Прекрасное чувство

Вова много раз слышал про это. Про то, как это хорошо, здорово, просто прекрасно. Вове смешно. "Охренительно" - думает, пока курит, прислонившись к стене сторожки, глядя на пацанов, столпившихся в коробке. Кащей демонстрирует ему свой профиль, метрах в пятидесяти. Смакует самокрутку, будто это самая сладкая ириска "Золотой ключик". "Господи, как же это смешно, "- думает. "Оборжаться и сальтануть с крыши." Ему непонятно, что может быть хорошего в том, что ему крутит кишки от одного факта присутствия рядом. Мерзко, отвратительно, как горячий спазм аппендицитной рези, просто от того, что он в поле зрения. От того, что он может заметить, подойти, заговорить. Противно от одной мысли. Мысли, что же тогда со мной будет. Еще хуже от другого осознания. Склизко копошится на задворках сознания, напоминает, почему Кащей - не самое уродское существо в жизни Вовы. Потому что есть ещё сам Вова. Бросает окурок в сугроб. Кащей переступает с ноги на ногу, топча грязный февральский снег. Смотрит на толкотню, переговаривается о чем-то с Рукой. Как бы глубоко не заталкивал и не прятал эту крысу, но мысль звучит в голове отчетливо, болезненно, воспалённо- "почему не замечает? Не походит, не говорит?". Зудит, хочется вымыть башку изнутри с хлоркой, чтобы избавиться от этого зуда. Но он хочет. Внимания, взгляда, слова. "Да от кого, блять?!" Трет руками лицо, снимает шапку. Мороз колет уши. Зашибись, может он схватит менингит. В тренерской каморке густой прокуренный воздух. Диван продавлен, руки онемели от количества водки. Любовь дарит свободу, так говорят? Нет ничего страшнее той тюрьмы, из которой ты можешь выйти, но сам выбираешь остаться. Суворов сам себя загнал в клетку. Серые стены, бледный свет, никакой жизни, никакой воли. Стальные прутья - хитрый взгляд из-под причудливо закрученных ресниц. Боже мой, как неприятно на него смотреть. Как ужасно и мерзко, что он смотрит именно на тебя. Хочется выть, когда взгляд отводит. Зачем, зачем? "Плохо. Очень плохо." - от водки мысли путаются. Очень плохо, что ему так нравится эта рубашка. Широкая грудь, ровные плечи, сильные руки. Черная ткань обнимает во всех интересных местах. Там, где она заканчивается, рукав обнажает половину руки мужчины, молочное запястье, обманчиво нежное на вид. И это очень плохо. Его не должно так вштыривать. Кащей тянется к колоде на столе, подается грудью вперёд к своим коленям, табачный дым и одеколон смешиваются и ударяют в нос. "Плохо." - кажется, сейчас на каменной, притворно расслабленной адидасовской роже можно было прочитать каждую жуткую подробность его секрета. По крайней мере он точно мог бы. Когда-то мачеха говорила, что это любовь придает ей сил. Из-за того как она нас с папой любит, мол, бежит с утра пораньше на работу, а потом за Мараткой в садик, в магазин и домой, щи-борщи варить, как ошпаренная. Интересно, какого это. Вова никогда не чувствовал себя таким слабым. Даже во время обмороков после неудачно прилетевшей двоечки ему было легче и бодрее, чем с ним сейчас. Слабость мертвой хваткой сцепила кишки, легкие, сердце. Кащей всего лишь прикурить подошёл. Окликнул на выходе из дворовой арки, в груди что-то упало. Все силы в теле куда-то резко ушли. Светлые пальцы держали адидасовы ладони, укрывающие в колыбели зажженую спичку. Его лицо было слишком близко, взгляд слишком сосредоточен на огоньке, пальцы слишком жгли кожу. Хотелось дернуться, чтобы он убрал руки. Когда он благодарственно кивнул и развернулся, захотелось заорать, чтобы вернул. Обмякли колени и упали в сугроб спички. Какая тоска, какая убогость, мерзость. Беспомощный, ни рта раскрыть, ни глаз отвести. Не шелохнуться. Любовь это красиво, возвышенное чувство прекрасного, которое находишь в другом человеке. Видимо так, раз пишут в книжках, поют в песнях. В углублении под лестницей в ДК, во время дискотеки, Вова думает, что его сейчас вырвет. Насколько неприятно он лапает свою очередную Ирку-Дашку-Юльку. Как можно таким искаженным, неправильным образом кого-то касаться? Вспоминать тошно, мутит, кружит голову от невообразимого отвращения и бесит. Закрывает глаза, раздраженно вдыхает полную грудь чтобы успокоиться. Не получается. Как бы ощущались касания этих гадких лап на Вове? От этих мыслей не должно быть так ужасно. Ужасно стыдно. Не слышал шагов. Открывает глаза, дергается на звук справа. Старается сдержать лицо. -Привет - настороженно. -Адидас, ты че, куда ушел? -сипло, пьяно. Кашей жмется плечом, закидывает руку на спину. Тошнота усиливается. Хочется отбрыкаться, уйти. Он заглядывает в лицо подошедшему. Ничего уродливее в жизни не видел, думает. От Кащея валит жар, как от печки, глаза шальные, лицо смешливое. Весь взмокший, кудри прилипли ко лбу, щеки горят. Перегаром пахнет, потом от танцев, извечным своим вонючим парфюмом. Немного лаком для волос. Веселится, сука, со своей Настькой. -Да ниче, покурить отошел, как Светка? -Вова орет, проходящих мимо девок перекрикивает. -А, эт Машка. Да ниче. А твоя где? -А нет у меня Машки - в глаза смотрит опасливо. Дурная была идея. Почему-то захотелось откровенничать. Испортить праздник жизни? -А от чего же так, Владим Кирилч? -моргает медленно. Ждет. -А мне такие не нравятся, - решает дерзить, выпрямляет спину. Смотрит прямо, смело. Так надо смотреть, когда ждешь первый удар, а Вова даже бухой прекрасно осознавал, когда возможна драка. Улица оставляет полезные рефлексы. Кащей вопреки ожиданиям не замахивается, но проникается, взгляд веселый трогает понимание. Наклоняется близко к лицу. Дыхание омывает щеку. В глазах болотная зелень, мшистая, обманчивая, лукавая. Не красивый. Не приятный. "Нет, нет, нет, пожалуйста!"- бьется в висках паническая просьба. "Не наклоняйся ближе, не проводи рукой по спине мягко, не смотри на меня так блять." Наклоняется, проводит, смотрит. Это кошмар. Это страшный ночной кошмар, хватающий за горло ледяным ужасом даже наяву, спустя недели после пробуждения. "Какой же ты уродливый, Никита". -Я понял, Вов, -голосом тихим, незнакомым, таким странным, почти бархатистым - тебе такие замухрышки не по масти. Хм, -усмехается, опускает голову, туфли что ли изучает там, сука -куда им такая красота, да? - возвращает взгляд в глаза напротив, выпытывающе-сосредоточенный, впечатывается им прямо в мозг,- Тебе любая баба позавидует. Адидаса можно кидать на дно морское вместо якоря, или чинить им железнодорожный мост. Ноги застыли сталью, плечи сжались камнем, лицо замерло маской. Он не пошевелится даже если его поставить на заснеженной площади рядом с Лениным. Будет стоять себе, да, мол, никому неизвестный усатый младший брат вождя. Кащей отстраняется, Вова с остервенением останавливает себя от разочарованно удивленного вздоха. Сжимает зубы до скрежета. Старший достает из пиджака пачку, поправляет свою ебаную рубашку, предлагает закурить. Адидас не может соображать, поэтому молча закуривает. Слава Богу, в этот раз у Кащея не закончились спички. Зачем-то хочется спросить, и прежде чем подумать, Вова заплетающимся языком выпаливает: -А че ты с Машкой то обжимаешься? - и хочется с размаху ушибить башку об стену. -Кто такая Машка? - абсолютно искренний непонимающий взгляд. Любить легко и просто, как дышать. Так должно быть. Но каждый вдох напоминает о ненависти к себе, к Никите, к этому городу. Кажется, от этого не избавиться. Липким густым мазутом он залит по горло, грязные руки и вязкие пятна на всем, куда не посмотрит. Они сидят на ринге. Кащей дышит глубоко, старается скорее успокоиться, придать себе уравновешенный вид. Вова жадно глотает воздух, силится прогнать наваждение. Ему почудилось во время боя, будто Кащей специально ничего не делал мучительно краткие десять секунд, когда он навалился сверху и прижал к полу кащеевы кисти. Показалось, будто он ждал чего-то. И ждал так, будто не мог дождаться. Тогда Вова выпустил кисти и в секунду оказался на животе. Кащей выиграл. Дышать невозможно. Соперник уже успел прийти в себя, отряхнуть свои серые треники, подняться. Воздух густыми комками встает в горле, отказывается заходить в лёгкие, начинает колоть в грудине. Кащей подходит, смотрит сверху вниз, протягивает руку. Боль в груди усиливается, от нехватки кислорода начинает сдавливать виски, Вова судорожно пытается раскрыть свои слипшиеся бронхи и альвеолы. Эта задрипанная алкоголичка на голое тело. Округлые мышцы плеч, ключицы, бицепс, торс, объятый со всех сторон тонкой застиранной тканью. Можно сосчитать ребра, можно легко отследить всю растительность на теле через эту полупрозрачную пошлую вуаль. Голова начинает кружиться. "Почему так, сука, сложно?" - риторический, внутренний, пока Суворов подает руку, стараясь не выдать тремор. Вид у него, наверное, тоже дикий, Марат всегда говорит: "мигалки горят как у кота, ты че, махался?". Прикосновение делает хуже. И глазам и легким. Начинает темнеть в глазах. От мысли как легко, как просто, как близко. И невозможно, абсолютно недопустимо. Будто услышав его гнусные тайные метания, Никита проговаривает вкрадчиво, с угрозой: -Жаным, ты себя в руках держи получше - шмыгает носом резко, взгляд дергает то в глаза то на чужие губы. -Это ..?- не успевает выдавить из себя вопрос лишённый воздуха Адидас. -Это значит: кто-то один должен уметь себя контролировать. А я, как ты знаешь, свои тормоза проебал по малолетке. Хожу вот теперь, -отводит осоловелый взгляд на вовину шею, облизывает бегло нижнюю губу- маюсь. Поток воздуха врывается в грудь Вовы с ужасающей силой. Он на секунду зажмуривается, приводит вестибулярный в норму, а когда открывает глаза, видит как Кащей уже переступает канаты. "Пошёл ты нахуй, Кащей".