A New Home

***

Сынмину нравится тихий вкрадчивый голос Марко. Для всех остальных он веселый, громкий, игривый, такой родной, привычный и знакомый уже много-много лет. Но для Сынмина он другой, для Сынмина он — капитан. И Марко говорит с ним тихо, спокойно, обдумывая каждое слово, мягко улыбаясь, глядя прямо в глаза. Для них обоих английский не родной язык, поэтому они оба хоть и не испытывают серьезные трудности в коммуникации, но все же вынуждены останавливаться, смотреть друг на друга и по каждому легкому изменению мимики выяснять, все ли в порядке. Сынмин не знает, все ли в порядке, не знает, достаточно ли он хорош, занимает ли свое место. Марко не знает, действительно ли счастлив Сынмин, все ли ему нравится, ощущает ли он себя на своем месте. Для Сынмина Марко — кумир, пример для подражания, опора, поддержка, ориентир, а еще тот самый человек, который взял его за руку, чтобы в дебютном матче подвести к «Желтой стене», где беснуется двадцати пяти тысячная толпа самых преданных болельщиков, и тихо прошептать на ухо, прикрывая их лица от камер: — Теперь это твой дом, Сынмин. И Сынмин видит улыбки людей, взгляд выцепляет, как кто-то машет ему, кто-то показывает новую футболку с его номером. Они все свистят, кричат и поют его имя. Для Сынмина Дортмунд новое странное место. Оно прочно связано в голове с черно-желтыми флагами, дымом заводских труб, зелеными улочками и Марко. Потому что он всегда рядом, потому что он не оставляет Сынмина одного даже когда у них выходные и нет тренировок. — Не хочу, чтобы ты грустил. Первое время, знаешь, всегда так. Даже если на поле все получается — новый город, новая страна, — все это заставляет задуматься, а правильно ли ты поступил, стоило ли бросать дом и приезжать сюда? Я не испытывал этого чувства, я никогда не играл в другой стране, для меня вообще все было иначе, но… ты ведь понимаешь, да? — Пришлось попотеть, чтобы вернуться домой? — улыбается Сынмин, — Дортмунд — твой настоящий дом. — Да, — Марко улыбается и мягко поглаживает его по плечу, иногда сжимая пальцы. Он делает это часто, скорее всего неосознанно, и Сынмин каждый раз закусывает губы и старается не покраснеть и не выдать собственной дрожи от этих простых действий, — да, и я никогда не сомневался, что смогу вернуться, знал, где я хочу быть и где мое место. Но все мы разные, у каждого свои цели и мечты, и ты… даже если для тебя Дортмунд это не конечная цель, я все равно хочу, чтобы этот город, этот клуб стал для тебя местом, куда ты всегда можешь вернуться. Просто так, заглянуть в гости по старой памяти, приехать, чтобы исцелиться, или… остаться навсегда. — Мне неловко это говорить, но у меня дома висит твоя футболка на стене, а еще полкомнаты заклеено твоими плакатами. Я имею в виду, что я… — Сынмин сбивается, краснеет, переходит на корейский, дергает плечами и замолкает, едва выдавливая, — я нормальный, ты не подумай. Извини, пожалуйста. Ему неловко признавать, что он мечтал об этом. Об этом месте, об этом клубе и об этом человеке. Марко смеется, выражение его лица донельзя ехидное и довольное. Он щипает Сынмина за бок, заставляя громко ойкнуть и подпрыгнуть на месте. Несколько прохожих удивленно на них оборачиваются, а потом приветственно машут, крича Марко Ройсу, легенде этого города и клуба, подбадривающие слова. — Ты милый, — Марко продолжает посмеиваться, а потом кладет ему руку на плечо, притягивая ближе, заставляя идти вперед, тесно прижавшись друг к другу, — ты похож на щенка, ты знаешь? Прям щеночек. И волосы твои, когда бегаешь, как уши подпрыгивают. Так и хочется тебя погладить. Сынмин разрешает себя гладить, разрешает обнимать, послушно идет открывать дверь, когда Марко заваливается к нему в гости, объясняя это тем, что Сынмину наверняка скучно, и он пришел его проведать. Или, когда тот убеждает, что уроки с онлайн репетитором так хорошо выучить немецкий язык не помогут, как простая болтовня с носителем языка. Марко приходит все чаще и чаще, остается все дольше и дольше, и однажды… он остается на ночь не только в квартире, но и в постели Сынмина.

***

Сынмину исполняется восемнадцать, когда он переходит из малоизвестного корейского клуба в Боруссию Дортмунд. Сынмину исполняется девятнадцать, когда в Боруссию Дортмунд возвращается Матс Хуммельс. Он необычайно красивый, статный, мужественный и… слишком серьезный, молчаливый, а потом внезапно вспыльчивый и цепкий, не отпускающий, пока не выскажет все, что думает. Сынмин не спрашивает, но почти сразу понимает, что между ним и Марко Ройсом что-то было. Что-то, что очевидно было важно для них обоих и оборвалось с уходом Хуммельса в самый ненавистный для Дортмунда клуб. И Марко смеется, ухмыляется, носится по полю, заряжает всех позитивом и своей неумной энергией, но когда рядом появляется Хуммельс, он будто затихает, сдувается, успокаивается и снова говорит своим тихим вкрадчивым голосом. Сынмин чувствует себя странно взбудораженным, когда видит, как Марко кидает осторожные взгляды попеременно то на него, то на Хумельса. Интересно, сам Хуммельс понимает, в какую ироничную ситуацию они попали? Они оба любовники Марко Ройса. Один бывший, а другой нынешний. А Марко и Матс оба старше Сынмина более чем на десять лет, они оба опытные прославленные футболисты и они оба смотрят на него неотрывно — один с любовью и нежностью, а другой с недоверием и ужасом осознания. Патовость ситуации Сынмин осознает сполна, только когда оказывается посреди драки в раздевалке после позорно проваленного матча. Он не какой-нибудь важный, самый обычный, очередная неделя в турнирной таблице, и все разочарованно покидают раздевалку и стадион, а Марко и Матс остаются, и когда за последним игроком закрывается дверь, бросаются друг на друга, выкрикивая обвинения. Они сцепляются друг с другом, ругаются на немецком и Сынмин все еще не совсем все понимает, но отчаянно пытается вслушаться и понять, а когда осознает, что толчки и пинки перестают быть неопасными, пытается вклиниться между ними. Матс отталкивает его в сторону, и Сынмин, легкий, худой, невысокий по сравнению с почти двухметровым крепким Хуммельсом отлетает к скамейкам и больно бьется ногами о деревянную перекладину. — Не смей к нему прикасаться! — орет Марко и кидается на Хуммельса с новой силой. Сынмин морщится и трет ушибленное колено, поднимает взгляд и видит разбитую губу Ройса и ссадину на лице Хуммесльма. Он лезет к ним снова, закрывает Ройса собой и смотрит на Хуммельса с отчаянием. Тот замахивается, желая ударить, и Ройс сзади переходит на ультразвук, пытаясь отпихнуть Сынмина, закрыть его собой, не позволить Хуммельсу коснуться его, но тот вдруг замирает и смотрит Сынмину в глаза так, что становится трудновато дышать. Глаза Матса темные бездны, большие и выразительные, и он приоткрывает рот, будто силясь что-то сказать, но не может, лишь сводит брови на переносице и, тяжело вздохнув, опускает руку. — Отойди, Сынмин-и, не хочу, чтобы ты пострадал из-за этого. Матс говорит на английском, используя уменьшительно-ласкательную форму имени, принятую в Корее, и Сынмин вместе с Марко тоже замирают и таращатся на него одинаково удивленно. Матс тушуется, отходит в сторону и прячет глаза, а Сынмин продолжает на него смотреть, чувствуя болезненный укол где-то в груди. Он знает, что Хуммельс любит Ройса, не прекращал его любить все это время. И связь между ними не прекращалась, пока Марко не начал новые отношения с Сынмином. Но это не значит, что их любовь угасла. И все же… Сынмин вспоминает теплые руки Хуммельса, когда тот помогал ему делать разминку, вспоминает как он хихикал, объясняя новые немецкие слова, как терпеливо ждал, пока у Сынмина получится удар нужной точности и длины. Сынмину никогда не было плохо рядом с Хуммельсом, он никогда не чувствовал, что его притесняли или унижали. Наоборот, с ним было весело и приятно, он был старшим опытным товарищем, который действительно превращался в мудрого наставника, в отличие от вечно веселого, легкого на подъем и опускающего шуточки со скоростью десять тысяч в секунду Ройса. Сынмин с Марко были похожи. Матс был совершенно иным. Он не был грубым, не был злым, и когда Марко не было рядом, он становился удивительно нежным и заботливым. А когда Марко возвращался, то просто отходил в сторону, будто не смел мешать. Он и сейчас отходит в сторону, а Ройс обходит Сынмина и бросается на него, продолжая гневно что-то высказывать. Сынмин видит их удары, видит их переплетенные в борьбе руки, видит, как высокий и более крепкий Хуммельс сжимает Ройса в объятиях и наконец целует. Как будто Сынмин знал, чем все это закончится, как будто он чувствовал. Но все смотрит как Марко, его Марко, брыкается, выговаривает, пытается отпихнуть Матса от себя, но тот не сдается, теснит его к стене, зажимает собой и целует снова. Сынмин идет следом, тяжело сглатывает, наблюдая чужую борьбу и страсть, желая напиться ею досыта. Он знает, что потеряет Марко, как только тот сдастся жадным губам и настойчивым поцелуям. Знает, что он всего лишь мальчишка, который получил немного любви своего кумира, а теперь должен распрощаться с этой иллюзий мечты навсегда. Марко наконец отрывается от Матса и смотрит прямо в глаза Сынмину. В них вина, страсть, печаль, похоть и жажда. В них столько смешанных чувств к ним обоим, и Сынмин делает один шаг за другим, разглядывая чужое смятение, чтобы наконец, не обращая внимания на притихшего Хуммельса, подойти к Марко, коснуться пальцами его щеки, взъерошить волосы и целомудренно поцеловать в уголок губ. Они разбиты и кровоточат, как и сердца всех троих в данный момент. И Сынмин просто хочет попрощаться со своей любовью. Сынмин чувствует руки Хуммельса на своем теле, ожидает что тот его ударит или оттолкнет, а потом протяжно стонет, чувствуя, как на спине, прямо через футболку сжимаются чужие зубы. — Не смей! — тут же вскрикивает Марко, его зрачки расширяются, затапливая радужку и он внезапно обретший свободу от чужих рук, ошалело наблюдает, как Матс стаскивает с Сынмина футболку и кусает снова, пока тот стонет, дрожит, но не сопротивляется. — Марко, я прощу тебе этого щенка, если ты им со мной поделишься, — Матс отчего-то говорит на английском, чтобы и Сынмин понял тоже, и он вздрагивает, хочет дернуться, но оказывается зажат между двух тел. Он единственный из них полуобнажен, единственный, чья кожа открыта для прикосновений, укусов и поцелуев. И он чувствует все это на своих плечах, чувствует, как Хуммельс лижет соленую от пота кожу, тихо рычит и сжимает пальцы на его талии. Он выше их с Ройсом, крупнее, он прижимает собой их к друг другу и к стене, а Сынмин испуганно смотрит в глаза Марко и боится сказать, что ему это нравится. Нравится быть между ними заласканным, а не одиноким, выброшенным на улицу щенком. Нравится то, с каким трепетом Марко проводит руками по его груди и шее, прежде чем взять в них его лицо, нравится, как шумно сглатывает и пыхтит сзади Матс, притираясь к нему весьма недвусмысленно. — Сынмин? — тихо выдыхает Марко, — если ты хочешь, чтобы мы тебя отпустили… — Пожалуйста, — жалобно скулит Сынмин и жмурится, не находя в себе сил смотреть в чужие глаза и увидеть там презрение. Он толкается вперед, потирается о бедро Ройса, и тот естественно не может не почувствовать его возбуждения. Сынмин отчаянно хочет остаться, но не хочет быть обвиненным в распутстве и доступности. Дело не в том, что он хочет потрахаться с двумя мужиками, а в том, что… он знает, что между ними двумя любовь. И Сынмин отчаянно хочет стать ее частью, получить любовь каждого из них, и возможно, стать связующим звеном, благодаря которому они будут вместе. — Сделаешь ему больно, и я убью тебя, — несвойственно грозно рычит Марко на немецком, но Сынмин все равно разбирает смысл и шокировано распахивает глаза. Марко смотрит мимо него, дальше, очевидно, пытаясь взглядом достать из Матса Хуммельса душу. А потом Сынмин слышит усталый вздох и нежное прикосновение крупных огрубевших пальцев к шее. — Кто я, по-твоему, Марко? Я сделаю ему хорошо, и тогда вы оба не сможете от меня сбежать. Ты ведь не бросишь своего щеночка, если он останется со мной? Марко дергает головой, а потом смотрит Сынмину в глаза. И Сынмин хочет что-то сказать, хочет спросить, объяснить, доказать, но Матс разворачивает его голову к себе, наклоняется и целует, влажно вторгаясь языком между губ.

***

Сынмин судорожно вдыхает воздух в легкие, задыхается от его горячности и влажности, хрипит, дрожит, цепляется ногами за чужую талию, впивается пальцами в плечи и смотрит широко раскрытыми глазами прямо Марко в глаза. Они полностью обнаженные, мокрые в одной душевых стадиона. И Сынмин чувствует их обоих. Их обоих в себе. Он вцепился в Марко, обнял его как обезьянка и не может отвести взгляда от его лица, но сзади к нему прижимается Матс, шумно дышит в шею, стонет и мерно толкается внутрь. Этого слишком много, так много, что Сынмина трясет, он закусывает губы до крови и даже не стонет, просто жалобно скулит на каждый толчок. — Ты в порядке? — голос Марко приглушенный обеспокоенный и тоже возбужденный. У него стояло так крепко, когда Сынмин касался его, направляя в себя, что сомнений нет — Марко хоть и пытается мыслить трезво, но погряз в этом так же, как и все остальные. Но он не двигается, он просто внутри, до конца, до упора, пока Матс трахает Сынмина, доводя этим их обоих до исступления. — Конечно, он в порядке, — фыркает Матс и Сынмин протяжно стонет от нового укуса, — он такой жадный. Идеальный. — Держи себя в рук… Матс перегибается через Сынмина и впечатывается губами в Марко, и Сынмин слегка поворачивает шею, чтобы наблюдать за их мокрым развязным поцелуем больше напоминающем борьбу. Его Марко целует по-другому. Его, в общем-то, и Матс только что совсем иначе целовал, явно проявляя нежность и заботу. Но друг друга они не щадят, вгрызаются словно дикие звери, их движения становятся резче, Марко тоже подается вперед, и Сынмин стонет, бессвязно бормочет, слышит от Матса тихое «помоги же ему, ну» и воет, когда Марко кладет руку ему на член и начинает дрочить. Он чувствует их рваные несинхронные движения, слышит звуки их поцелуев, ощущает крепкую хватку Марко на своем члене и сильные руки Матса, поддерживающие его под бедрами, чтобы они оба могли трахать его на весу. Марко отрывается от Матса, облизывается и тянется к Сынмину, целуя, и Сынмин дергается между ними, не знает, куда себя деть, издает слишком громкие звуки и почти слепнет, когда кончает, слыша чужие надрывные стоны и ощущая чужие настойчивые губы на своих, а еще горячую сперму у себя внутри. — Послушный щеночек Сынмин-и, — хвалит его Матс, — Марко, давай поставим его на ноги. Ты кончил? Сынмин видит, как Марко качает головой, и послушно слезает с него, слегка пошатываясь, и прислоняется лицом к стенке, раздвигая ноги. — Черт возьми, посмотри на него. Сынмин чувствует, как кто-то мажет головкой между его ягодиц, играет с растянутым отверстием, а потом легко входит внутрь. — Мне много не надо, Сынмин, потерпишь? — голос Марко, как и всегда, обеспокоенный, участливый, он прижимается сзади, касаясь всей поверхности обнаженной спины, и Сынмин с тихим вздохом кивает, сразу чувствуя себя снова заполненным. Марко обнимает его по-другому, иначе чем Матс, но это ощущается одинаково хорошо и правильно. Сынмин тихо стонет, чувствуя, как из него вытекает лишняя смазка и сперма Матса, и поворачивает голову набок, чтобы посмотреть на третьего участника этого безумия. Матс смотрит в ответ настороженно, и Сынмин сглатывает пересохшим горлом, пытается прохрипеть его имя. — Что такое, тебе больно? Неприятно? — Марко останавливается, а Сынмин дергает головой и очень тихо просит: — Поцелуй меня, пожалуйста. — Сынмин… — Он это мне говорит, — Матс фыркает и подходит ближе. Теперь уже Сынмин следит за ним настороженно, будто боится, что получит короткий мимолетный поцелуй и на большее он рассчитывать не сможет, но Матс приближается к ним и внезапно крепко целует Марко. Сынмин отворачивается, утыкаясь взглядом в стену, а потом чувствует на себе теплые ладони. — Не обижайся. Вы оба заслуживаете поцелуев, разве нет? Сынмин поворачивается к нему, и задыхается от чужого напора, чужой страсти и желания. Его целуют и трахают одновременно, четыре руки касаются его тела, гладят и ласкают и он точно кончил бы еще раз, если бы мог прямо сейчас. Марко двигается резче, глухо стонет и замирает глубоко внутри, и Сынмин расслабленно улыбается, поднимая руку и касаясь обнаженной груди Матса, пытаясь найти чужое сердцебиение. — Нам надо привести себя в порядок и валить отсюда, — вдруг весело сообщает Марко, выходя и шлепая Сынмина по заднице, — давайте лучше поедем домой. Если нас кто-то увидит… Матс громко присвистывает и фыркает, треплет Марко по загривку и кивает в сторону выхода из душевой: — Можем поехать ко мне. Если вы оба не против.

***

Сынмин неловко натягивает на себя одежду, отвернувшись в сторону и глядя строго в пол. Марко ушел решать какие-то вопросы, оставив их с Матсом наедине, и Сынмин не знает, куда себя деть, как себя вести и что говорить. Он чувствует неловкость, смущение, а еще страх, что сейчас Матс подойдет, схватит его за шкирку и сообщит, что это все была разовая акция. — Прости меня, — все же выдыхает Сынмин, когда молчание уж совсем затягивается, а чужой взгляд начинает жечь между лопаток. — За что? — Матс подходит ближе, но замирает на почтительном расстоянии. — За то, что я с ним. Что мы были вместе все то время, когда вы не были. — Я люблю его, Сынмин-и, — Матс продолжает называть его ласково, и Сынмин смущается от звука собственного имени, звучащего из чужих уст, — а он любит тебя. Вот и получается, что вы оба принадлежите мне. — Но я… Сынмин ойкает и заикается, когда Матс сокращает расстояние между ними и порывисто прижимает его к себе. — Ты милый, так похож на щеночка. Восторженный, вертлявый и громкий. Так и хочется погладить. Забавно, что Марко говорил ему то же самое. Сынмин улыбается на это, довольно щуря глаза, а потом вздрагивает и ежится. — Я не хочу быть третьим лишним. — Ты не будешь лишним, скорее, эта печальная роль достанется мне, если проебу свое счастье. Снова. Матс неловко смеется и отстраняется, а потом подхватывает рюкзак и кивает в сторону выхода. — Он ждет нас. Давай не будем его нервировать? А то прибежит сейчас спасать тебя от меня, с него станется. Марко и правда ждет их на парковке, предлагая всем троим поехать на его автомобиле. Сынмин крутится возле них, пока они сгружают вещи в багажник и решают, куда ехать и стоит ли заказать доставку или сначала заехать в ресторан. Сынмин замечает, как обыденно и привычно звучат их разговоры, но внезапно не чувствует себя лишним, когда получает милые касания от них обоих, подпрыгивает от обращенных к нему улыбок и смущенно что-то говорит, когда у него спрашивают, чтобы он хотел покушать. Он чувствует себя счастливым. Будто бы тень, висевшая над ним долгое время, наконец рассеивается, будто бы Марко наконец выглядит довольным и расслабленным, будто бы Матс смотрит на них обоих спокойно и любовно, а не темно и жаждуще. Никто из них больше не чувствует себя вором или в чем-то обделенным. Сынмин, хохоча, запрыгивает на переднее сидение к Марко и показывает язык Матсу, и тут же смущается, но видит веселье в глазах их обоих и его тут же отпускает. Все в порядке. Они в порядке. Они могут шутить друг с другом, быть открытыми и ничего плохого не случится. Просто станет чуть больше счастья и веселья.

***