Ни за что не скажу тебе «прощай»

      Фаенон всегда по своей сути был оптимистом. Несмотря на всё, что происходило в его жизни, он надеялся на лучшее: что он разгадает тайну личности в чёрном одеянии, которая принесла множество страданий ему самому, его семье, его людям; что война окончится их победой и наступит долгожданный мир, без противостояния богам, чёрному течению и другим бедам.       Но также он верил, что, вопреки всему, они с Мидеем всегда будут вместе, что бы ни случилось. Только судьба устроила их жизни иначе.       Конечно, Фаенон понимал, для чего Мидей это сделал, почему ушёл из Охемы, почему ушёл от него, но протестовать не стал — молча смирился с тем, что теперь Мидеймос — полубог, оборвавший свою тысячелетнюю династию правителей и обязанный исполнить свой долг. Не столько из-за возложенных на него ожиданий других людей и ответственности за судьбу своего народа, сколько ради себя самого — он просто не мог поступить по-другому. Поэтому Фаенон не сопротивлялся — он никогда не противился всему, что касалось Мидея, ведь, зная его характер, переубедить его в чём-либо было просто невозможно.       Так, он принял и свои возникшие чувства, и ответное тепло со стороны Мидея. И, возможно, для других людей Мидей не казался таким чутким и чувственным, может, даже поначалу он не был таким и для Фаенона. Тот воспринимался как человек, принц, который был холоден и довольно равнодушен, отстранён от всего, что находилось вокруг него — наверное, даже можно было сказать, что Мидеймос не был знаком с понятием любви: в кремносском языке его даже не существовало. Всё, что было знакомо ему с детства — это раздор, жестокость, война и месть.       Но вскоре Фаенон убедился в том, что все представления о Мидее в обществе ошибочны. Когда, сблизившись, в привычных издёвках с его стороны сквозило беспокойство и волнение. Когда Фаенон просыпался от кошмаров, в которых он терял себя самого после трагедии в Элизии Эйдесе и сходил с ума. Эти сны уже были обыденностью, с которой смириться не получалось. Но раньше ему приходилось справляться с ними самостоятельно. Однако Мидей, ставший для него чем-то большим, чем просто друг и соратник — может, даже ближе, чем возлюбленный, — пробуждался от тяжёлого быстрого дыхания рядом с собой и молча, не говоря ни слова, прижимал Фаенона к себе, перебирал серебристые пряди волос пальцами, дотрагивался губами его лба, и от нежности прикосновений становилось спокойнее, лёгкая дрожь утихала, а сбивчивое дыхание выравнивалось. И бороться со своими кошмарами как во сне, так и наяву было легче, когда Фаенон был не один.       Это оказалось их обоюдной мыслью. Мидей хорошо скрывал это от других, но он всегда терзался сомнениями из-за того, что на его плечах лежит ответственность за его народ, и ему нужно было сделать тяжёлый выбор, размышления о котором медленно подводили его к эшафоту. Несмотря на это, Фаенон заметил колебания во внешне уверенном человеке: в едва слышимых вибрациях голоса, еле приметных деталях мимики. Поэтому, когда становилось совсем невыносимо из-за собственной нерешительности, не свойственной по всем стереотипам народу Кремноса, Мидей подходил со спины к Фаенону, утыкался носом в его макушку, вдыхая приятный запах, спускался к шее, прикрыв глаза, и обнимал за талию, немного расслабляясь. В этом жесте было что-то особенно трепетное и интимное. Фаенон, чуть наклоняя голову, накрывал чужие ладони своими. В этих касаниях читалось такое простое «я тебе доверяю», и только от этой мысли становилось теплее. Народ Кремноса знал принца Мидеймоса, Фаенон же видел рядом с собой Мидея: позволявшего себе быть немного неуверенным, чуть робким и сентиментальным. Мидей доверял ему, открывался совсем с другой стороны — с той, которую не видел больше никто. Это чувство казалось таким хрупким, а Мидей в такие моменты — особенно уязвимым, в сравнение с их обычными безобидными перепалками и спаррингами, что Фаенон старался быть осторожнее, давал ему быть собой и чуть менее отягощённым сложным прошлым, трудным настоящим и неизвестным будущим, которое пугало их обоих.       Мидей говорил, что в кремносском языке нет такого слова, как «страх», однако, вопреки всему, он испытывал его. И, может, его народ был бы разочарован, разгневан из-за этого чуждого для него чувства, но Фаенон считал иначе: страх делал Мидея живым. И за это он ценил его ещё сильнее.       Привязался так крепко, что даже не думал о том, что однажды им придётся расстаться. Понимал, что это может случиться рано или поздно, но оттягивал размышления об этом до последнего, предпочитая растворяться в каждом моменте, проведённом вместе: будь то это тренировочный поединок, шуточное состязание или тёплые объятия и обжигающие кожу поцелуи.       Фаенону хотелось сказать слишком много, но это было ничто в борьбе с целой вечностью, которая разлучила их. Хотелось верить, что это расставание — не навсегда, и, рано или поздно, они воссоединятся вновь. Возможно, именно поэтому осталось так много невысказанных эмоций и чувств: он не ставил точку в их отношениях, уже находясь в ожидании встречи, даже если она произойдёт не скоро. Продолжал сохранять оптимизм, как делал это всю свою жизнь в борьбе с собственными демонами.       Но в голове раз за разом проносилось: «Если будет возможность, заходи в мою библиотеку в следующей жизни». И эти слова говорили лишь об одном: Мидей прощался навсегда. Может, он тоже представлял, что война когда-нибудь закончится, и они встретятся, даже если и станут абсолютно другими людьми. Однако тот мыслил более реалистически, оказался предусмотрительнее, решив, что лучше высказать всё в последний раз, когда ещё была такая возможность, ведь её может больше не представиться.       «Смотри вперёд. Переступи прошлое, не позволяй пустоте и горечи затмить все остальные оттенки жизни».       Фаенон продолжал жить, следовал своей цели, выполнял свой долг, не отклоняясь от него, согласно совету родного ему человека. Он делал всё, что от него требовалось и было в его силах, ведь это было правильным, важным для него всегда, помогало иным путём утолить жажду мести, кипевшую в нем уже много лет.       Но забыть Мидея он не мог. Иногда касался пальцами своих губ, едва дотрагивался до кожи в тех местах, где Мидей оставлял свои поцелуи; обнимал себя по ночам, когда его снова мучили кошмары, в попытке возместить родное тепло другого тела. Ожидал, наблюдая с балкона за бурлящей в Охеме жизнью, что вот-вот сильные руки прижмут его к себе, а шею опалит горячее дыхание…       …но встречался лишь с собственным одиночеством и бесконечными воспоминаниями о человеке, которого теперь нет рядом.       Многочисленные битвы и мысль о пророчестве отвлекали его от того, что он скучал. Фаенон держался за осколки проведённых вместе моментов, цеплялся за сохранившиеся в памяти черты лица, за ровный, нежный голос, с которым Мидей произносил слова любви и прощальное напутствие, и лишь благодаря этому продолжал жить дальше, как бы ни было тяжело. Не терял самого себя, как происходило в его кошмарах, из-за таящегося внутри желания мести, в надежде на то, что когда-нибудь жестокая судьба смилостивится и вновь переплетёт их пути.       Фаенон был готов ждать, даже если это затянется на долгие годы.       Ради Мидея, желания коснуться и увидеть его вновь он был готов объявить войну целой вечности.