Барыня

Грузная тётя, конечно же, не была бы собой, если бы у барной стойки гардероба не отдавила славину ножку. — Ой! Осторожнее, благоверная… — предложил парень мирный исход (ногами) таинственной незнакомке, но та, слишком гордая, чтобы признать ошибоньку, хмыкнула и понаправилась в сторону зала зрительного, словно всё было нормик. — Эй, малёк, держи номерок. Да не ссы, возымей ты его уже! — гардеробщик, мужчина солидный и миловидный, весь с бородой да ясными глазками, в упор протягивал Славе треугольное свидетельство его владения курткой. Слава номер, конечно же, взял, покрутил, ласково подкинул и нежно присунул в карман штанов. — Всего вам здравого! — пожелал он смотрителю верхней одежды, лихо подмигивая. — А театр у вас тут отшибный! Заранее отшибает желание телевизор смотреть взамен искусству живого выступления. Мужик что-то буркнул под нос одобрительно и направился вглубь своего островка спокойствия, туда, где со всем уважением восставали чайник и микроволновка. Глядеть в эту сторону уже было неловко, ведь Славу никто не погладил бы по головке за наглое такое подглядывание. Призывая его торопиться, неподалёку красноречиво стоял школьный друг, сопартиец (одну они парту делили) — Ваня. Или, вернее сказать, Иван. — Ты чего же застрял там? — окликнул его Светло. — Идём! Весь спектакль тут простоим. Славик к дружескому совету прислушался, и уже совсем скоро друзья расседали на бархатных креслах. Позади нашего карельского великана сердито покашливала классная руководительница, недовольная явно тем, что такими бугаями бывают оболтусы — вид на сцену ей был перекрыт, зато вид на русый пушистый затылочек предоставлен с щедростью государя. Слава правда настроен был поглядеть спектакль. Узреть воочию непростую судьбу робкого великана Герасима и его сучки. Ваня, в свою очередь, всю дорогу до театра пиздострадал, мол, да всё сейчас можно посмотреть на ютюбе, ещё и паузы делая, когда хочется осмыслить тяжёлый момент… Вот сейчас, едва свет загасили, он неохотно убрал телефон в карман худи, отсутствующим взглядом вперившись в сценическую область. — Бля… — прошептал он, бранно свистя на ушко Славушке. — Я ведь только сейчас вспомнил — сегодня Братишкин на стриме будет на ТикТоки реагировать… Ладно. У Рофлса посмотрю… — Эй, — осклабился Славилс. — А как же на паузу ставить? По мне так, у Братишкина тяжёлых моментов много! — он хрюкнул, закинув на ногу ногу, на что Иван лишь обиженно поджал губы. И вот, началось наше выступленьице! Конечно, как уважающий себя парень, Слава читал и чтил первоисточник. И что удивило его сразу, так это подбор лицедея на главную роль. Честно, чёрный Герасим смотрелся бы аутентичненько, в отличие от невысокого выразительно-реснисчатого лупоглаза с лирической рыжиной на челюсти и заебенной лысиной. Ну, необычный выбор на роль могучего крестьянина. Этот как будто не землю издревле пахал, а пах Эгоистом™, хотя альтруиста играл весьма славненько. Даже Иванушка словно проникся действом — то улыбаясь задумчиво, то вздыхая, то пряча от Славы глазёнки, слезами поблёскивающие, когда маленькая прошмандовка-собака (это не из фурринных убеждений — скорее, от крайней степени умиления) играла с Герасимом, то напрыгивая на колени его со звонким гав-гав, то отскакивая от презрительно скуксившейся барыни с недоверчивым вррряф. Ой и горько сделалось зрителю, когда отчаянная Татьяна, что, к слову, была ленивее, чем Герасим, ведь тот работал за четверых, а она только за двоих, была вынуждена, чтобы его от себя отвадить, алкоголичкою притвориться. Как мучительно мычал лысый подневольник, стуча кулаком себя в титечки, когда полагал, что его чистый идеал и предмет трогательных ухаживаний на самом-то деле тварь опустившаяся! В такт молчаливым его страданиям грянула из колонок за сценой песня народная, бабьими причитаниями возопя: ОЙ СТАЛО ТООООООООШНОООО МНЕ, ОЙ СТАЛО ТООООООШНОООООО МНЕЕЕЕЕЕ. В этот моментик и Славу-непоседу жёстко накрыло. Захотелось на сцену выбежать, сладко визжа, схватить бедного мужика и комфортить, и лобызать… Ну чего ему эта Танечка? Слава не был сексистом, так что её положение понимал, но предательство вышло абьюзом, и как-то на похуй Карелин уже реагировал и на неподходящий рост доброго богатыря-собаколюба и на неканоничность ебальца его лица… Заунывно шмыгая, он потянулся, ища поддержки в виде пожатой в жесте мужской солидарности ручки, в сторону Светло, но случааааааайно сжал его пах. На что получил шипящую ругань и неприятный удар ногой. — Ты чё, бля? — просвистел Ваня. — Пидиди, что ли? — Нет, я ошибся, — печально ответил Вячеслав, устремляя взор на сцену, где творилось такое, что в области сердца любого себя уважающего русского человека послышался… охуенный… бумбокс. Герасим сидел на полу в макете уютненькой лодочки и веслом грёб по синим тряпкам, разложенным на полу. Под мышкой у него, как шматок густой волосни, скулила собака и жалась доверчиво к боку, но не но пико, а единственного существа, что в её глазах было как Бог. Крепостной с кровоточащим добрым сердцем намотал на шею любимицы верёвку с привязанным к ней булыжником и как можно дальше, будто от сердца отрывая, а значит, намереваясь скорей разлучиться, чтобы не так больно было, без поцелуя прощального в носик влажный, закинул собачку куда-то за занавес. Дальше случился перфоманс, достойный чего-то лучшего: свет, будто символизируя свет души русской, резко погас, а собчака пронзительными потявкиваниями исполняла мотив «Алиллуйя» Леонарда Коэна. Ах, четвероногая актрисулька! Под эту прощальную песнь млекопитающего ангела Герасим не сдерживал шквал эмоций, крича исступлённо единственный слог, на который его рот вообще был способен, единственное имя, принадлежащее тому, кто его не предал, а наоборот. Это было протяжное, зычное, мелодичное ММММУУУУУММММУУУУУУ. В общем, все рёвы в зале взревели. Поблизости от Славослава всхлипывал первородный Ваня. С хуя ли он первородный? С того, что впервые родилось в душе его понимание того, что спектакли вообще-то норм. Слава рядом покряхтывал. Ой и горе! Ой и лишение! Даже самые отбитые челы из класса с благоговением взирали в эту звучащую темноту. Вот Герасим угрюмо собрал свой стафф и направился прочь из проклятого угодья, уклад жизни в котором угоден ему уже не был — пригоден разве что для блядей. В общем, вместе с лирическим героем настало время уёбывать и смотрящим. Тут Ваня, увы, оскуфел. Подал голос, потягиваясь в кресле: — Ну я честно не понимаю. Вот нахуя он её утопил? Всё равно ведь ушёл в деревню свою оттуда. Так что бы собаку с собой не взять? Зоошиз… Набрал с улицы, а ухаживать не умеет. Ответственность за неё по сути не взял. А ты помнишь, как лис сказал в «Маленьком принце»? Мы ответственны за тех, кого взяли. — Силой! — чернушно прицокнув, пошутил Славик и, хрустнув костяшками, начал лениво сползать под кресло. Длинные ноги его затекли, а хотелось бы, чтобы растеклись в лужу жидкости, как и он весь, обретая блаженство покоя без необходимости в тупом сраче. — Ты эмоционален, как эмоционально несформировавшийся. Дверь притвори в свой ротик, слушай сюда внимательно. Это идея, вообще-то — того, что мужик крепостной решился восстать против хозяев только когда самого дорогого лишился. Не вини жертву! Барыню вини! — Хах, — прихмыкнул Светло. — Да он просто бездумный системы раб. — А ты раб Братишкина! — Да тебе на собаку похуй, — всё напирал и напирал Ванчик. — Не любишь ты их, уёбок. — Нет, ну если бы он потопил котитю… — тут Слава уже милосердно задумался. Расползались кто куда все: бабы, дети, мужики, старики. Один только длинный мальчик схитрил, так сказать, в джокерах остался! Не собирался уходить, пока не воздаст хвалу своему новому крашу. Недолго думая, чтобы, не дай Отче, не передумать, Карелин вломился в гримёрку тихо и стандартно. — Какого хуя? — взвизжал единственный там сидящий у зеркала переодевающийся Герасим. Не так представлял Вячеслав его голос, но всё же любовь глуха даже к жёстким ультам. — Вы что тут забыли, молодой человек? — Да так, важные слова сказать… — Слава с прыткой ухмылочкой облокотился о трюмо. — Я вашей игрой восхищён, кстати скажем. Считаю, вам памятник можно ставить. Не можно даже, а нужно! Представьте — там лодка, и вы торчите. Самый красивый торчок! Ну а подпись… — а это так Слава ловушку расставил. Прикормку подбросил, как ту аллилуйную псинку, чтоб имя идола поскорее узнать. — Янович Фёдоров Мирон, — мрачно отозвался маэстро немого потопления и так бёдрышко хорошенько рукой обвёл, сидя на своём стуле. — А ты кто, залётный? — Ну-с, — Слава голову почесал. — Если с пузиком я, это пока ещё ничего не значит. Да я так вот… пришёл сюда… посмотреть спектакль… «Муму». — И что ты извлёк из него, позволь спросить? — проязвила талантливая язва. Слава даже слюной слегка подавился. Ему очень нравилось, когда цену себе знают, когда сильны духом. Ну, можно сказать, как Герасим в самом конце — персонаж, о котором он фантазировал временами, воображая под одеялом, как ротик немой для него — не, не трудится, как на неблагодарную барыню, а старается, получая в ответ отлиз мощной попки. — Да я, знаете, — Слава длинной рукой махнул, чуть ли не сшибая какие-то туалетные принадлежности, — понял для себя, что это, батюшка, произведение о том, как им всем коммунизм был нужен — под красное знамя Герасим бы встал, — Слава изобразил как, руку аж к потолку поднимая. — А там бы под ним и отстаивал — что свободу свою, что братство, — говоря, Вячеслав наблюдал, как взгляд Мирона тускнеет, становится раздражённым, как будто ему слушать мысли глубокие или же просто чужие не слишком-то интересно. И всё же наш мальчик продолжил: — Вот рад я был на спектаклик такой сходить с классом. Тут выбор утитьки впервые годен. Глаза напротив, тем временем, распахнулись. В них пламя взыгралось, какое-то пламя неправильного… Огонь пошлости. — Класс? — переспросил актёр, поднимаясь со скрипом со стула. — И учительница?.. Так, выходит, ты школьник ещё? — Грешен, — вяло отозвался Слава. Пиздеть после необдуманного признания было глупо. А Фёдоров облизнул губки-шлёпки, такие пухлые, нежные (у Герасима Слава себе другие представлял, не такие развратные, а скорее невинные губы сладостного брутала), подошёл неслышно, как кошка, шепнул властно: — А по виду не скажешь… И мысли ты выражаешь такие взрослые, зрелые. — Ой! — ойкнул Слава, обрадованный. — Ещё могу параллель провести… — Цыц, — прервал его Янович строго. Добавил потом уже мягче: — Потише, лялечка. Меня больше другое волнует. Ну, скажем… волнует, как зажигает. Нет ли у тебя случайно каких-то досадных, навязанных обществом табу? Знаешь, когда и хочется, и колется, и Винница… Казалось бы, причём тут Украина? Но Слава при этих словах как представил город — уютный такой, достопримечательный. Его это слово странным образом успокоило, вызвало доверие к мужчине, который, похоже, того и добивался. — Нет. Нет у меня никаких табу! — сказал как отрезал наш храбрый заводной пионер. — Я вне этого. Я развратен! — Хм? — переспросил, снова сделавшись холодным, Фёдоров, Славу заставляя вмиг почувствовать себя не гордым собой, как только что, а беззащитным и одиноким, нуждающимся в его одобрении. — И чем ты это докажешь? Знаешь, как много таких хрупких писечек мне говорили подобную же хуйню, дабы впечатлить? А меня этим не пронять, увы, ибо же я по действиям оцениваю. Не хватало ещё словечка «сие», чтобы Слава наш окончательно впал в неистовство восхищения тем, какой этот человек умный, возвышенный и прошаренный. Явно Библию читал. Или книги про попаданцев, где тоже используют «дабы» вместо постылого «чтобы». — Ну а вот! — вскричал парень и тут же штаны стянул, демонстрируя Мирону свои худощавые длинные ножки и белое нижнее бельишко. — Смотрите, я хоть сейчас готов! — Хм… — уже сексуальнее и одобрительнее протянул Мирон, а затем приказал: — Раком встань. Стало как-то обидно, как будто дегуманизируют его… Но что делать? Наш мальчик в трусиках повернулся спиной и отклячил свой тыл, демонстрируя ягодицы, прикрытые вислым затёртым хлопком. — Как вам, пан? — взволнованно заинтриговался Слава. — Говно, — огрызнулся Мирон. — К счастью, не на трусах твоих. Но я вообще-то люблю стринги, — он пронаблюдал за тем, как Славёночек спешно пихает себе в жопу ткань, чтобы стринги себе эти организовать, румянясь худыми, по-подростковому прыщавыми ягодицами. — А, а ещё мне нравится, когда как бы случайно совсем чуть-чуть сбиваются в сторону стринги… Вот ведь кринге… Так Слава подумал мельком, но тут же себе запретил — это гений ведь! Бог… В общем, он отодвинул намоток ткани, не очень понимая, как надо, а потому просто больше оголив спину сутулую, ибо от трусов резинка была высокой посадки. Короче, напоминало прикид борца сумо, только заморённого голодом. — Хм-м-м… — уже длиннее протянулось из-за спины, униженно сгорбленной, когда дверь в гримёрку вдруг распахнулась, и на пороге возник он — уже знакомый Карелину гардеробщик, грустноглазый суровый дядя со шваброй в руках. Можно сказать, дворник, как сам Герасим. — Какого бляда здесь происходит?! — взревел небывалыча хриплым раскатистым гласом чел и как начал шваброю пиздить… Кого, как вы думали? Славу незадачливого по жопе? Нет! Яновича со всей дури. Тот завизжал возмущённо, забегал в метаниях по гримёрочной и, в общем, вылетел — от греха своего, души своей, жара чресел своих подальше. А Славе, что неуклюже натянул штаны на самодельные свои стринги, так стыдно вдруг стало, так тошно, как будто его слюной обрыгнул мерзкий монстр, и он теперь липкий, грязный стоит — взгляда не поднять. — Блядь… Ну блядь, — пролепетал совсем юный, хоть умный не по годам, парень. А гардеробщик его осторожно и уважительно вдруг приобнял за плечи, и веяло от него силой, мужеством и спокойствием, а ещё слегонца средством для мытья полов «Мистер Пропер» с лимоном — ой бля, не время сейчас о лысых вспоминать. Не все они плохи, конечно, но травмочка назревала… — Тише, всё хорошо, — заверил Славу мужик, а Слава ему почему-то поверил. — Я Андрей. — А я Слава, — всхлипывая познакомился юноша, лишь затем поднимая мокрый, как труп Муму, взгляд. — А вы почему на меня не орёте? Не ругаете меня?.. Я же как шлюха стоял… — Потому что ты не виноват в том, что тебя этот упырь так поставил, — весомо оспорил самообвинение славино Андрей. И добавил лукаво, но безопасно: — Не вини жертву, барыню вини. Гардеробщик вызвался Славу до дома проводить. По пути они разболтались о коммунизме, о русской классике — о высоких материях, в общем. У Славы сердце билось всё звонче, как будто способность любить возвращалась к нему, вопреки недавнему пиздецу. Ведь мужик был не просто горячий, не только лишь в его вкусе, но человека в нём видящий, а не объект с ягодицами. Так, решив вдруг решиться на дерзкий шаг, Слава Андрею предложил в гости к нему зайти, ведь родителей дома нет, а там можно и всякое провернуть… К удивлению его, новый знакомый лишь покачал головой, заключил его в безвинные объятия, в лобик поцеловал и потребовал: — Береги себя, дурень. И вот, в сгущающейся темноте, озадаченный и растерянный, стоял наш Слава один, точно перст. Как будто Герасим, который, видать, тоже некогда так застыл на распутье, не зная, податься ли ему в родное село или следом на дно илистое за Муму. Может, кто-то и говорил, что Герасим какой-то сельский, что решения принимал тупые и мьютил всех, но для Славы в его окончательном выборе крылась сила. Та сила, что повела его не в пруд с утками за закрывшимся на ночь рынком, а лишь домой. Домой, куда он направился со Светло созвониться в Дисе и всласть поиграть в МарвелРайвелс.