на друга, повышают голос и переходят на личности примерно в ста случаях из ста, но... Но, Алекс откуда-то знал: если бы Томас действительно, по-настоящему встречался с ним...       Так.       А вот на этом месте ему следовало бы остановиться.       Это очень неправильные мысли, и приведут они совершенно не туда.       — В последний раз, — начал Алекс отчего-то хриплым голосом (решив для себя, что подумает о причинах позже; прямо сейчас важно было лишь то, как удачно это вписывалось в их маленький спектакль), прокашлялся и повторил: — В последний раз, когда я попытался поднять эту тему, ты хлопнул дверью и ушёл!       Томас моргнул и поднял бровь, бессловесно указывая, что такое совершенно не в его характере. Но вслух спорить, конечно же, не стал.       — И что, — посмотрел он на Алекса вместо этого как-то вдруг... пытливо? Их взгляды уже какое-то время совершенно не вязались с общим настроением организованного перформанса, но этот конкретный, отличался от всех. Он совершенно особенным образом требовал правды, хотя Алекс так и не смог до конца понять, какой именно. — Ты решил больше не поднимать эту тему? Никогда?       — Да, решил! — ах, вот как. Что ж. Если Джефферсону угодно знать это, он вполне готов это озвучить... таким же завуалированным образом.       — Почему?!       — Потому что ты дорог мне! — и это была именно она. Правда. В самом чистом, самом искреннем её проявлении. Правда, которую Алекс и сам не готов был до конца признать, пока не высказал только что вслух. — Я, в конце концов, боюсь потерять тебя! Доволен? — он снова смотрел не отрываясь прямо Джефферсону в глаза, и — о, да, тот определённо выглядел довольным.       А кто-то из их коллег, судя по характерному звуку, упал лицом на стол в глубоком обмороке.       Точно. Алекс, неожиданно для себя самого понял: он почти успел забыть о присутствии аудитории.       Оцепенение окружающих начало понемногу спадать.       — Сэр... Ваши двадцать баксов, — проговорила Анжелика (которая, похоже, в какой-то момент успела отойти от них на несколько шагов; Алекс, не заметил этого так же, как не заметил её приближения раньше, полностью сосредоточенный на своём извечном оппоненте), всегда довольно быстро адаптирующаяся к ситуации, и обиженно поджав губы.       Она, очевидно, говорила правду про тотализатор, но... даже Вашингтон?..       Интересно, — промелькнуло вдруг немного циничное в голове у Алекса. — Сейчас её раздражает больше проигранное пари или факт того, что великая и всезнающая Анжелика Скайлер оказалась в кои-то веке неправа?       Он отметил, зафиксировал эту мысль постановил для себя, при первой же возможности поделиться ею с Томасом — не задумавшись даже на краткое мгновение о том, почему именно с ним — и продолжил наслаждаться происходящим. Они с Томасом, в конце концов, заслужили немного развлечения — после таких-то стараний прежде.       Вашингтон молча, с пустым выражением на лице, какое наблюдалось у подавляющего большинства присутствующих, принял деньги и вновь уставился невидящим (и непонимающим) взглядом на героев дня.       Джон Лоуренс — они с Мэддисоном, кажется единственные понимали, что на самом деле происходит... точнее, что не происходит вообще-то ничего — тихонько поднялся, собираясь, очевидно, слинять, пока внимание старшей Скайлер (сидевшей прежде за одним столом с ним, Лафом и Герком) было сосредоточено на её бедной маленькой двадцатке, безжалостно проглоченной чужим нагрудным карманом.       Зря.       Уловив боковым зрением движение, хищник мгновенно обернулся и принялся медленно, опасно, надвигаться на жертву, которая не имела ни сил, ни возможностей, ни прав дать отпор.       — Ты, — прошипела она так, что даже Алекс, находящийся на определённом расстоянии от эпицентра взрыва, нервно передернул плечами. — Какого дьявола ты ничерта не рассказал?       — Да я... — промямлил обычно такой яркий, такой уверенный в себе и своих словах Джон, предпринимая отчаянную безуспешную попытку оправдаться... Что, пожалуй, и стало главной его ошибкой. — В общем-то сам только что узнал...       — И какой после столь низкого уровня осведомлённости из тебя лучший друг?! — Анжелика, возвышаясь над кем-то представляла собой весьма пугающее зрелище, Алекс мог это утверждать из собственного печального опыта. Джон кинул в него... Нет, вернее было бы даже сказать «Джон ударил Александра злобным взглядом». С оттяжкой так ударил. Если бы взгляды были осязаемыми, Гамильтон точно освещал бы весь кафетерий великолепным образчиком фингала.       На его счастье, взгляды оставались только взглядами, потому Алекс мог вполне успешно поддерживать вид, будто он тут совершенно ни при чём, что ситуация его никак не касается — и что его вообще изначально тут не было.       И это самое «не было» стоило бы претворить в реальность вот прямо сейчас, пока карающая длань старшей Скайлер не коснулась уже их с Томасом дуэта начинающих актёров. Никому, в конце концов, не хочется, чтобы его дебютное выступление стало последним... Потому, быстренько подорвавшись со стула, Алекс ухватил невольного соучастника под локоть (непреднамеренно добавив этим действием в глазах окружающих сто очков сверху к достоверности их легенды) и утянул прочь.       Джон поймал его благодарный — кто бы что ни говорил, Джефферсон, совесть Александра Гамильтона всё ещё не умерла в муках — взгляд и демонстративно отвернулся.       В сторону Анжелики, несчастный.       Ну и ладно, ну не очень-то и хотелось. У Алекса были теперь и другие (в первую очередь вышеупомянутый Джефферсон) собеседники.       Если бы ещё этим утром кто-то сообщил Александру, что Томас будет первым в списке тех с кем он желал бы разговора... Ха. Алекс рассмеялся бы безумцу в лицо. А потом много, очень много и очень подробно рассказал о том, куда этот необременённый интеллектом человек может пойти, и даже, скорее всего, досконально, в красках расписал бы маршрут.       Сейчас однако, утаскивая Томаса, не предпринимавшего, почему-то, ни единой попытки высвободить руку, прочь от кафетерия он чувствовал такую абсурдную радость, гордость даже, что смеяться мог только над самим собой.       — Как мы их! — довольно воскликнул он, стоило двери с позолоченной табличкой "Т. Джефферсон" захлопнуться за их спинами. Кажется, Алекс не был так воодушевлён, даже когда некоторые — прискорбно редкие — его планы признавались и одобрялись всеми — включая хозяина этого самого кабинета! — единогласно.       — Поражает, что сработало, — бормотал Томас, задумчиво нахмурившись. Он был, похоже, настолько потрясён, что до сих пор не мог перестать разговаривать с Алексом... нормально (не то, чтобы тот был против, ни в коем случае — напротив! — просто это было так странно — разговаривать с Томасом, а не, что ж, орать на него). — Зная Анжелику... Она ведь, ну, ты понимаешь, что я имею ввиду. Анжелика.       Алекс понимал. О, он отлично понимал. Анжелика Скайлер была старшей дочерью, она помогала в воспитании двух своих непоседливых сестёр с самого детства... И оттого обладала поразительным чутьём на ложь. Особенно — ложь, касающуюся чьих-либо взаимоотношений.       Он согласно промычал в ответ и хотел было воздать хвалу их, предположительно, невероятным актёрским способностям, сообразительности и смекалке, как вдруг дверь приоткрылась снова (едва ли на пару десятков дюймов), и внутрь, оглянувшись, а потом — как истинный шпион — для верности оглянувшись ещё раз, прошмыгнул, Мэдисон. Смерил их невпечатлённым взглядом, приподнял в лучших традициях бровь и уточнил ехидно:       — Ну? Что вы дальше-то делать с этим переполохом собираетесь, герои-любовники?       Александр смерил Томаса долгим сомневающимся взглядом, но, когда тот продолжил сосредоточенно молчать, неуверенно предположил:       — Да, в общем, ничего?       И, прежде чем хоть кто-то из оппонентов успел бы возразить, зачастил:       — Сам подумай, Томас, — называть его по имени с каждым разом казалось всё менее странным. Алекс вполне мог бы к этому привыкнуть. Он хотел бы к этому привыкнуть. — В таком положении для нас обоих одни только плюсы. Анжелика, наконец, перестанет сватать мне свою сестру, а Лаф — пытаться на каждой вечеринке свести нас способами, действующими только на детей из средней школы.       Запереть их в кладовке — это ж надо было додуматься! Хотя, не то, чтобы кто-то жаловался... Этот случай, вроде как, даже сыграл ему на руку, потому что Джефферсон выглядел в высшей степени впечатлённым мастерством и скоростью, с которыми Алекс умел вскрывать замки. А впечатлить Томаса... дорогого стоило.       Мэдисон осмотрел его задумчиво и ухмыльнулся каким-то своим мыслям, делиться коими с благодарной аудиторией не счёл нужным.       Томас просто смотрел на него странным взглядом, видимо, слишком потрясённый светлым гением Гамильтона, чтобы вымолвить хоть слово. Ну хоть в чём-то Джефферсон не собирался с ним спорить... по крайней мере — сразу.       Алекс посчитал это негласным дозволением продолжать.       — К тому же, это снизит количество твоих, Томас, поклонниц с "бесчисленного" до "редких единиц". Что, конечно, тоже принесет только выгоду нам обоим.       Мэдисон моргнул. Потом ещё раз. И недоверчиво осведомился: — Тебя беспокоит количество поклонниц Томаса?       Беспокоит? Это ещё мягко сказано.       — Признайте, всех, кто хоть раз появлялся на офисных корпоративах, беспокоит количество поклонниц Томаса.       Его коллеги переглянулись с этими странными нечитаемыми выражением на лицах.       — Что? — должно было прозвучать удивлённо, подозрительно даже, но вышло, почему-то, почти застенчиво. И Алекс сам вдруг испугался: этого тона, окутавшей их троицу откровенно неловкой тишины, даже своих собственных мыслей (ладно, может быть, в первую очередь — именно их), поток которых в последнее время приходилось останавливать едва ли не силой.       А каждый, кто хоть немного знает Гамильтона, мог бы сказать: он никогда не отступает. Особенно если ему ни с того ни с сего делается вдруг страшно.       Нет, Алекс придерживался совсем иной тактики; не зря же он, в конце концов, столько лет отработал адвокатом защиты? И лучшая защита — это, как известно, нападение.       — Почему бы нам не обсудить это наедине? — явно громче чем было необходимо поинтересовался он, улыбаясь (и если улыбка эта нервно подрагивала по краям, — что ж, далеко не каждый день вы приглашаете своего заклятого врага на ужин, верно?) — Позже. Ну, знаешь, к примеру, сегодня вечером?       Это ведь была отличная причина, верно?       Почему вообще врагам обязательно нужна причина, чтобы просто вместе поужинать?       И, ага. Если судить по вытянувшимся лицам собеседников, последнюю мысль его рот без участия и согласия его мозга, счёл необходимым озвучить.       — Эм, — очень красноречиво оправдался Алекс. — Так... Ужин?       И, добившись робкого согласия — робкого! от Джефферсона! вот так номер — ответил ему чрезмерно, преувеличенно радостным «отлично!» (потому что даже если это не их привычный спор Александру Гамильтону было ну просто необходимо оставить последнее слово за собой) и выскочил из кабинета так быстро, будто от этого зависела его жизнь.       Он не собирался подслушивать. Честное слово, не собирался.       У него бы и не вышло, сложись ситуация хоть немного в его пользу — потому что, несмотря на всю общую картонность стен, проектировщики их офиса, казалось, довольно хорошо понимали значение слова конфиденциальность. У него бы и не вышло, если бы только он отступал в чуть меньшей спешке. Если бы только надлежащим образом захлопнул дверь в кабинет Томаса. Или, наоборот, если бы хоть немного быстрее оказался в собственном.       Алекс, однако не преуспел ни в одном, ни в другом, и поэтому, находясь уже у самой своей двери (какой идиот вообще додумался распределить их в кабинеты, находящиеся по соседству?) стал невольным слушателем тихого разговора, который не был — не должен был быть — предназначен для его ушей.       — Что это было? — спросил Томас, и голос его прозвучал до странного неуверенно.       — Что, — фыркнул Мэдисон, который, кажется, впервые на памяти Александра получил видимое удовольствие от нахождения в одной с Гамильтоном и Джефферсоном комнате. — Очевидно, твой бойфренд сам того не осознавая пригласил тебя на свидание.       Алекс не слышал этого. Он совершенно не желал этого слышать. Ему необходимо было немедленно оказаться в собственном кабинете и обсудить ситуацию с Джоном.       Но, действительно, давала ли хоть раз судьба Александру Гамильтону то, что было ему необходимо? Именно.       Джон, похоже, был до сих пор зол на него — то ли за то, что всё-таки оказался втянут в их авантюру; то ли за то, что всем предупреждением, которое у него было, оказался лишь случайный взгляд Алекса... В любом случае, обсуждать сложившуюся ситуацию с обоими, или хотя бы одним из её виновников он, в отличие от Мэддисона, явно не желал.       Потому в кабинете Александра вместо дружеского понимания и сострадания ждала лишь тишина. Он всегда ненавидел тишину. Однако, только теперь, оставшись с ней один на один, разрешил себе, наконец, задуматься.       Почему они с Джефферсоном так легко угадывали мысли и эмоции друг друга лишь встретившись взглядами?       Почему роль романтического партнера Томаса Джефферсона далась ему так непринуждённо?       Почему Анжелика, за версту чувствующая фальшь, ни на секунду не засомневавшись, купилась на их перформанс?       Почему количество поклонниц Томаса его "беспокоит"?       Почему, в конце концов, он не допустил и мысли о том, чтобы пресечь этот спектакль в самом начале — упустив тем самым просто идеальный шанс прилюдно опозорить человека, которого всегда считал своим врагом?       Замечательно. Джефферсон — Томас — этот чёртов идиот всего парой неосторожно брошенных слов превратил их «кольцо» в ленту Мёбиуса.       — Твою-то мать.