Воспоминание

      Никогда не вёл я дневников, но как говорится, бумага всё стерпит. Много лет я молчал, хранил всё в себе, в глубине души. Это была моя постыдная тайна. 121 статья. Сейчас, в 1993 году её отменили. Поэтому я решаюсь рассказать свою историю. Память уже не та, да и прошло уже почти 50 лет, но я постараюсь поведать всё, как есть.              Если коротко, зовут меня Соколов Владимир Константинович, 1910 года рождения. Родился в деревне в Обско-Иртышской области. В 1922 году с родителями перебрались в столицу. Там школа, техникум. В нём я познакомился с Галиной - своей будущей женой. Через год после свадьбы у нас родился сын Ивашка.       С началом войны, в 41 я работал строителем. С трудом верилось во всё происходящее. Казалось, что кошмар на западных границах страны скоро закончится, но нет. Каждый день по радио передавали сводки о потерях, о сданных рубежах. И вот в ноябре мне приходит повестка в военкомат. Выбора нет.       Никогда не забуду слёзы Гали, когда я с сыном сажал её на поезд, отправляя к себе на родину, в деревню, к своей тёти. Галюша бросалась мне на шею, готовая пойти за мной в любое пекло. Только я решил иначе. Она обязана сохранить себя и нашего сына. Даже если я погибну под пулями врага, они выживут.       Дальше события развивались как и у тысяч других бойцов: военком, учебка, отправка на линию фронта, в самое пекло. Захудалая деревня, с половиной разрушенных домов, зенитные установки, на которых мне предстоит служить.       Помню день, когда мы с ним встретились. Только прибыли в село, буквально вот-вот слезли с грузовика и тут он. Наш командир. Просто шкаф. Ну или богатырь, кому как нравится. Русые волосы, отросшие за пол года, лицо, покрытое щетиной, ясные глаза и просто огромный рост под два метра. Представился майором Дмитрием Алекссевым, просил звать его по имени. Изначально, он показался мне добрым. До самого первого его наказания. Не терпел он раздрая в отряде. Один раз двое новобранцев сцепились на кулаках. Почему, даже не знаю. Подоспевший Дмитрий быстро разобрался с нарушителями, пинками бросая их на землю. После они оказались в подвале штаба. Заперли их на двое суток, в сырости, без еды и воды. А после им ещё раз достался нагоняй вдогонку, что б впредь не нарушали дисциплину.       Почти все из отряда побывали в подвале. За воровство, за связь с местными женщинами, за двойной съеденный паёк. До поры, до времени, мне удавалось избежать наказания. Я избегал нашего командира, как огня. Видя его, сразу прятался. Но вот настал и мой черёд.       Патрулируя лес в окрестностях, я заметил в сумерках мелькнувший сквозь стволы силуэт. Первая мысль: "враг!" Взведя автомат, на дрожащих негнущихся коленях, медленно, стараясь не шуметь, приближался к месту. За стуком сердца и шумом крови в ушах, не заметил, что враг обходит меня стороной. Как свистит пули, треснула ветка под немецкими сапогами. Моментально оборачиваюсь, тут же спуская курок, стреляя наугад. Попадаю. Немец падает, держась за грудь.       Как только я вернулся в деревню, сразу начались допросы: "что за шум? Кого подстрелил?" Рассказал, всё как было. Убил, обыскал, ничего не нашёл. Ожидал любой реакции, но только не такой. Дмитрий разъярился, высказывая мне за не разумные действия. Надо было захватить в плен, выведать информацию. Битый час я стоял перед ним в штабе, выслушивая унижения, непонятно зачем краснея. Оправдание, что либо я, либо он, командира не убеждали. Тогда же я узнал его отчество. Иванович. Он приказал называть его по имени отчеству. Я уж думал, что меня пронесло. Ошибался. Неделю я отсидел в подвале, на одном лишь стакане воды и корки хлеба в день.       Явился я перед ним спустя неделю, краем глаза подмечая своё отражения в грязном настенном зеркале. Тёмные волосы посерели от грязи, сваливаясь как шерсть бродячего пса, заросшее лицо коричневого цвета. Смерив презрительным взглядом, скорчившись от исходящей от меня вони, майор отправил в баню, приводить себя в порядок.       Ежесекундно протирая запотевающее банное зеркало, пытался бриться. Обошлось парой порезов. Сидя на тазу, тёр тело губкой, до красноты. Всё казалось, что оно грязное. Запах хозяйственного мыла не перебивал подвальной вони.       Скрипнула дверь, я опешил. В дверном проёме стоял Дмитрий Иванович. совсем обнажённый. Сказал что то вроде: "не бойся, солдат. Подойди ближе и подсоби командиру". Прости, Господи, как же стыдно писать про подобное. Хоть и помню всё, будто это было вчера, негоже восьмидесятилетнему деду предаваться таким мыслям. Что подумают внуки, правнуки, что найдут этот дневник? "Кошмар, дед с ума сошёл". Все яркие подробности опущу, скажу лишь то, что это было внезапно. Без задней мысли натирал ему спину. Это обыденность. Весь отряд скопом ходил в баню. Тут он прижимается ко мне всем телом, я чувствую его там, внизу. Взяв мою руку, расположил её на своей груди, продвигая её вниз. Пригрозил подвалом за сопротивление. Пришлось подчиниться, лаская его. Откинул голову на моё плечо, млея. (Кажется, я увлёкся в своих описаниях). Кончилось всё тем, что он отошёл к стене, опираясь, подставляя мне себя. Первый раз с мужчиной. Как же стыдно перед Галюней. Накрывают слёзы от предательства жены. Изменил с мужчиной. Лучше умру, чем когда-нибудь ей об этом расскажу.       Потом это повторилось снова. Опять баня, опять откровенные позы, призывающие к действиям. Дальше снова и снова. Раз пять точно мы встречались. Прятались. Скрывались ночью, в остывающей бане, пока все спали, либо дежурили в карауле. Заставляли мизерное мутное окно тазами, запирали дверь предбанника, не издавали никаких звуков.       Не заметил, как это стало привычкой. Помню, как в порыве страсти решил его поцеловать. В первый раз. Он увернулся, отвечая, что целуется в губы только с любимыми. Помню, как больно было от таких слов. Понимаю, что это просто удовольствие, не отношения, да и я женат. Просто обидно было осознавать, что я не более чем мужчина на ночь. Проститутка, если быть точнее. Самокритично. С того момента я сник, больше не блуждал руками по его телу, не получал удовольствия, просто выполнял свои обязанности.       За всем этим описанием романтики, я совсем забыл о войне. Она продолжалась. Не раз ночью подрывались от воздушной тревоги и сразу бросались к орудиям. Пока успешно отбивались от вражеских налётов, спасибо небольшому танковому отряду, расквартированному в нашей деревне.       Вот очередной бой. Не очень я помню все детали. Все привычно носились туда сюда, кидая мины под стремительно приближающиеся немецкие танки. По обыкновению заряжаю орудие, выстрел, несу следующий снаряд. Оглушающий взрыв где-то рядом и пустота. Чёрный туман застилал глаза, ничего не слышал, тело не слушалось. Небо. Меня куда-то тащат.       Пришёл в себя в госпитале. Даже не понял, что произошло, лежу на животе. Невиданный ранее страх охватывает меня. Шевелю руками, ногами, всё вроде, на месте. Что же тогда произошло? Пытаюсь перевернуться и вскрикиваю от боли. Спина. Подошедший врач всё разъяснил. Спина испещрена осколками, достали что могли,       зашили. И нахожусь я не так далеко. В военном госпитале в соседнем поселении.       Неделя, две прошли как один длиннющий день. Самое главное, я не знал, что с ним. Дмитрий Иванович в госпиталь не поступал. Хотелось верить, что он жив здоров, по-прежнему руководит отрядом. Однако мысли подбрасывали страшные картины его истерзанного трупа, лежащего в братской могиле, с одним крестом на сорок человек.       Зима подходила к концу, наступала весна. Изменений никаких. Заживало плохо. Духота, грязь, слабые подмывания раз в неделю. Гноящиеся, кровоточащие раны. Ещё не раз, доктор доставал оставшуюся шрапнель.                                Май. Надежда таяла. Если бы Дмитрий был жив, он бы навестил меня. Или он просто нашёл себе другого. Сейчас-то я знаю, что это не так, но тогда скверный червь сжирал изнутри.       Июнь. Мчусь обратно, тая в сердце надежду. Вот он. Сидит курит возле штаба. Подхожу и ничего. Лишь поздравляет с возвращением в строй. Разочарованный киваю.       В караул пока не ставит. Шепчет, что ждёт ночью на поле.       И вот я там. Ничего не вижу. Зато хорошо помню, как он налетает на меня из темноты, притягивая к себе за плечи и целует. Не нежно, а развязно и пошло. Тут без слов понял, что он любит. Валит меня на старый, почерневший от времени стог сена и о боже! Как же больно! едва зажившие раны напомнили о себе. Но я так соскучился. Откидываю его на стог и дальше снова слишком интимные подробности. Скажу лишь, что впервые делал это ртом мужчине. Это только в первый раз непривычно.       Дальше переломный момент. Начали отвоёвывать позиции. Всё стремительней продвигались на запад, прогоняя врага из нашей страны. Встречи почти прекратились. Сил остаётся разве что доползти до кровати и рухнуть прям так, в грязной одежде, лишь стянув сапоги. Оставалось только наблюдать со стороны, как в полевых лагерях молодые ребята бегают ночами в лес.       До Берлина мы так и не дошли. Победу встретили в Польше, лагере Треблинка. Ну вот и всё. Поездом едем на родину. Его остановка, полустанок в Орловской области. Стоим в пролеске у станции, второй поезд уже прошёл мимо. Я не спешу, несмотря на то, что дома меня ждут жена с сыном. Не видел их пять лет, вместо этого целую своего полковника. (Повышение за боевые заслуги). Обменялись адресами, с надеждой, что будем писать, и расстались навсегда.       Сейчас я понимаю, что не стоило его тогда отпускать. Поехать вместе с ним в его маленький город, жить где-нибудь на окраине, ведя хозяйство, деля с ними все счастливые и горестные моменты. Хотел бы я быть с ним счастлив. Это единственное, о чём я жалею, до сих пор. Знаю, я трус, испугался осуждения, а ещё хуже статьи. Нас двоих в лагеря, с лишением всех боевых заслуг.       Вспоминал я о нём каждую ночь, когда отпускали дневные дела. Со временем, стало проще. Сынок рос, вскоре Галюня подарила мне красавицу-дочку. Весточек не было. Я не корю его, разумеется, у него своя жизнь и наши пути разошлись. Почти забыл я о Дмитрии, да и чувства давно отпустили. Я ошибался. На днях получил письмо из неизвестного города. Это от него. Вернее, от его дочери. Пишет, что Дмитрий умер, спокойно, дома, в своей постели. Если я его не люблю и позабыл, почему читаю сквозь слёзы? Письмо шло месяц. Естественно, я не побывал на его похоронах. Если честно, то и не хочу. Не хочу видеть его могилу. Боюсь, что моё размягчённое старое сердце не выдержит и я рухну прям там, на сырую землю. В конверте был маленький треугольничек, как военное письмо. На совсем новой бумаге было написано всего четыре слова: "до сих пор люблю".              Наша история кончилась. У нас с ним были прекрасные, хоть и не долгие годы. Сейчас остаются только воспоминания, что я бережно записал в эту тетрадь. Спрячу свою жизнь подальше, вглубь шкафа. Пока я жив, это - это моя тайна. Иная сторона войны. Неизвестно, сколько нас таких, находящих любовь в мужских объятиях. Когда после моей смерти, вы, внуки или правнуки, вы найдёте мой дневник, прошу не осуждайте стариков, лучше помяните добрым словом меня, Владимира, Дмитрия - моего возлюбленного полковника и наши чувства, навсегда оставшиеся на поле боя.