Обмануть обманщика

***

Тихие всхлипы разносились по особняку, такие режущие слух и нервирующие. Шэдоу Милк – сам король обмана, мастер перевоплощений и лжи - сидит сейчас на полу и громко хнычет. Пьюр Ванилла лишь с нотками досады смотрит на него и понимает, что это - последствия его действий. Он предал его... — Ублюдок, Ваниль, полнейший ублюдок! — рычал синеволосый, стуча кулаками по мраморному полу. Его пробирали злость, отчаяние и буря других эмоций. — Как ты только мог? — Ты ведь сам говорил, что Обман – Истина. Рассказывал про величие лжи, просил врать. А теперь, когда я выполнил твою просьбу, ты почему-то обижаешься, — Ваниль разглядывал заплаканное лицо Шэдоу. В его глазах нездоровый блеск, на лике ухмылка, а гримаса напротив так и сквозит дичайшей ненавистью. — Но это вовсе не значит предавать меня, — шептал под нос шут, устремив свой взгляд на пол. — Значит, еще как значит, — уверенно говорил блондин, победоносно ощупывая голубой камень на груди. А затем рассмеялся, будто ему только что рассказали самую смешную шутку на свете. — Вот он Я! — Что...? — в непонятках поднял глаза арлекин. Смех казался тут неуместным, излишним и пафосным. — Взгляни-ка на меня. Я ведь именно такой, каким ты бы хотел меня видеть, каким представлял. Такой, каким ты меня слепил! — восторженно говорил Пьюр. — Я сделал все, что ты мне поручил. Принял твою веру, принял обман. Я стал таким же, как и ты, но откуда тогда это недовольство? — Потому что... — Мастер Обмана замялся, прозрачные бусинки медленно стекали по лицу, оставляя влажные дорожки на щеках. А затем гетерохроматик резко перешел на полукрик. — Потому что я доверял тебе. Думал, мы на одной стороне! — Все верно, Шэдоу. Мы на одной стороне, стороне лжи и неустойчивости, — приблизился ванильный король. Его темное одеяние делало того еще более зловещим; отчасти таким же безумцем, каким и был сам Милк. — Мы с тобой - одно целое. Как Инь и Ян, как две стороны медали; похожи, как две капли воды, и все равно остаемся противоположностями. Безумие, не так ли? — Я не думал, что все так обернется, — горевал Молоко, привставая со своего насиженного места. — Пьюр, ты чертов монстр! — Созданный тобой же, — уголки губ тронулись вверх, а очи заискрились. — Я больше не тот чистый, милый да наивный Ванилька. Теперь я - это ты. Куда девалась твоя гордость мною, все твое желание? Ты же так радовался, когда сломал меня, когда обратил во тьму. Что-то я этого больше не вижу. Но Тень лишь молчал, устремив свой взор куда-то в потолок, разглядывая причудливые узоры иль витражи. Возможно, блондин и стал таким, каким бы хотел Милк, но действовал он явно не так, как ожидал он. Ему хотелось, чтобы Пьюр был удобнее, точно марионетка в руках кукловода, но в то же время был живее всех этих бездушных созданий. Красивая куколка, с которой можно играться бесконечно долго, не думая о том, что та может сломаться. Но осознавать одно. Та самая кукла – живое существо. Может, арлекин желал невозможного. Все ведь шло по плану: он извратил блондина, показал ту Истину, которую видит Молоко. Буквально открыл тому глаза на этот прогнивший мир, коим его застал в настоящем обличии. Но, похоже, где-то в его идеальном плане была брешь. Сегодня же юноша, вероятнее, сломает его быстрее, нежели тот успеет воздействовать на него. Тонкие ниточки, служившие инструментом контроля - по совместительству его лучшие друзья - теперь же обернулись против него самого. Он больше не во главе. Его унизили, а это было хуже даже самой смерти. Это конец его личности, это осколки его разбитого эго. Нож в спину. Это было низко. Но разве, обманывая окружающих, ты уже не предаешь их? Предаешь их доверие. Постепенно, но верно. Сейчас бы шут не хотел ничего ощущать; хотел бы хоть на миг стать безэмоциональным, абсолютно бесчувственной тварью. Он стремился к этому; но быть актером без чувств - значит быть птицей без крыльев. Боль где-то в глубине души отражалась, обволакивала и топила изнутри. Желание закрыться еще лет так на тысячу возрастало с каждой проведенной секундой тут. Его обманули. Он ненавидит ванильного целителя. Надо же, короля лжи вот так вот обвели вокруг пальца. Он больше никого не подпустит. Но насколько долго? А Чистейший смотрел, буравил взглядом, будто ковыряя этим самым ножом в открытой ране. Вываливал все нутро, причинял адские мучения. В воздухе повисло молчание, тяжелое, как металл, и едкое, как кислота, прожигающая все вокруг. Хотелось ринуться куда-то вглубь этого дворца, зарыться и затаиться, выжидая наилучшее время. Но ноги были ватными, тело отказывалось слушаться вовсе, и сознание прибывало в небытие. Шэдоу лишь измученно стоял посередине комнаты, окруженный знакомой, даже в кои-то веки родной мебелью. Но что-то было тут чужеродным. Уже привычным, но тем не менее, лишним. И это лишнее находилось прямо напротив. Молоко ощущал себя маленьким ребенком, на которого даже стены в данный момент давили. Что поделать, если синеволосый всегда был таким сентиментальным? От себя не убежишь: даже годы четко отрепетированного перформанса иногда дают сбой. Даже самые выученные выступления могут быть испорчены. А это Тень не любил больше всего. Когда все идет наперекосяк, не по сценарию и желанию хозяина пьесы. Мания контроля, где может импровизировать только он и никто другой. Ох, он не позволит тому одержать победу. Не тогда, когда у него получилось сломить и растоптать блондина; не тогда, когда конец так близок. Он доиграет свою партию в шоу, чего бы это не стоило. Даже если плохо, даже если больно, даже если это будет значить подпустить близко снова. Довериться еще раз – смертельно. Что ж, тогда, пожалуй, Шэдоу будет самоубийцей. Правила игры изменились, сейчас ходит он. Нужно снова надеть эту маску веселья, безразличия и хладнокровия. Не показывать свою внутреннюю слабость; делать вид, что все так, как нужно. Его самое лучшее творение будет идти против него. Забавно, что аж до боли смешно и мерзопакостно. Слишком токсичный дуэт. И Молоко заново натягивает эту тошнотворную улыбку. Весь мир – театр, а люди в нем – актеры. Пожизненно вынужденные играть свои роли. — Ха-ха-ха, глупый Ванилла! — со слезами на глазах голосил трикстер. Он вальяжно расправил руки, будто пару мгновений назад не сидел в глубочайшей тоске и апатии. — Ты отлично справился, мой юный друг. Рад, что ты усвоил каждый мой урок и смог принять реальность. Поздравляю! — А ты, судя по всему, так и не выучил свой урок, — брезгливо глянул король. Он не верил, потому что знал, что синеволосый врет всегда и везде. — Жалкое притворство. — Ну-ну-ну, не спеши делать такие выводы. Я ведь простил тебя, потому что ты очень хороший ученик и схватываешь всё на лету, — ехидно, по-кошачьи скалился Шэдоу, подходя ближе и хватая того за ворот мантии. — В этот раз я говорю правду. — Хах, лучше уж сладкая ложь, нежели горькая правда? — вкинул смешок Ванилла, пытаясь справиться с цепкой хваткой арлекина. Ему нельзя верить. Никому нельзя. В этом универсуме уж подавно. — Странные у тебя методы, однако, Милк. — Какие такие еще методы? — почти мурлыкал шут, с ненавистью прожигая дыру в юноше. — Наорать на меня, а затем вот так вот подлизываться. Уворотливый ты змей, однако, — Чистейший чуял этот запах лжи за версту, он определенно набрался опыта тут. Выводить его одним своим присутствием было другим видом удовольствия. Ваниль планировал это очень долго. Он задумал этот план еще до того, как попал в плен к Шэдоу Милку. Согласился сыграть по правилам Зверя, тем самым перехитрив его. Использовал его оружие против него же. Притворился, что его дилемма для него что-то значит; втерся в доверие, чтобы вернуть в этот мир свет и свой СоулДжем. Обмануть было непросто, но он смог. Смог оказаться умнее и просчитать свои шаги куда дальше, нежели его враг. Смог ужиться с ним и мастерски сыграть роль. Молоко был прав только в одном – вранье повсюду. Блондин сейчас ничем не лучше самого короля лжи, но это и не важно. Важно только то, что целитель добился своего. Потому что Пьюр не глупый. Добро должно быть с кулаками, чтобы вершить благо. А иначе такие хищники, как Тень, попросту задавят своим колоритом, властью и немереной кровожадностью. Превратят тебя лишь в жалкую пыль под ногами, сотрут в мелкозернистый порошок или проглотят целиком, даже не подавившись. Не можешь взять силой - возьми коварством. Ванилла отрекся от него, но в закромах разума понимал, что часть правды в его словах все же есть. Он жалел трикстера. За время, проведенное тут, маг успел вдоволь насмотреться всего. Но не его страданий. Этого всегда будет не хватать. И юноша понял, что ему нравится видеть его слезы. В начале, он не понимал природу своих чувств и думал, что они неправильны. Но в этом мире в принципе нет чего-то правильного. Ванильный король не святой, и уж точно не ангел. Он просто хотел принести в этот бренный мир милосердия, а вот каким способом он это сделает - никого не волновало. Он – наказание для таких, как Шэдоу. И их слезы – его награда за благородные деяния; райская река в небесах, что служит прохладой в жару. Маленькие прозрачные капли, что так украшали это самодовольное лицо, были такими сладостными, как янтарный мед. Ох, ведьмы, какой же маг ловил экстаз от чужой боли, причиненной им же самим. Он заслужил. Шут заслужил это за то, что пал так низко, не сумевши сопротивляться собственной силе. За то, что когда-то был олицетворением Знания, но теперь от былой мудрости остался лишь мнимый след. За то, что принес грех в эту вселенную, развратил ее до неузнаваемости. Он ответит за плач невинных девиц, что ожидают своих мужей, а те и не вернутся, ибо погибли в войне. В войне, которую устроил Милк и которая принесла только страх, ужас и смерть за собой. Пьюр ненавидит его, но шут все же вызывает жалость. Он был жалким, недостойным и тем не менее любимым. Что же он ощутит? Когда поймет, что с ним поступают также, как и он когда-то. Легко измываться над слабыми, но что будет, если он встанет на их место? Целитель ждал. Теперь его очередь ломать и разбивать. Мучительно долго, но дождался все-таки. Теперь он сможет вдоволь насладиться возмездием. Насладиться его слезами. « ...At first, when I see you cry Yeah, it makes me smile Yeah, it makes me smile At worst, I feel bad for a while But then I just smile I go ahead and smile... » Время тянется, как резина, протяжно и вязко. Они все еще стоят неподвижно, будто лишенные возможности дышать. Земля словно уходит из-под ног, а конечности трясутся. — Слабак, Шэдоу, также жалок и низок, как и все твои поступки, — лицо Пьюра расслабленное, даже чересчур для такого напряженного момента. — Ты не смог выстоять против своих амбиций, буквально прогнулся под ними. В этом и все наше различие. Ты падкий — я нет. — Что ты, черт тебя подери, несешь? — гримаса арлекина удивленная и злая одновременно. Слова с остротой врезаются в память и оставляют кровавые разводы после себя. — Ты тоже пал, раз теперь тоже лжец и алырник! — Но я делаю это не ради хаоса. Я не безумен, как ты, — он снова шагает в его сторону, медленно нагнетая. А затем резко повышает свой голос. — Ты слабак! Признай же это! — Ха-ха, вовсе нет. Нет-нет, я не слабак и никогда таким не был! — отмахивается Молоко, убеждая то ли себя, то ли человека рядом. Шахматные полы кажутся такими головокружительными и гипнотизирующими, что тот чуть ли не спотыкается. — Ты – желчь, что заставляет прогнивать все вокруг. Ядовитый газ, портящий атмосферу, — утверждал блондин, грозно надвигаясь на синеволосого. Его слова были язвительными, произнесенными с ликованием; голос приторный до невозможности. — Шэдоу Милк, у тебя просто ужасная актерская игра. Ты - худшее, что случалось с этим миром и, однако, лучшее, что случалось со мной. — Хватит, милок, этих игр. Пора заняться чем-то поважнее, не так ли? — он пытался отвлечь, остановить крах его самомнения. Вместо потехи снова получает полнейший развал его самооценки. Гримаса паники проступает в виде пота и нервной ухмылки. — Ты чуток загнул со своей речью. — Ничтожество, — Ваниль не собирался останавливаться, протыкая насквозь, добивая, изнурительно доламывая остатки чужого эго. Волна печали. Казалось бы улаженный конфликт снова загорелся ярким огнем, теперь уже с большей силой. Милку некуда отступать. Он упирается в свой собственный стол и уже начинает откидываться назад; его всего пробирают мурашки. Он зол и опустошен. Пьюр нависает над ним, сжимает его морально и мысленно метает стрелы. Сердце делает кульбит, ибо они в нескольких сантиметрах друг от друга; слишком опасно, некомфортно, но все же так тепло. В последнее время Молоко испытывал тактильный голод, который утолял, ненароком касаясь своего подопечного. Но сейчас эти касания казались неловкими, не теми, и все же такими желанными, как воздух в данный момент. Хотелось прикасаться вновь и вновь, ну или же оторвать эти золотистые волосы к чертям, разорвать всю одежду и разбить ему его прекрасное личико. А затем с нежностью пытаться доставить эйфорию, разглаживая пшеничные пряди волос, и кайфовать самому. Но, увы, он не может. Ему не хватит сил. Ваниль был прав, прав в том, что он немощен. От этой правоты шоумен мечтал разодрать себя на кусочки. Он не любил правду, а сейчас это добивало, будто соль, насыпанная на рану. Синеволосый психически истощен и на грани срыва. Но его успокаивают. — Тише, ну не стоит так переживать, — слишком льстиво соскакивает с уст. — Я же тебя не убью. Его гладят по плечам бережно и аккуратно, но лживо. Слишком театрально и показушно, что аж выворачивает. Он смотрит стеклянными глазами и пытается увернуться, извиваясь и пытаясь выскользнуть. Но его мягко обнимают; чужие пальцы захватывают и зарываются в длинные синие волосы, шумно вдыхая аромат и испуская такой же выдох. Шэдоу ничего не понимает, но отстраняться не желает. Хлопает глазами, словно ванильный король сейчас растает, как несуществующий мираж. Что-то его тут держит. То ли нехватка внимания, очередные его заскоки иль тики в голове, то ли он. Милк очень долго сдерживался от этого потока эмоций и мыслей в голове. Устал бегать от них, таких навязчивых, поэтому больше не может позволить себе сбегать, как маленький. Единственный верный путь — высвободить их. Больше не держаться и вывалить все плохое. Здесь и сейчас. Другого выбора нет. Умереть дважды? Да запросто! И шоумен поддается искушению. Запретный плод сладок, даже очень. Ничего его тут не остановит: он заперт с ним навеки, пока не скончается. А до кончины еще далеко. Молоко плачет. Горько и громко. Вероятно, слышно даже за пределами этой комнаты, но никто не придет. Они все забыли про то, что даже самые мерзкие твари имеют эмоции. Он поднимает свои заплаканные глаза и встречается взглядом с блондином. Но вместо грусти видит радость. Улыбку, такую нежную и резкую, словно безумный вихрь. Зрачки сияют, точно узрели великолепнейшую картину на свете. Ваниль приближается, обдавая дыханием, а затем слизывает с холодных щек горячие слезы. Медленно, бросая вызов терпению, растягивая этот момент на бесконечность. Шэдоу желает оттолкнуть, бранить его так сильно, как сможет, кричать до хрипа; разорвать глотку, но продолжать орать ругательства. Но лишь застывает в немом шоке, аффекте от таких прикосновений. Неестественных, странных и порой пугающих. Маленькие жемчужинки продолжают вываливаться, а чужие действия уже не такие непривычные. Обнимает в ответ такое желанное тело и старается просто не думать. Выкинуть из черепной коробки все мысли, словно ненужный мусор. Пьюру нравится. То, что он делает, заставляет содрогаться тушку под ним, ворочаться от неудобств, но так и оставаться в том же положении. Ему нравятся эти гетерохромные глаза, особенно с таким отчаянным выражением. Нравятся соленые дорожки слез, его непослушные локоны. Тот теребит его макушку и продолжает, медленно снимая слои одеяний, но не раздевая полностью, будто оставляя хоть что-то личное. Хотя что может быть личного, если они делят одну душу на двоих? Верно, ничего. Рубашка мирно покоится на полу вместе с недавно выброшенным темным плащом. Соприкасания становятся такими жаркими, что просто плавишься под ними. А губы сливаются во что-то единое, языки сплетаются, как в танце пламени, вызывая приглушенные мычания. Они трогают друг-друга, изучают с таким же интересом, с каким бы познавали мир. Голодны до судорог в мышцах и непоколебимы даже своей враждой. Двое оставляют укусы, из которых сочится алая жидкость; синеватые засосы красуются на шее, как бы предупреждая о занятости. Целитель шепчет неясные благодарности, комплименты или ласковые слова над ухом, опаляя теплым воздухом. Но те лишь пролетают мимо, не удостоившись внимания. Тень шипит на то, что его перевернули, и оглядывается, смотря волчьим взглядом. Он горюет от досады и того, что обыкновенная сценка заканчивается вот так. Совсем не то, чего он заслуживает, но именно то, чего он хочет. Того хватают за бедра, задевая интимные места. Штанов уже давно нет, как и нижнего белья. Становится жутко стыдно, но стыдно должно было быть тогда, когда он причинял вред окружающим. А сейчас стоило успокоиться. По телу прошлась волна боли от стимуляции его заднего прохода, но она быстро заменяется приятными ощущениями. А Чистейший не торопится, как и всегда, в своей манере. Дотрагивается так мирно, с заботой, что невольно вспоминаешь, каким он был до. Добродетельным, радушным и чудесным. Признаться, Шэдоу даже немного скучает по старому Ванилле. Страсть. Это все, что их окружает, и ничего больше. Самый пик удовлетворения приходит, когда половой орган вводится в него. Непривычно и колко. Затем следуют долгожданное забвение и приглушенные стоны. Кряхтения и хрипы, разносящиеся по залу, но слышные только им. Блондин лишь набирает темп; очи полуприкрыты, сам он все еще нависает сверху. Синеволосый выгибается, как мартовская кошка, и сдавленно бурчит невесть что. Дыхание сбивается. Кажется, что скоро настанет кульминационный момент их соития. Такого греховного, необычного и необходимого. И он все же настает. Оглянуться и не успеешь, как такие мелодичные моменты закончатся также быстро, как начались. Усталость разливается по телу, и глаза закатываются от удовольствия. Молоко запомнит этот день. Тело плюхается рядом, продолжая обнимать. Остается так близко, но так далеко от него. Ненавидит и любит одновременно. Спектакль окончен.

***