Меняю свой секрет на твой

Он никогда раньше не замечал, как сильно под Новый год в городе пахнет яблоками и свежими ветрами. *** Оказывается, уйти и вернуться физически — очень просто. Для этого и нужно только сложить в сумку самое необходимое, выбрать меч покрепче и сделать шаг — за или внутрь городских ворот. Вернуться душой оказывается многим сложнее, особенно теперь, изменившись так сильно, что даже собственное отражение в зеркале, кажется, принадлежит уже совсем другому... существу. Те же улицы и те же люди, пусть и с налетом легких морщинок, отросшими бородами или заплетенными в косы волосами. То же жаркое солнце и круглобокая луна, что чертит ровную белую дорогу, словно изо льда, от берега до берега, сквозь все Сидровое озеро. Каменный лев над главными воротами все так же скалит зубастую пасть. Позади собора, на кладбище, даже зимой цветут лилии и порхают голубые элементальные бабочки. Новые инстинкты шепчут: мир можно воспринимать абсолютно по-разному. Не с философской точки зрения, намного проще: глазами, запахами или звуками, что теперь налипают на Дилюка, лезут под руку любопытными городскими собаками, забиваются в ноздри, перегружают восприятие до головной боли. Приходится привыкать долгими неделями, отсиживаться в баре или бродить по улицам только ночами, когда город, устало вздохнув, прерывается на беспокойный, короткий сон, чтобы с первыми же лучами солнца вновь ожить, вскинув голову с подушки, и с шумом начать новый день. Кинза, базилик, розмарин, земля с овощей и налет сладости с фруктов — так пахнет лавка Бланш. Сдоба и сочная, идеально пропеченная в яблоках и меде курица — Сара за стойкой приветливо машет рукой, но Дилюк уже привычно проходит мимо. Масло и жир от натертых дочиста рыцарских доспехов, мука с мельниц, воск из свечей, рыбный душок с причала, вино и солод из баров, сонм цветочного флера из лавки Флоры. Озоном и чернилами пахнет библиотека, квашеной капустой — столовые, зерна кофе — кабинет Джинн, Кейя... Так или иначе, ассоциации распускаются в памяти, помогая узнавать для себя заново места, людей и события, разгадывать, подмечая то, что обычно остается за гранью чужого внимания. Кейя пахнет по-разному. Кровью и морозом, травами и пирогами, вином, сталью доспехов, косметическими отдушками, мукой и воском, потом, порошком, рыбой и цветами, озоном и кофе вперемешку с капустой, лечебными зельями, порохом и пылью дорог, сыростью подвалов, чердачными сквозняками, застарело — лошадьми, совсем свежо — горьким липовым чаем, но под всем этим, там, ближе к коже, сквозь легкий, укрывающий тонкой пленкой запах бездны, он пахнет чем-то еще, помимо всех прочих запахов города, намертво въевшихся в него вместе с привычками, долгом и заботами. Это что-то неуловимо родное, важное, трепетное, будто дыхание крови в венах на шее и запястьях, но разгадать запах не удается, и Дилюк не может не думать об этом днями напролет. Скучая на официальных балах и разбирая ряды пыльных бутылок и бочек в погребах винокурни, прочесывая окрестности города и настигая зло, снова и снова, он думает только об этом и о том, как выправить шаткое перемирие между ними и превратить его в нечто большее. Нужно ли им это? Особенно теперь? Еще нужнее — разгадать. Как же описать этот запах? Так река за последней грядой виноградных лоз скользит под руками холодными склизскими жабьими спинами, так Аделинда зовет на дневной сон, взбивая пуховые подушки, балка в погребе вечно бьёт по лбу, стоит Кейе посмотреть на него так и улыбнуться, у Дилюка сердце заходится в волнительном трепете, сгибая, ломая ребра и волю. За улыбку тонкими губами — хоть на сожжение, любые богатства и сокровища к ногам, все тайны, всю милость, всего себя — так было в юности. Теперь Дилюка осталось многим меньше, и таким подношениям будет рад не каждый. Но ему все равно хочется попытаться. Ему нужно. Он жаждет этого. Кейя — в изменчивых тенях бара, громко звучит приказами рыцарей, передаваемых друг другу при пересменке, витая подпись на документах винокурни, в сплетении звуков имени — четкая уверенность и уважение, злость, зависть, неприкрытое обожание. Диии-люю-к — так ветер гладит сонный камыш на берегах озер, расчесывая волнами, так вода холодит натертые ходьбой ступни, так Кейя выдыхает ему в ухо, когда Дилюк уносит его на себе из бара или после с трудом выигранного боя. Привычный набор звуков, но так, так его имя звучит по-новому, завораживающе-пленительно, откровенно и удивительно, хочется, чтобы Кейя звал его снова и снова, никогда не останавливаясь. После возвращения все так перепуталось. Но звуки, как и запахи, становятся для него открытием — своего сердца, своих привязанностей и предпочтений. Это помогает придушить грызущий глотку голод, перестать метаться из стороны в сторону и наконец понять, что действительно важно. Как использовать нового себя во благо, принося только поправимый урон. Звуками — тихим хрустом веток под чужими ногами, и запахами — обагренная каплями слишком знакомой крови одежда помогает найти прячущуюся в ущельях группу контрабандистов и доставить в тюрьму Ордо Фавониуса ровно за неделю до основных праздников. В детстве, когда они только встретились в огромном холле винокурни и впервые взглянули друг на друга, Кейя снова открыл для Дилюка мир вокруг, потому что нигде не был и ничего не знал. Он впервые чихал от черного молотого перца и удивленно морщился, съев лимон, ломал от незнания тонкие лепестки цветов в ладонях и вздрагивал от шума ветра. Звуки, запахи, мелькающий на краю сознания и взгляда синий образ. Город пропитан Кейей в ответ, прошит и окутан, словно подарочной лентой, и если метафоры могли бы что-то значить, сердце уже давно сошло бы с ума от волнительного предвкушения. Все это связано. И означает нечто очень важное. Разгадать самостоятельно не выходит, и поэтому... Здесь, сейчас, когда старый год, за который его жизнь вновь перевернулась с ног на голову, истратил себя до последнего дня, наконец заканчивается, умирая, а на востоке совсем скоро заалеет восход новых дней, чистых, свежих календарных страниц, Дилюк наконец решается принять окончательное решение. На этот раз не в одиночку. Потому что так он уже пробовал. И получилось, признаться честно, прескверно. *** Знакомый до каждой черепицы в кладке козырек крыши над кабинетом капитана кавалерии скрывает высокой стеной от любопытных глаз. Дилюк дожидается глубокой ночи. Из окна продолжает литься теплый свет, становясь все ярче и ярче на фоне тьмы. Улицы наполнены празднующими — люди поют и веселятся, запускают фейерверки из Ли Юэ в черное высокое небо и радуются мимолетному мягкому снегу, который ветра приносят с Хребта. Уже утром он растает, но сейчас весь город стоит, словно присыпанный белым, чистым пеплом, налетевшим от горящих ритуальных трав и вишневых поленьев. Кейи нет на празднике — он там, всего на пол-этажа ниже, сидит в своем кабинете и упрямо трудится даже в новогоднюю ночь. Тихо спрыгнув на балкон и отворив окно вовнутрь, Дилюк сразу же ощущает на себе пристальный, усталый взгляд. Проскользнув вперед, закрывая позади себя хитрый оконный механизм, который сам в свое время заказывал из Фонтейна, он замирает у шторы и роняет первые крошки грядущего разговора: — Заметил? Кейя в ответ хмыкает, откидываясь на спинку своего кресла, трет лицо ладонями и пожимает плечами — слегка встрепанный, с вскрытой, но полной бутылкой вина, стоящей на столе и полусъеденной тарелкой закусок, он воплощает собой призрак замученного работой бедняги, умершего где-то на складе оружия и никогда не обретшего истинный покой. — Крыша уже не такая крепкая, как раньше. Начинает сыпать труху прямо на бумаги, если по ней кто-то нерешительно топчется, — он кивком указывает на свободный стул перед своим столом, но Дилюк хочет не этого, поэтому упрямо идет в сторону продавленного дивана, присаживаясь и зовя взглядом присоединиться к себе. — Нужно залатать. Все это — шуршащая пестрая упаковка расшаркиваний перед основной беседой, и будь это кто-то другой, кто угодно, кроме Кейи, Дилюк бы не обратил даже внимания на то, о чем они говорят. Но это Кейя. Дилюк уже пытается припомнить, как устроены балки на крыше, сильно ли давят на потайной лаз, которым, он уверен, Кейя пользуется так же часто, как и он сам в свое время, и получится ли найти в праздники мастера, который не разболтает все секреты капитанского кабинета после выполненной работы. Возможно, думает он, стоит позвать кого-то с границ Ли Юэ? Идеально выйдет, если человек будет плохо разговаривать на мондштадском. Кейя, разгадав чужую задумчивость, тут же громко фыркает, махнув рукой. Улыбается уже мягче, заправляет длинную прядь челки за ухо. Между ними всего несколько метров, и свет зажженного камина падает именно на его чистое, красивое лицо. Обостренное зрение вдруг помогает Дилюку догадаться, что тени под чужим глазом отнюдь не натуральные. — Я шучу, Дилюк. Это же ты. Преподнести мне такой подарок и не явиться следом? Слишком просто. Дилюку действительно многим стоило сдерживать свои порывы и дотащить всех контрабандистов до ордена в целости и сохранности. Крови Кейи на их одеждах было всего на пару капель. Но они были. Больше ничего не имело значения. — Долго еще тебе работать? — чувствуя, как клыки болезненно ноют и чешутся, просясь наружу из мякоти десны, Дилюк шумно втягивает густой, душный запах, стоящий в кабинете, и прикрывает глаза. Совсем скоро он расскажет. Но пока не стоит настораживать собеседника изменившимся зрачком. Это, впрочем, помогает не особо сильно: здесь, в закрытом помещении, тот самый пленительный запах ощущается особенно ярко. Так сильно, что приходится впиться заострившимися когтями себе же в колени. Кейя, словно не замечая его смятения, продолжает подшучивать: — Ох, ну давай посмотрим... — он демонстративно окидывает взглядом заваленный бумагами стол, подцепляет кусок кровяной колбасы с тарелки закусок — Дилюк сглатывает крупно и гулко, нет даже шанса, что Кейя это не услышит — и лениво отправляет в рот, ловко подцепив языком. — Дела из этой пачки затянутся до конца весны, вот эти отчеты я уже закончил, а здесь у нас… — Кейя кивает на самую огромную стопку, которая, того и гляди, вот-вот должна потерять равновесие и рассыпаться по полу веером исписанных отчетов, — объяснительные о прогулах и опозданиях. Ими я обычно разжигаю камин. Дилюк поджимает губы и угукает — потому что это все, на что он способен прямо сейчас. Видят ветра, он пришел признаваться в том, что теперь играет не по всем правилам. Но вновь позабыл, что пришел к Кейе. И теперь играют им самим, и поглоти его бездна, если он не в восторге от этого. Меланхоличное упадническое настроение как рукой сняло, и все — парой слов, жестов и улыбок. Кейя-Кейя, как всегда, изумительное мастерство. — Все мое внимание принадлежит только тебе, — мед в словах, сладкий тон, довольный прищур синего глаза. Не слышь Дилюк сейчас чужое сбитое, нервное сердцебиение, не поверил бы ни на секунду. Но он слышит. И верит. От этого еще более удивительным кажется то, что Кейя сам поднимается из-за стола и присаживается рядом с ним на диван, скользит бедром о бедро в случайно-специальном прикосновении, теребит и так чересчур распахнутый ворот свободной рубашки. В наступившей тишине слышно только глубокое, шумное дыхание Дилюка и тихий треск углей в камине. Кейя, как и всегда, не может вовремя промолчать: — Ты уже пришел. Волноваться слишком поздно. Дилюк реагирует моментально: хмурится так, что едва не сводит лицо, и переводит свой взгляд на чужое сердце, что отстукивает в груди неровные, слишком быстрые ритмы. Теперь он способен слышать и такие откровения чужого тела. — А сам то! — Дилюк! Должны быть приличия! — Кейя картинно прикрывает левую сторону груди распахнутой ладонью, но затем теряет все остатки серьезности и довольно смеется, откидываясь на спинку дивана. Вдыхает и выдыхает — медленно, спокойно, поворачивает голову в сторону Дилюка, вновь улыбаясь слишком искренне, словно действительно рад его видеть, рад, что он пришел сегодня. Дилюк видит в отражении чужого глаза свои пылающие красные радужки, взволнованно суженный зрачок, но думать может только о том, что сердце вновь бьется в ровном ритме. Кейя успокаивается удивительно быстро: Дилюк слушает напевы крови в его венах, чувствует кожей едва ощутимое тепло, исходящее от тела совсем рядом с собой, и пытается угадать, чем именно закончится их сегодняшний разговор. — Меняю секрет на секрет, — Кейя вынимает из кармана монетку, ловко подбрасывая вверх, и Дилюк едва успевает остановить инстинктивное желание внутри себя броситься вперед, напасть, забрать блеск себе. Над некоторыми инстинктами еще придется поработать. Затем смысл слов наконец заползает в его занятую ватными мыслями черепную коробку, и Дилюк споро кивает, подыскивая подходящие слова, поджимает губу, сам же режется о вылезшие клыки, тяжело вздыхает, слизывая алую кровь, и в итоге решает обойтись без реверансов вовсе, слишком устав пытаться: — Ты уже понял, что со мной что-то не так. Кейя, фыркнув, вдруг оказывается слишком близко. Дилюк не успевает даже вдохнуть, как смуглый прохладный палец вначале стирает горячую каплю крови с подбородка, а затем бесцеремонно надавливает на верхнюю губу, приподнимая. Покорно обнажив клыки, Дилюк следит за чужим пульсом через сокращение ромбовидного зрачка в глазу — обычным людям такое недоступно, но он уже пообвыкся считывать первые искренние эмоции по таким подсказкам. — Не знаю, как это называется, но сделали это со мной в подвалах Снежной. Я пробыл там полгода, попался по дурости. Вначале они хотели выпытать информацию, но когда поняли, что это бесполезно, начали ставить эксперименты. Что-то не прижилось, что-то осталось со мной. Сам не думал, что выдержу. Одни ветра знают, сколько всего теперь во мне намешано. Дотторе очень любит экспериментировать. Не желая терять теплую ласку прикосновения, Дилюк умудряется уместить шесть длинных месяцев, похожих на пытки в бездне, всего в несколько предложений, сказанных спокойным, мерным голосом. Ртом шевелить выходит едва-едва — палец все еще держит верхнюю губу, не собираясь отпускать, и это плавит внутри него что-то, что-то поджигает, а затем замораживает следом. Кейя отвечает даже не кивком — полу-взмахом ресниц, их тайный язык, прижившийся в молодости слишком хорошо. Спрашивает плавно, прохладно, так отец просил перестать зажимать ссадину на колене и показать поближе, чтобы можно было обработать и вылечить: — Что он пытался найти на этот раз? Если бы Дилюк знал. Полубезумные твари, с которыми его держали в клетке слишком долго, не смогли дожить до первого перевоплощения. Есть только обрывки чужих разговоров, пара мятых страниц, подобранных с пола, да недовольство в безумных глазах цвета брусники. Первый срез, второй, третий. Он убил очень многих, но Дотторе всегда было больше, он уходил и возвращался, а еще почти ничего не рассказывал. — Способ жить вечно и не умирать. *** Кейя реагирует не так, как Дилюк предполагал. Новость почти... не трогает его, даже сердце не срывается с устоявшегося ритма, только уголки губ начинают дрожать, а взгляд делается еще мягче. Так он смотрел на него в семнадцать, думая, что Дилюк не понимает. Дернув бровью, Кейя наконец отстраняется, но лишь затем, чтобы сдвинуть повязку со своего глаза. — Мой секрет не нов, но смысл поймешь, наверное, только ты один. Быстрое движение рукой, ловкие пальцы, освобождающие завязку, тихий шорох ткани, соскальзывающей с волос. К морозному серебру добавляется расплавленное золото, тьма склеры, но зрачок все тот же — редчайшие острые ромбы, колются и режут, как и в тот дождливый апрельский день. Дилюк столько думал об этом за четыре прошедших года, но что-то, видимо, все равно смогло ускользнуть от него. — Знакомые цвета, верно? — Кейя указывает на проклятый глаз, слегка склонив голову. — Как у хиличурлов. Дилюк знает. Он срывал тысячи масок, разорял сотни лагерей этих монстров, угрожавших жителям Мондштадта. Ему знакома и эта тайна, Организация посвятила его во многие секреты Тейвата. Но как это связано? — Не понимаю, — он даже плечами пожимает для надежности. — Хорошо, я покажу немного иначе. Кейя поднимается с дивана, доходит до стола, берет салфетку из-под тарелки с закусками, мочит в графине с водой и возвращается обратно, осторожно смывая что-то со скул и вокруг левого глаза. Там, за плотно закрытым окном, продолжают взрываться редкие салюты, кто-то поет песни, воздающие хвалы ветрам, совсем рядом со зданием Ордена, но Дилюк не обращает на это никакого внимания. Теперь, когда Кейя окончательно убирает длинную часть челки с лица и смывает легкий грим, разница с его искусно собранным из сотни масок повседневным образом становится очевидна: — Так ты выглядишь моложе. Намного моложе. Словно Дилюк никуда и не уходил, и капитанский камзол все еще душит узким воротом и раздражающе сковывает плечи. Действительно. Кейя даже не вырос почти с того времени, хотя все вокруг пророчили ему обогнать Дилюка как минимум на полголовы. — Почти на восемнадцать. Только мышц стало больше из-за тренировок. Но я вырос всего на пару сантиметров, хотя отец, тот отец, каким я его помню, был ростом под два метра, — Кейя закатывает глаза, взмахивая рукой, но Дилюк не смотрит — он глядит на чистое, гладкое лицо, спелую кожу, пытаясь понять. Они выросли вместе, это не могло быть притворством, Кейя донашивал все домашние пижамы Дилюка, потому что тот вырастал из них слишком быстро. — Проклятие действует и на меня тоже. Не самая плохая его часть, без гниющей плоти и безумия. Но я родился каенриахцем. И возможно, никогда не умру. Как Кли — Дилюк вдруг вспоминает про Алису и ее сумасшедшие идеи, и про ее дочку — они познакомились, когда волшебница еще была в городе. С того дня Кли выросла лишь немного, да и то, кажется, только в длине эльфийских ушей. Самой же Алисе, по слухам, было точно больше четырех сотен лет. Они росли, меняясь, просто совершенно иначе. Не так, как обычные люди. — Как и я, — Дилюк хмыкает совсем тихо, радость, неуверенная, ломкая, вспыхивает внутри слабым огоньком, но тот быстро крепнет, разгораясь в яркое, счастливое пламя. Кейя смотрит на него, как раньше. Все может получиться. — Видишь? Секрет на секрет. Идеальный равноценный обмен. Если пожелаешь. — Ты предлагаешь серьезно? — Дилюк не хочет сомневаться в искренности предложения, но все равно опускает взгляд на свои руки, затянутые в перчатки. Когти давно продрали плотную ткань на пальцах, но помимо этого, тут и там виднеются подпалины от пиро энергии. А еще его руки в крови — в основном чужой, причина, по которой он всегда выбирает черный цвет в одежде. Впитавшаяся и высохшая, она спит там, среди складок ткани, продолжая напоминать ему о правилах игры. Кейя предлагает ему столь многое. Обмен не сможет быть равноценным, Дилюку никогда не предложить нечто столь же ценное со своей стороны. Вновь разгадав все сомнения Дилюка раньше, чем тот облечет их в звуки, Кейя подхватывает его расслабленные ладони с колен, переплетая пальцы, а затем и вовсе делает немыслимое — наклонившись и хитро прищурив разноцветные глаза, целует затянутые в ткань костяшки. Правую руку, левую, губами прямо по обожженной грязной ткани, покрытой высохшей липкой кровяной коркой. «Я знаю», — говорят его поцелуи, и Дилюку от этого поразительно до головокружения. Чужое сердце стучит все так же ясно и спокойно. Кровь торжественно поет в венах. — Как ты думаешь, то, что все ключевые фигуры той банды вымазались в моей крови, произошло совершенно случайно? — Кейя улыбается лукавым изгибом сумерской сабли, и вместо чужих сердца и крови Дилюк слушает уже свое — оно заполошно стучит в ушах, потеряв всякое смущение, просится на волю, сходит с ума в радостном неверии. Как в старые добрые времена. Дилюк — рвущийся в бой дикий огонь, неукротимая сила, злой рок, от которого невозможно укрыться даже за краем земли. И Кейя — тот, кто выжигает первые искры. Человек, направляющий пламя, выбирающий сторону, в которую зимняя стужа раздует пожары. — Я не могу знать всего наперед, последние годы хорошо показали мне это. Но теперь, особенно теперь, когда мы знаем самые важные секреты друг друга, у нас есть все время этого мира, чтобы попробовать. Слова вновь превращаются в мишуру — сладкую, яркую, счастливую, дай Кейе волю — и он проговорит до следующего заката. Это уже неважно, но Кейя говорит, и Дилюк отвечает: — Я очень этого хочу. Их бросает в объятья друг друга — и Дилюк впервые не думает об инстинктах, клыках, когтях, не считает стук сердца, не принюхивается к запахам, потому что это Кейя, Кейя, Кейя, за окном — восход нового года, подоконник давно занесло снегом, но секретов не осталось, они закончились, как и одинокое время порознь, как страшное узнавание самих себя, того, на что способны их тела, их судьбы, все это неважно. Потому что Дилюк смог рассказать Кейе секрет. Принял решение. И на этот раз все получилось. — С возвращением. Кейя, живущий в его мыслях, уже вовсю хозяйничает, разгадывая Дилюка с пугающей скоростью. Шепчет в шею самые правильные и нужные слова. Остается только потерянно кивнуть и довольно вдохнуть воздух полной грудью — все сбылось! — поймать среди волос и складок рубахи тот самый запах, замереть, вдохнуть глубже и наконец разгадать. Все это время это было так очевидно. От Кейи пахнет домом. А дом — этот кабинет, улицы, город, дороги и поля, люди и воспоминания — пахнет как Кейя. Поразительно просто. Так пахнет любовь.