Fragments of us

Хёнджин смотрел на нетронутую тарелку с рисом перед собой, его палочки крутились в его руке. Слабый гул холодильника наполнил тишину в кухне, часы на стене тикали громче с каждой секундой. Через стол его мать наблюдала за ним, её брови хмурились от беспокойства. —Ты едва прикоснулся к своей еде, Хён, — мягко сказала она, её голос был осторожен, как будто слишком громкий разговор мог сломать его. —Я не голоден, — ответил Хёнджин ровным голосом и положил палочки. Он откинулся назад на стуле, его глаза были прикованы к столу, куда угодно, но не на неё. —Ты часто это говоришь в последнее время, — вмешался его отец, сидящий в начале стола, скрестив руки. Его голос не был резким, но в нём было беспокойство, которое Хёнджин не хотел слышать. —Ты похудел, сынок. —Я в порядке, — пробормотал Хёнджин, толкнув тарелку прочь. —Ты не в порядке, — сказала его мать, наклонившись к нему. —Твои оценки скатились, ты едва выходишь из своей комнаты, и теперь ты даже не будешь есть. — её голос слегка дрогнул, и Хёнджин почувствовал себя виноватым. —Я сказал, что я в порядке, — огрызнулся он, его голос прозвучал громче, чем он хотел. Слова висели в воздухе, резкие и горькие, и его мать вздрогнула, будто он ударил её. Его отец тяжело вздохнул, мягко отпуская палочки для еды. —Слушай, мы не пытаемся навязываться. Мы просто… мы беспокоимся, Хён. Поговори с нами.  —Не о чем говорить, — сказал Хёнджин, резко встав. Его стул проскрипел об пол, когда он схватил свою сумку и перекинул её через плечо. —У меня есть домашнее задание. —Хёнджин- —Я в порядке, — повторил он, перебив свою мать. Теперь его голос был более тихим, но он дрожал. Он не ждал ответа и вышел из комнаты, его шаги были быстрыми и неровными. В святилище своей спальни Хёнджин закрыл дверь и прислонился к ней, его дыхание было неровным. Чувство вины было узлом в животе, скручиваясь и сжимаясь с каждой секундой. Он не хотел на них кричать. Он не хотел, чтобы они волновались. Но что он, блять, должен был сказать? Что их идеальный сын разваливается на части? Что каждый день ощущался как блядский кошмар, от которого он не мог проснуться? Что он предпочёл бы резать себя, чем почувствовать пустоту, съедающую его заживо? Он упал на пол, прислонив голову к двери, когда закрыл глаза. Его руки болели, свежие порезы, спрятанные под рукавами, горели, как клеймо. Он прижал руку к ним, боль приводила его в себя, напоминая, что он всё ещё жив. На следующее утро мать остановила его у двери, когда он уходил в школу. —Хён, — сказала она, её голос был мягкий, но твёрдый. Он замер, его рука была на дверной ручке. —Мы можем поговорить? —Я опоздаю, — сказал он, не поворачиваясь лицом к ней. —Это займёт всего минуту, — настаивала она. —Пожалуйста. Хёнджин вздохнул, его хватка на ручке ослабилась. Медленно, он повернулся к ней лицом, оно было пустым и нечитаемым. —Что? Она колебалась, её руки нервно сжимались. —Я просто… Я чувствую, что теряю тебя, Хён. Ты больше не разговариваешь с нами. Ты даже не смотришь на нас, — её голос дрогнул, и она сделала неровный вдох. —Я знаю, что тебе было нелегко, но… —Я в порядке, — прервал Хёнджин, его голос пронзил её. —Нет, это не так! — сказала она, её голос стал выше. —Ты не в порядке, Хён. Мы можем это увидеть. Ты не ешь, не спишь, больше не улыбаешься. Пожалуйста, просто скажи мне, что не так. Позволь мне помочь тебе. —Ты не можешь мне помочь! — он огрызнулся, его голос разбился. Его мать вздрогнула, её глаза были широко открыты от боли, и Хёнджин почувствовал, как эта знакомая боль вины пронзила его снова. Он тяжело сглотнул и отступил назад. —Прости, — тихо сказал он, его голос был едва выше шёпота. —Но я в порядке. Я просто… Мне нужно идти. Прежде чем она успела сказать что-то ещё, он открыл дверь и вышел на улицу, прохладный утренний воздух ударил по лицу. В школе его ждали шёпоты и взгляды, их вес давил на него, как валун. Он держал голову опущенной, его длинные волосы защищали его лицо, когда он направился в художественную комнату. Это было единственное убежище, единственное место, где он мог на некоторое время исчезнуть, потерять себя в мазках краской и линиях карандаша. Но даже его рисунки изменились. Цвета были теперь намного темнее—глубокие красные и черные, оттенки отчаяния и гнева. Его эскизы были неровными и хаотичными, полными теней и искривлённых фигур, которые, казались, когтями по краям бумаги Он взял карандаш, его рука дрожала, когда он начал рисовать. Фигура появилась на странице, сгорбленная и прикованная, ее лицо было скрыто клубком шипов. В углу он написал одно слово: «В ловушке.» В ту ночь Хёнджин сидел за своим столом и смотрел на пустую страницу в своём скетчбуке. Голоса его родителей было слышно из гостиной, но он не мог разобрать  слова. Он взял ручку и начал писать, слова вылились на страницу, как кровь из раны: Universe, if you can hear me, Kill me. I'm suffocating in this loneliness, Choking on my own breath. I can't do this shit anymore, The void is too vast. I can only cut and bleed so much, At this point, I just want death. Когда он закончил, он долго смотрел на стих, его грудь тяжелела, а руки дрожали. Он закрыл тетрадь, отложил её в сторону и откинулся назад на стуле, смотря в потолок. В тишине своей комнаты, с тьмой, давящей вокруг него, Хёнджин чувствовал, что он тонет—всё глубже и глубже в пустоту, из которой он не мог сбежать. И никто не смог его спасти.