Кода к 5.14

У виски вкус воды и почему-то серы. И по пищеводу оно течет так же легко, как вода, — не обжигает, не греет. Просто льется. Дин делает еще один глоток, — скорее рефлекторно, чем от желания, — а потом опускает руку с бутылкой. Какая разница, сколько он выпьет, если его все равно не возьмет? В отличие от затянутого тучами неба Су-Фолса, голова кристально ясная. Мышцы привычно скручивает напряжением — ни единого намека на расслабленность. И мысли, блядские мысли кружатся в голове вокруг одного — не дают ни на секунду забыться. Не сегодня, дружок, не сегодня. Он держит бутылку за горлышко, покачивает из стороны в сторону, прикидывая, стоит ли зашвырнуть ее вглубь свалки. Но в итоге все же старательно закручивает крышку, — может, еще пригодится. Не ему, так Бобби, вынужденному снова слушать доносящиеся из подвала надрывные крики Сэма. Сколько придется ждать в этот раз? Ночь? Сутки? Неделю? И кто из них троих сломается первым? Впрочем, у Дина внутри и ломаться-то нечему — все давно перебито в металлолом. Правильно ведь сказал Голод: пусто, совсем пусто. Да и нет у него ни сил, ни желания эту пустоту заполнять, — оно и не надо, если честно. Дин как-то уже смирился, сжился с огромной дырой, прочно обосновавшейся в груди. Есть не хочется, трахаться тоже, спать — тем более. Бутылка с выпивкой, сменившая минералку возле кровати, пока держится среди фаворитов, но и от нее с каждым днем проку все меньше. Дину почти интересно, что он будет делать, когда хоть как-то помогать перестанет вообще все. И вряд ли ведь просто сдохнет — не заслужил такого легкого избавления. Состояние в последнее время пиздецки странное. Кажется, будто он наблюдает за собой со стороны, как за букашкой под микроскопом. А хотя букашка он и есть — чуть ли ни каждая первая тварь норовит об этом напомнить, мордой ткнуть в ничтожность и малозначимость. Вон даже для исполнения блядского пророчества нужен не Дин, а его тушка. И непонятно, почему Михаил до сих пор не забрал ее без всякого разрешения — если уж на то пошло, от Дина Винчестера в ней ничего уже не осталось. Очертания ржавеющих скелетов машин слегка расплываются перед глазами. Не от выпивки, увы, не от нее. Но не то чтобы Дина это действительно беспокоит — в последнее время слезы стали привычной реакцией на любые раздражители, потеряли свою значимость. Это раньше всякий раз от горькой обиды и глаза пекло, и горло будто удавкой перехватывало, а каждая слезинка казалась важной, ценной, незаслуженно отнятой теми, кто Дином никогда не дорожил. Однако теперь слезы — такая же обыденность, как и отсутствие сна. Неприятно, но не критично. Терпимо. Да и не обижается Дин больше ни на Сэма, ни на отца, ни на свою извращенно-нелепую судьбу. Хотя бы потому, что обидеть можно только кого-то существующего, в то время как Дина попросту нет. Нет и хорошо бы вовсе никогда не было. Мелкие камушки хрустят под подошвами, когда он разворачивается обратно в сторону дома. Даже забавно, что до сих пор ходит. Дышит, говорит, делает свою работу. Улыбается в ответ на шутки и вроде бы выглядит привычным собой. Совершенно не ясно, почему у него в принципе получается делать все это из недели в неделю, из месяца в месяц. Не иначе как автопилот постарался. Или, может, какие-то остаточные реакции, мышечная память, рефлексы… И это действительно занятно, если учесть, что практически каждый день из зеркала на него смотрит нечто с совершенно пустыми глазами. Нет в них ничего — вот совсем. Натуральный зомби. Правильно он всегда считал — мертвое должно оставаться мертвым. Впрочем, не то чтобы Дин хочет умереть. Скорее, невыносимо устал жить, быть, существовать, а это вроде как несколько иные вещи. И в том их очередное различие с Сэмом. Вот у кого это прямо-таки желание — полноценное, яркое, проходящееся лейтмотивом по каждому принятому решению. Брату только повод дай — сразу вставит свое любимое решение проблемы. А иногда и вовсе без повода предлагает. Так, мимоходом, дескать: «Какой прекрасный солнечный день. Почему бы нам не устроить коллективное повешение вот на том чудесном дубе, а?» Ага. Злится, дурак, когда Дин раз за разом его обламывает. То ли не понимает, что в этом и кроется главная причина всего. То ли ему до такой степени похуй на чувства Дина. Хотя, если честно, Дину и самому на них похуй. Больно и больно, какая разница? Оно и без того непрерывно болит. К тому же, Дин уже не уверен, кому из них повезло больше. Потому что каким бы ни было херовым у Сэма желание — оно все же есть, тогда как Дину вообще ничего не хочется. Абсолютно. И кто в этом случае прав: Сэм, который ищет искупления за свои грехи, или Дин — не способный это искупление дать, даже если в результате на земле воцарится Ад? Наверное, все же Сэм. Сэм. Сэм. Сэм. Нет, чтобы в своей голове порядок навести, так он Дина постоянно доебывает. «А как же цыпочки? А как же бургер? Что с тобой не так?» Бессмысленные, бестолковые вопросы. Как будто сам не знает, что с Дином не так все. Совершенно и бесповоротно. Но, может, он спрашивает для проформы, привычно отыгрывая роль типа-заботливого-братика. Наверное, и сам в это верит временами. Вот только Дину давным-давно остопиздела его ложь, блевать от нее тянет. И попытки поиграть в братскую любовь остопиздели тоже. Не любит его Сэм. Никогда не любил. Но похуй. Правда похуй. Может быть раньше Дин и считал, что заслуживает любви, но уж точно не теперь. И хорошо бы Сэм перестал наконец себя обманывать. Сделал бы этим огромное одолжение им обоим. Дин доходит до крыльца и, только поднявшись на веранду, замечает на ней Бобби. Неудивительно, что тот тоже решил сбежать — пожалуй, среди них четверых Кас единственный, кто способен слушать крики с каменным лицом. Наверное, не будь его здесь, рано или поздно Бобби с Дином бы сдались и отпустили Сэма на все четыре стороны. Так что да, хорошо, что они сейчас не втроем. Когда он поднимается по ступенькам, Бобби молча протягивает руку, и Дин только в этот момент вспоминает, что по-прежнему сжимает горлышко бутылки. Ну вот она и пригодилась. — Прости, что мы так ворвались. От этих извинений сводит зубы — они совершенно бестолковые. Дин же все равно продолжит приходить к Бобби со своими проблемами, набирать бесконечные долги. Однако он произносит глупые слова, — спасибо отменно работающему автопилоту, — потому что они должны быть произнесены, потому что Бобби тоже какого-то черта его любит. — Все нормально, — сделав пару щедрых глотков, Бобби протягивает бутылку назад, но Дин отрицательно качает головой. — Посидишь со мной? Дин снова качает головой и берется за дверную ручку. — Мне надо к Сэму. — Дин, — окликает Бобби, когда он уже переступает порог, — ты ведь понимаешь, что он все равно не узнает о твоем присутствии? — Это не для него, — отвечает Дин, закрывая за собой дверь и тем самым отсекая любые возражения. Господи, как же сильно он от всего этого устал. Просто безмерно. Кас стоит все там же — караулит вход в бункер. Правда, не совсем понятно — для чего. То ли думает, что прикованный к кровати Сэм изобретет чудодейственный способ выбраться. То ли охраняет его, такого сейчас уязвимого, от потенциальных угроз. А, может, собственную индульгенцию отрабатывает — сам же выпустил его в прошлый раз. По большому счету Дину плевать. Ему в принципе на все плевать. — Как он? — Пока затих, но еще не исцелился. — Иди, я с ним побуду. — Дин подходит к Касу и опирается плечом о стену. — Тебе нужен отдых, — отзывается тот, внимательно вглядываясь Дину в глаза. Тоже, вероятно, заботится. Однако, в отличие от жалости Бобби и фальшивого беспокойства Сэма, это даже почти забавно. Со своим умением читать мысли Кас как никто другой должен знать, что Дину вообще ничего теперь не нужно. — Сменишь меня к утру. — Не уверен, что это пойдет тебе на пользу, Дин. — Иди, — повторяет он, кивая в сторону лестницы. — Я хочу побыть с братом. Какое-то время Кас продолжает его разглядывать, а в следующую секунду просто пропадает из подвала. Мозг шизеет от этих его постоянных изчезновений-появлений — каждый раз приходится как следует проморгаться, чтобы осознать случившееся. Впрочем, Дин уже немного натренировался — хотя бы не начинает, как идиот, вертеть из стороны в сторону головой. Ну, по крайней мере, не каждый чертов раз. Привалившись к стене, Дин лениво перебегает взглядом от одной полки с хламом к другой. Ни о чем особом не думает, да только такие примитивные приемчики давно устарели. Теперь хоть думай, хоть не думай, а все равно хуево до воя. Блядская пустота внутри не существует ведь спокойно — она ноет, зудит, болит, блядь, временами так болит. Сдавливает все органы, пытаясь отвоевать себе побольше места. Пульсирует то страхом, то злостью, то беспросветной безысходностью. Выжирает все, что казалось раньше дорогим и важным. Что в принципе имело значение. — Я не хотел этого, отец. Нет, нет, только не говори так. Нет, не надо, нет… Охрипший голос резко вспарывает тишину. Врезается в грудную клетку на полной скорости, ввинчивается в жадную дыру, спаивается с ней, срастается. А вот и глюки снова подъехали. Впрочем, лучше они, чем то, что будет после. Но ничего — в этот раз Дину не придется бежать через весь дом, а потом уговаривать Сэма быть хоть немного тише. В этот раз он готов, — даже Каса вовремя отослал. И пусть тот все равно с легкостью обо всем узнает, но хотя бы прямо сейчас перед ним не будет до такой степени стыдно. Дин и без того заебался постоянно испытывать и стыд, и чертову вину. Они ведь уже проходили все это полгода назад. Вот только тогда Дин чуть не сдался — едва не открыл эту ебаную дверь. Потому что хотелось в тот момент одного — чтобы Сэм заткнулся и никогда-никогда не вспомнил об этом моменте своей абсурдной слабости. А в идеале, чтобы еще и Бобби каким-то чудом забыл тот невольно услышанный пиздец. Увы, из них троих на память не жалуется никто. Молча делают вид, будто не было ничего: да мало ли, что там Сэм нес в своем горячечном бреду? Всякое ведь бывает. И Дин бы, может, тоже похоронил этот эпизод, если бы периодически не ловил их — жалостливые взгляды Бобби, виноватые — Сэма. Ненавистные до тошноты. Временами Дин чертовски сильно жалеет, что не обладает способностью стирать другим людям память. Ангелы вот могли бы такое устроить. Однако какое им дело до каких-то маленьких человеческих трагедий? — Ты обещал его не трогать! Ты сказал, что тебе нужно мое, мое тело! Забирай! Да, да, я говорю «да»! Дин закрывает глаза и только по легкому ощущению щекотки понимает, что снова плачет, — не странно и даже почти не злит. К тому же, на что еще он теперь способен? Как сказал бы Сэмми: «Слабый и совершенно бесполезный». И был бы на сто процентов прав. Вот взять, к примеру, сегодняшний вечер — Дин никогда бы не смог в одиночку за несколько секунд изгнать шестерых демонов. Не говоря уже про все остальное… Очевидно же, что никакими талантами он не наделен, а все приобретенные за жизнь умения гроша ломаного не стоят перед по-настоящему сильными противниками. — Только не пальцы! Господи, только не пальцы! Более того, Дин ведь не просто бесполезный. Он — главная причина всего, что сейчас происходит. Тот, кто на самом деле все это начал, впустил на землю Ад. Если бы он не жевал в тот год сопли, а придумал, как обойти проклятую сделку, то Руби не смогла бы добраться до Сэма, не подсадила бы его на кровь. И сейчас Сэм не рвался бы из наручников, хрипя на одной ноте: — Не надо-не надо-не надо. Не говоря уже о том, что тогда Дин не попал бы в Ад, не сломался бы под пытками Аластара, не снял бы первую Печать. Отец же выдержал, тогда как он… Просто Дин оказался слишком бесхребетным, а расплачиваться теперь за это будет весь мир. И Сэм. В первую очередь — Сэм. — Возьми меня! Не его! Только не его!!! Ну вот что ему, дураку, в этих глюках сейчас видится? Почему он даже после всего пережитого так боится Дина потерять, спасает его бесконечно? Неужели не понимает, что Дин никакого спасения не заслужил? Что он совершил слишком много непоправимых, чудовищных ошибок. Гораздо больше, чем можно было бы простить. Сам Дин не хочет для себя ни спасения, ни прощения. Надеется, что в конце пути его будет ждать расплата, которую он постарается принять с благодарностью. Так будет правильно. Хоть что-то будет правильно. — Мамочка, прости меня. Клянусь, я не знал. Не знал! Мама, не надо так со мной. Пожалуйста, мамочка! В прошлый раз Бобби предположил, что они таким образом убивают Сэма, а не пытаются ему помочь. Кас вроде бы уверен в обратном, а у Дина своего мнения на этот счет и вовсе никакого нет. Хотя бы потому, что его устроят оба варианта. Если Сэм оклемается — прекрасно. Нет — Дин соберется, встряхнется и пойдет его возвращать. Какая-никакая, а все же выполнимая цель. И, наверное, он должен быть в ужасе от собственных мыслей. Однако ужас — очень сильная эмоция, у Дина такие сейчас не в чести. К тому же, Анна на его глазах убила Сэма буквально вот только что. Возможно, Дин просто в какой-то степени привык его терять. Человек ведь может привыкнуть к смерти? Хер его знает, если честно. Тварь же такая мерзкая — вообще ко всему привыкает, приспосабливается под любые условия. И Дин тоже всю жизнь только этим и занимался — приспосабливался. Прогибался под отца, под Сэма, под ебаные обстоятельства. Ужом вертелся, чтобы выжить. Даже ценность себе какую-то придумал, выстроил из чужих желаний и попыток оправдать ожидания. Но, вот беда, споткнулся в итоге об один-единственный приказ. Да так смачно, будто в стену на полной скорости въебался. Рассыпался перед этим невозможным и немыслимым в пыль. Болит. Сука, как же оно болит. Временами у Дина складывается ощущение, будто у него на ребрах вместе с енохианскими символами выгравирована аксиома — Сэм должен жить. Как угодно, где угодно, какой угодно. И не важно, хочет Сэм этого или нет. Не важно, какую цену за это заплатит Дин, сам Сэм, да хоть весь ебаный мир. Без разницы. И это ведь бред, если вдуматься. Дину ли не понимать, что жизнь одного не стоит жизней шести миллиардов. Даже в теории не может стоить. Дин понимает. Конечно, блядь, понимает. Понимает и ненавидит себя за неверный выбор. Знает, что все равно будет бороться за эту единственную жизнь, пока не сдохнет. И дальше — если кто-то решит подшутить и дать Дину возможность проебать очередной шанс. Всегда. Сэм больше не кричит, поэтому Дин подходит к двери, открывает смотровое оконце, а затем опускается прямо на пол. Не замечает ни грязи, ни холода подвала. Ждет, когда у Сэма начнется следующая фаза ломки. Впрочем, ожидание длится недолго — не проходит и десяти минут, как из-за двери раздается тихое: — Дин, это ты? — Да. Слово наждачкой проходится по горлу, будто они с Сэмом кричали тут в унисон несколько часов напролет. — Выпусти меня. Это больно, Дин. — Голос Сэма дрожит, скачет по октавам. — Это очень-очень больно. Будто по венам жидкий металл пустили, и все тело в огне поджаривается. У меня кожа пузырится, Дин. Пожалуйста. Выпусти. — Позже. — Дин, прошу тебя. Мне плохо, господи. Мне так плохо. Щеки снова мокрые, и ужасно жаль, что бутылка осталась у Бобби. — Знаю, Сэм, потерпи. Скоро все закончится. — Не знаешь, — рычит вдруг Сэм, мгновенно переходя от нытья к нападению. — Ты понятия не имеешь, через что заставляешь меня пройти. Открой дверь, Дин! Открой! — Не сейчас. — Открой, сука, иначе я перестану тебя жалеть. Слышишь, Дин? Перестану. Думаешь, только ты можешь делать мне больно, а? Считаешь, что у тебя есть на это право?! Дин вытирает лицо ладонью и прикрывает слезящиеся глаза. — Нет, Сэм. У меня нет такого права. — Выпусти меня отсюда, урод! Выпусти! Дин подтягивает колени к груди и утыкается в них горячим лбом. Как и ожидалось, пока он рядом — Сэм кричит не слишком громко. Да и зачем надрываться, если основная аудитория находится в пятнадцати футах от тебя, пусть и за дверью? И это чертовски хорошо, — есть надежда, что в этот раз Бобби его не услышит. — Кто дал тебе право так со мной обращаться, а? — распинается Сэм. — Кто. Дал. Тебе. Право. Сука! Ненавижу тебя. Ненавижу! — Прости. Очередное бесполезное извинение. Никому совершенно не нужное. — На хуй иди со своим «прости»! — Вот и Сэм считает так же. — Когда я выйду, ты горько пожалеешь об этом, Дин. На коленях прощение будешь выпрашивать, ползать у меня в ногах... А хотя для тебя это даже не будет унижением, верно? Ты же так жаждешь этого, да? Дин неосознанно пытается сжаться в комок, но толку от этого ноль — слова все равно больно бьют, попадают прямо в цель, прямо в дыру в груди. А ведь Сэм только начал, господи. — Нет, уже нет. — Врешь, блядь. Врешь! — Сэм снова рычит и громко бряцает наручниками, извиваясь на кровати. — Я вижу твои взгляды, Дин. Ты же смотришь на меня, как течная сука, практически слюнями захлебываешься. Хотел бы, чтобы я тебя выебал, а, Дин? Ну так открой эту блядскую дверь! И я позволю тебе разочек прокатиться на своем хуе. Теперь Дин не может заставить себя отвечать Сэму — только всхлипывает и дергается, услышав очередную фразу. — А может, ты хочешь сам мне засадить? Для этого меня здесь держишь? Без еды, воды, наедине с болью. Думаешь, что если я ослабею, то тебе можно будет все, а, Дин? Можно будет меня трахнуть? Он начинает кашлять, задыхаться, и Дину приходится до боли сжать предплечья, чтобы не рвануть Сэму на помощь. Нельзя. Нельзя. Нельзя. — Блядский пидор, — откашлявшись, продолжает Сэм. — У тебя совсем крыша съехала, Дин. Ты хоть помнишь, что я твой родной брат? Что сказал бы отец, узнай он о тебе? А мама? Неужели ты такой поехавший, что не подумал о маме? Урод, какой урод. Я бы никогда тебя не захотел, слышишь? Никогда! Ты еще там, Дин? Слушаешь? — Да, — хрипит Дин, опасаясь, что если он не будет хоть иногда отзываться, то Сэм снова повысит голос. — Конечно, слушаешь. Это ведь все, что тебе может перепасть. Ты и в прошлый раз слушал, да? Дрочил там, а, скажи? Пока я унижался, пока просил. Тебе нравилось? Готов поспорить, что и сейчас нравится. Ты же только и думаешь о том, как меня разложить. Выебать меня, да? В горло засадить по самые гланды. Смотреть, как я давлюсь твоим хуем. Или предпочел бы в жопу трахнуть без сантиментов? Хочешь же этого, сука? Дин очень хочет, но не этого. Он хочет вернуться в прошлое и забрать свое неловкое пьяное признание. Отмотать время до того момента, когда по глупости решил, что из Ада уже не вернется, а потому в подробностях разболтал Сэмми свой главный секрет. Осмотрительно приберег откровения на последнюю ночь, прекрасно зная, что с последствиями сталкиваться ему не придется. Наивный. Вон как пришлось. И даже не единожды. — Больно, Дин? — спрашивает Сэм, неожиданно переходя на ровный, какой-то мертвый тон. — Больно. — Ты ведь меня не выпустишь? Дин обтирает лицо о джинсы и задирает голову, упираясь затылком в дверь. — Нет. — Хорошо. Хорошо, что больно. Мне легче, когда так, когда не мне одному. — Я знаю, — отвечает Дин, смаргивая крупные слезы. — Я знаю, Сэм. — Тогда зачем ты так со мной поступаешь? Мог бы просто войти. Я же прикован, я тебе ничего не сделаю. Мог бы побыть со мной рядом. Смотреть на меня, даже трогать. Я бы позволил сейчас, Дин, честно. Не уверен, что мы могли бы нормально трахнуться, но я бы тебе отсосал. Хочешь? Не знаю, хорошо ли у меня получится — никогда не пробовал, но для тебя бы я постарался. Головку бы точно в рот взял, и облизал бы весь член до яиц. Медленно. Чтобы продлить удовольствие, чтобы тебе понравилось. Посиди со мной, Дин, пожалуйста. Мне так плохо. — Не могу, — хрипит Дин, чувствуя, как в горле все-таки образуется болезненно-горький комок. Вот сука, умудряется же каждый раз как-то пробить. Единственный, кому до сих пор это удается. — Нельзя. — Кто так решил? — фыркает Сэм. — Кас? Бобби? Точно не ты. Уж ты бы хотел быть рядом, верно? Облапать меня всего. Трахать хотя бы языком, пальцами. Толкаться членом в мое горло, пока не кончишь. Я даже согласен проглотить, Дин, мне не жалко. Видишь, совсем ничего для тебя не жалко. Потому что я хороший брат, я тебя на самом деле люблю. Даже такого изломанного и слабого. Пиздец как люблю, если честно. А ты меня любишь совсем неправильно — и я сейчас не про твои загоны говорю. Ты ведь, сволочь, показываешь свои чувства только от случая к случаю. Отворачиваешься, когда я тебе руку протягиваю. Бросаешь меня одного, когда я больше всего в тебе нуждаюсь. Почему ты просто не зайдешь, Дин? Чего ты боишься, а? Кого? — Себя, — выдавливает Дин, больно прикусывая губу. — Господи, какой же ты придурок, — устало произносит Сэм, а потом внезапно затыкается. Молчит долго, очень долго — наверное, больше часа или даже двух. За это время Дин успевает понадеяться на чудо — что тот выдохся наконец-то, вырубился от усталости. Это правильно — Сэму не помешало бы отдохнуть. В конце концов, надо же накопить силы, чтобы потом снова доебывать Дина бесконечными уговорами. И в итоге он сам практически засыпает, а потому оказывается совершенно не готов услышать ни голос Сэма, ни его слова, когда тот неожиданно нарушает тишину: — Когда я отсюда выйду, скажи Михаилу «да». Пожалуйста. Дин встряхивает головой, пытаясь проморгаться и отогнать сон. — Что? — Впусти Михаила. Пусть они сразятся, пусть он победит. Потрясающе. Только еще от Сэма этой хуйни не хватало. — И ты туда же? — невесело усмехается Дин, растирая опухшие глаза. — Угу. После всего пиздеца, который я тебе сейчас наговорил, это лучший вариант. Предложил бы самому меня пристрелить, так ты ведь откажешься. И мне ничего подобного сделать не дашь. — Полегчало? — Вроде того. Дин делает глубокий вдох, с трудом встает, придерживаясь за створку, медленно выдыхает. А потом открывает замок и настежь распахивает дверь. — С возвращением, Сэмми.