Фотографируя закат, целуя веснушки.

— Новый студент из-за границы? — Да, кажется, его представили, как принца из Кремноса. А принц этот с ярко рыжими колосками волос. До плеч, завязанные в небрежный хвостик. С рубашкой на размер меньше, что обтягивала торс, оставляя полоску живота голой при каждом движении. Глаза — не глаза, а две пробирки с химической реакцией: два заката в стакане виски, цепляющие за живое, готовые взорваться ядерной в сердечке юного Фаенона. И Фаенон смотрит на затылок, сидящего за первой партой принца. Долго, изучающие, с интересом, кусая ногти, а потом получает подзатыльник от соседки по парте. На самом деле давней подруги. Так, для профилактики, потому что пялился он на чужую идеально ровную, без единого изъяна, с выпирающими лопатками спину, непозволительно долго. А как тут не смотреть, когда внешность молодого принца уж слишком притягательная, выделяющаяся по сравнению с серой массой одногруппников, и он думает о том, как красиво бы смотрелся принц на обложке какого-нибудь модного журнала. О том, как бы подойти и познакомиться. О том, как бы его уговорить сфотографироваться, запечатлев для своего альбома. И он думает. Возвращается к одному и тому же месту. Забывает о том, что он на лекции, что конспект сам себя не напишет, что ему нужно готовиться к сессии, а не рисовать на полях тетради каркасы поз. А потом в коридоре, на перемене, он сталкивается с ним. Но Фаенон, стоя в двух шагах от толпы, которая окружила нового студента, притворяется что не видит, изучая расписание, и думает: У меня нет и шанса. А красная ниточка судьбы на мизинцах двух людей, всё равно опасливо натянулась. И именно поэтому, в один день, рано утром, с окна универа, он всё же фотографирует его на свой полароид. Пока тот не видит, снимая шлем, распуская длинные волосы, встряхивая головой, паркуя спортбайк на подъезде к зданию. Фотографии копятся в небольшой папке, в комнате, на стене общежития, а день идёт за днём, с неделей перетекающей в месяц, а он некогда отличник, гордость учителей, очарование толпы, впервые пропускает лекции, а потом заваливает и сессию, получая подзатыльник и от Аглаи. И всё больше, задумывается о том, как бы выглядело первое свидание с ним, а первый поцелуй? Мокро, жадно, без возможности вдохнуть или нежно, томно, медленно и с крепкими объятиями под одеялом? Забывая, что до недавнего времени, он вообще-то был натуралом. А Мидей будет везде. Лучший в спорте. На экзаменах. Дисциплине. И Фаенон, подбирая слова в любовном письме, пойдёт к их общему знакомому Анаксе, который нашёл с принцем общий язык с первого дня, но Фаенон от этого факта будет грызть ногти, накручивая себя, потому что даже получив — на самом деле очевидный — совет: «Просто подойти и поговори», не знает, как. Но, в один из зимних дней, на четырнадцатое, третьего месяца зимы, он всё же решается. Опаздывая, запыхавшись, влетает в аудиторию, со стаканом горячего шоколада, букетом цветов и двумя билетами к столику любви. Извиняясь, низко кланяясь лектору, а потом проговаривая на всю аудиторию: — Мидеймос, давай встречаться? А Мидей, наблюдая с первых рядов за тем, как в аудиторию врывается — чудо, не иначе — мокрый от растаявшего пушистого снега на плечах, запыхавшийся и красный, как только что приготовленный рак — Фаенон. Думает о том, как бы провалиться под землю и забыть этот кошмар. Как бы вежливо при всех сказать «Нет», которое по итогу прозвучит, как «Да». И он, на самом деле, лишь делал вид, что не замечает. Не замечает вспышку фотоаппарата из-за угла коридора, попытки заговорить, сделать комплимент, пристальный взгляд в столовой, зале, раздевалке, а потом красные кончики ушей, когда поймали с поличным. И сначала Мидей будет думать, что это так, на пару дней. Что он выше биохимической реакции своего организма, название которой — любовь. Что наспех собранный в возможно красивый букет — цветы — это глупость. Пустая трата времени. Что его пьяные серенады под балконом — чистый испанский стыд. Но, в итоге пройдет неделя, месяц, год, а они будут гулять по парку, собирая лужи после недавнего дождя. Бегать по коридорам друг за другом, потому что поспорили: «На банку энергетика!». Целоваться в кабинке университетского туалета, потому что прошла всего одна пара, а они уже соскучились друг по другу. А потом случится их первых раз. В обшарпанных четырёх стенах общежития. Внезапный. Неловкий. Ни разу не нежный, но до головокружения сногсшибательный. И он проводит с ним ночь, любуясь до самого рассвета: снежком волос, остротой мраморного лица, бутонами, что к утру распустились на белоснежной коже. А потом, уже собираясь уходить, потому что ему к первой, найдёт фотографии с собой: на занятиях, с тренировки, в коридоре, с первой встречи в университете, с первого совместного проекта, с их первого свидания. И сначала, ему покажется это странным, а потом он смотрит: на собранные фотографии в форме сердца, на широкие улыбки, на забавные и милые выражения лица, и думает, что всё не так уж и плохо. Что заботливо принесённый в постель свежесваренный кофе по утрам — это приятно. Что смех его, когда он щекочет его, чтобы не проспал — греет душу. Что руки его, всегда холодные, на самом деле обжигают похлеще пролитого кипятка на только что стираные брюки. Что даже когда он крадёт последний кусок пиццы, а твоё «возмущение» тонет в нелепом умилении тому, как он жуёт быстро, прищурившись — забавно. Что любить кого-то — значит смириться с тем, что банки из-под энергетиков будут вечно путаться с твоими конспектами на столе, оставляя липкие кольца на учебниках. Любить, это — замечать, как его смех разливается по комнате густым шоколадом, сладким даже в самые хмурые понедельники. Это — терпеть его привычку красть носки из общего ящика, а потом прятать в другой. Научится читать между строк его «всё нормально», за которым скрывается усталость рабочей недели. Собирать осколки его плохих дней, аккуратно, в ладонях, не боясь порезаться. Это — разрешить ему вплести свои мелодии в твою тишину, даже если гитара фальшивит, а голос дрожит на высоких нотах. И знать, что его «я тебя люблю», произнесённое шепотом в три часа ночи, когда оба не могут уснуть — честнее всех поэм мира. Любить — это находить его имя в трещинах асфальта, в завитках кофейной пенки, в ритме метронома, отсчитывающего пары. Это — смириться, что его поцелуи всегда будут пахнуть арбузной жвачкой и ванилью, а объятия — оставлять морщинки на рубашке. А ещё это — терпеть его ночные звонки, когда он, захлёбываясь, объясняет, как только что придумал новую теорию о том «Кто на самом деле скрывается за зелёными человечками». Это — позволить ему украсить твой строгий мир гирляндами из абсурда: внезапными танцами после душа или битвой подушками в общежитии, с разлетающимися перьями во все стороны, которые потом тебе же и убирать. Это — разрешить ему превратить твоё аккуратно расписанное расписание в хаотичный комикс с пометками «опоздал!», «забыл!», «но, зато в столовой вместе». Это — коллекционировать его «случайные» находки: камешек в форме сердца из-под снега, обёртку любимой конфеты, скомканную в кармане, стрекозу засушенную между страницами библиотечной книги, которую уже давно нужно вернуть. Это — ловить его за локоть, когда он спотыкается, рассказывая очередную глупую шутку, взмахивая руками, как крыльями. Это — когда он, с перепачканными руками, чинит твой ноутбук в четыре утра, по «гайду» из интернета, бормоча проклятия инженерам, а ты вместо благодарности тычешь ему в щёку эклер, смеясь над тем, как крем остался и на волосах. Потом окажется, что у Фаенона плохое зрение, что он носит круглые, нелепые очки, но улыбка его, куда очаровательнее этого факта, как и то, что в кармане у него, всегда под рукой — жвачка. Что на губах у него вкус гигиеничной помады, и это вовсе не потому что он дружит с Аглаей и Касторией — красавицами универа. Окажется, что Фаенон один из тех людей, кто знает тысячу и один факт обо всём на свете, услышанный вскользь, определенно не точный. Что в гардеробе у него нет ничего кроме рваных, протёртых временем джинс и «оверсайз» свитеров. Что он носит в рюкзаке пластырь с единорогами «на случай апокалипсиса», а ещё — разбитое зеркальце, в котором, по его словам, «вся моя удача». Что его рюкзак — это чёрная дыра, где исчезают ключи, наушники и чужие ручки, но всегда находится место для вещей, которые определенно не стоит носить с собой в университет. Что он носит под свитером футболку с надписью «Я люблю Амфореус», но последнее слово зачёркнуто, а ниже коряво выведено «МиДеЯ» — маркером, который пахнет дешёвым приторным персиком. Что его «тысяча и один факт» включает уверенность, что голуби — это дроны правительства, а звёзды на небе — просто дырки в чьём-то старом одеяле. И слава Кефалу, за то, что это просто очередная глупая шутка. А может и нет. Он не знает. Что его попытки приготовить ужин заканчиваются пожаром в микроволновке и слезами от лука в приготовленном блюде, которое он гордо называет «кулинарным шедевром». Что он разговаривает с кофейным автоматом, обещая «не разбить его ещё раз», если тот не прольёт капучино. Что любить его — знать, что завтра он опять проспит, а проснется от пинка Мидея, который уже десять минут тщетно пытается втолковать: «Лекция через полчаса!». Что он обязательно что-то нарисует на полях тетради с домашней работой, а утром, Мидей будет стоять и краснеть перед учителем, выдумывая новую историю про маленькую сестру или брата. А родители конечно же будут против. Они Фаенона не примут, даже если тот пройдет через все девять кругов ада. Но ему плевать. И именно поэтому он берёт его и целует, едва удерживая равновесие на байке, усаживая к себе на колени, обнимая крепко, разделяя жвачку на двоих, слизывая ваниль губ. А потом они едут по ночному городу. С музыкой на полную громкость и нервной усмешкой Фаенона: Помедленнее. Но он жмёт, оглушая мирно спящих жителей Охемы рёвом мотора и специально сломанным глушителем. А Мидей уже не слышит, когда Фаенон вцепляется в его талию со всей силы, потому что ветер уже рвёт слова из губ, асфальт плавится под колёсами, оставляя за спиной дымчатый след со звуком отдаляющийся полицейской мигалки, а они едут дальше. За город. Туда, где нет ни единой души, туда где их встретит только ранее солнце и птицы. Туда, где асфальт сходит на нет, а гравий хрустит под колёсами, превращаясь в змеящуюся тропу, которую знают только лисы да заблудившиеся дождевые тучи, из-за чего приходится идти пешком. Туда, где сосны стоят, как молчаливые стражи, пропуская лишь тех, кто готов обменять городской смог на грязь под ногами, липнущую к подошве новых, белых кроссовок. По краям — ржавые остовы тракторов, давно брошенные. Поле подсолнухов. Ручей, где Фаенон позже голыми руками поймает рака, вскрикивая потом от боли, залепляя свежие раны пластырями с единорогами. Да небольшие домики, которые, не смотря на раннее утро, уже полны жизни. А встречает их — недавно выкупленная родителями Мидея — бревенчатая коробка с крышей из ржавого железа и небольшая пристройка в виде бани. А внутри пахнет древесной смолой и пылью. Внутри большой диван с продавленным матрасом и камин, который Мидей тут же начинает чистить от паутины. Он колет дрова на вечер, а Фаенон включает на телефоне плейлист с рэпом под пианино из две тысяче десятого и тянет его танцевать, кружась в пышном, заросшем саду, пока не спотыкается, запутавшись в собственных ногах. А потом, вечером, после бани, они открывают бутылку вина, купленную до этого в придорожном магазинчике. Дешёвое, сладкое, липнущее к губам. Растягиваются на заранее разложенном диване, завернувшись в объятия друг друга. На фоне на кофейном столике мерцает ноутбук, заброшенный на третьей серии, потому что кое-кто — опьяневший от пары глотков — сразу полез целоваться. Сталкиваясь носами, кусаясь, проталкиваясь языком сквозь сомкнутые челюсти, постанывая что-то невнятное, когда руки гуляя по телу находят приличных размеров бугор. Забираясь руками под футболку, оглаживая мышцы груди, сминая их с нескрываемым удовольствием. Седлая его и ёрзая, улыбаясь хитро. Стягивая и с себя футболку с признанием. Выпивая остатки вина со дна, обливаясь им, роняя капли на грудь Мидея, слизывая после красные дорожки языком. А Мидей наблюдает. Пялится на накаченную в спортзале грудь, на острые ключицы, на шею, куда бы понаставить новых засосов. И его бы повалить да зажать весом тела, нависнуть сверху и зацеловать везде где только можно, а потом войти до упора и…довести до умоляющего, тихого, сорванного голоса: «постой, я больше не могу». Но это так — мысли. Пока что. Поэтому он лежит растянувшись во весь рост и ждёт, наблюдая за тем, как белая макушка спускается ниже и ниже, не забывая пройтись по каждому изгибу, вдохнуть любимый, пьянящий куда больше вина — запах дорого одеколона. Не забывая пройтись и по ярким дорожкам татуировок, набитых, несмотря на запрет родителей. А потом спустится ниже, к резинке уже приспущенных шорт, натирая через ткань наливающийся возбуждением орган, и прошептать, едва слышно: — Солнце моё, можем мы попробовать кое-что? — тянет он слова, ёрзая нетерпеливо. — Удиви. — Знаешь, — он вновь оглаживает его грудь, сжимая в пальцах проколотые бусинки сосков — Мне так нравится, твоя. — он делает паузу, икает, а потом прячет глаза за длинной чёлкой, — Т-твоя грудь, и я бы хотел сделать это с ней. — Мм? — он берёт его за руки, сплетая пальцы в замок, — Сделать что? Расскажешь мне, милый? — Ну ты ведь знаешь, что я хочу сделать, зачем ты переспрашиваешь… — краснеет Фаенон, отворачиваясь от золотого взгляда. — Может и знаю, но я хочу чтобы ты сказал прямо, — усмехается он, убирая длинную белую челку с голубых глаз. — Хочу… — он подвигается ближе, — Потереться об неё, — всё же выдает Фаенон, краснея ещё больше, сжимая в кулаке собственный пах. — О-о, вот значит как, — он накрывает его руку своей, — Тогда, сделай это, чего ты боишься. — Ты правда не против? — переспрашивает Фаенон. — Я же сказал тебе, — он тянет за верёвку домашних штанов, помогая высвободить требовательный орган, срывая блаженный выдох, — Можно. Фаенон двигается ближе, но коленка соскальзывает с края дивана, а он заваливается немного вперёд, икая, опираясь руками о бортик дивана, кое-как успевая подставить ногу. — Прости, — шепчет он, только через мгновения понимая, что его член всё это время упирался Мидею в лицо. А Мидей берёт и проводит языком по выступающим маленьким венам, слизывая стекающие капли предсеменной жидкости, а после обводит ствол по всей длине, усаживая к себе на грудь. — М-мидей…ты… Он сжимает свою грудь, пальцами играясь со штангами проколотых сосков. — Что-то не так, Фаенон? Или я неправильно тебя понял? — улыбается принц, наблюдая за тем, как юноша нетерпеливо толкается в пространство созданное им меж грудей. — Нет, всё… — он дышит тяжело, опираясь руками о плечо старого дивана, так, что оно начинает немного поскрипывать — Это…это потрясающие, — выдыхает он, толкаясь вперёд вновь и вновь, пачкая естественной смазкой загорелую кожу. А Мидей решает подлить масла в огонь — высунуть язык, прикрывая глаза, позволяя ему тереться головкой о кончик, размазывая о него особенно крупные капли. — Ох, боже… — стонет юноша, не прекращая движений, — Мидеймос, я… — Ты? — он скользит ладонями к бедрам, сжимая их, заставляя остановиться, чтобы вобрать внутрь аккуратную, розовую головку. Чтобы пройтись языком по уретре, обвести её языком, вырвав стон, оглашающий, что он делает всё правильно. — Мидей, ты…зачем… Ах… — он кончает, изливаясь внутрь, оставляя на языке белые капли спермы, а Мидей глотает их, облизываясь, улыбаясь довольно. — Ох, прости, милый, я не сдержался — бормочет Фаенон, пятясь назад, падая на пятую точку, и расслабляясь. — Ничего, — он поднимается, нависает над юношей, целует его в щеку, зарываясь после носом в шею, вдыхая любимый, сладкий запах. — Я так давно этого хотел, — подает голос парень, отойдя от недавнего оргазма, — Определенно не было ошибкой, проколоть тебе соски. — Угу, — он спускается ниже, оставляя после себя дорожку коротких чмоков на белоснежной коже. — Не хочешь проколоть и пупок, а нет… — он вновь икает, — может стоит сделать его там…? — подставляется под поцелуи Фаенон, падая на подушки позади, указывая пальцем на чужой пах. Принц стягивает с него штаны, а после подвигается ближе, чтобы закинуть согнутые в колени ноги себе на плечи. — Я слышал… А-х, — он стонет, когда Мидей, сжав его бедра вместе, толкается, проезжаясь по всей длине его члена, своим, — Что ощущения от секса там на все сто! — Да ты что. Уверен? — Ну-у, я уверен, что золото украшений тебе точно к лицу, а вот к чл… Ах! — Мидей вновь толкается, наращивая темп. — Будь любезен, сожми ноги сильнее, — шепчет он, удерживая его ноги на весу, любуясь голубыми, заплывшими, почти безумными от алкоголя глазами. Впалым животом с расцветающим букетом засосов и укусов. Прерывисто вздымающейся грудью. Пересохшими, потрескавшимися от ветра губами. А потом, когда юноша всё же выполняет просьбу, он вновь наращивает темп, скользя меж бёдер, заполняя комнату звуками шлепков кожи о кожу, тихими охами и вздохами, приправленные отдаленными голосами из сериала. Потом он перевернёт его на бок, зарываясь носом в белый волос, целуя плечи, мастурбируя рукой, сжимая в кольце головку, закрывая пальцем уретру, чтобы он начал умолять, ёрзать нетерпеливо, пока принц не отпустит, изливаясь вместе с ним. А когда Мидей будет обтирать его свежим, мокрым полотенцем, он будет уже сладко спать. И слава Кефалу за то, что завтра от выпитого алкоголя он всё забудет. Что завтра кое-кто будет спать до обеда и не мешать навести порядок в доме. Но на самом деле. Всем нам хочется, чтобы под рёбрами что-то болело, а звёзды в небесах — дырки в одеяле — кто-то считал. Чтобы кто-то прислушивался к нашему дыханию в темноте, сверяя ритм с биением своего сердца. Поэтому, когда он проснётся и найдёт на кофейном столике стакан с водой, он скажет тихое: Спасибо. За заботу, нежность, ласку и за любовь, а ещё, за годы вместе. За то, что ты есть, Мидеймос.