Апогей наслаждения

      Она спускается всё ниже. Целая нога кровоточит и отнимается, магический протез трескается, кости, кажется, трескаются тоже. Здесь всё органическое и магическое — что живое, что мёртвое — медленно распадается изнутри; это обеспечивается одним из заклинаний охранной системы. Она, давясь от отвращения, вливает в своё онемевшее тело сначала обезболивающее, затем восстанавливающее зелье. Их нельзя мешать и в принципе использовать в таких количествах, но ей всё равно: она не планирует возвращаться назад. В ней невыносимо много этой мерзости, которая не усваивается и, скорее всего, уже не действует, но она должна сделать хоть что-то. Жаль, что протезу не помочь, не хотелось бы ползти дальше на четвереньках; остаётся только надеяться, что он протянет ещё немного.       Она снимает печать, последнюю из восьми, и шагает в место заточения Великого Зла. Никто из культистов, столетиями писавших Книгу Тьмы, не знал, как оно выглядит, потому что не мог выдержать защиты, наложенной древней ведьмой. Только она, пустая, проклятая, смогла. И вот она здесь.       Она складывает из непослушных пальцев простейший огненный знак и поджигает левый рукав платья. Поднимает объятую огнём руку над головой, оглядывается. Конусовидное помещение уходит вверх; стены исчерчены давно забытыми рунами, что сияют слабым малахитовым светом. Древняя ведьма действительно постаралась, но теперь в этом нет никакого смысла. У всей этой сложной системы есть один непобедимый враг — живая кровь.       Она проходит в центр, над которым должны сходиться стены конуса. На полу — очередная вязь символов, но это не руны, не язык, нет. Эти символы чужды любой из существующих систем, это нечто извне, непостижимое человеческим разумом. От присутствия органического существа невозможные символы вспыхивают тусклым алым светом. По нему проходят тёмно-бордовые всполохи, словно то, что спит здесь, ворочается в беспокойном сне, не в силах открыть глаза. Она чувствует, как её истерзанное защитной магией и убойной дозой зелий сердце сжимается от жалости и умиления. Всё хорошо, обескровленными губами шепчет она, опускаясь на колени и гладя карминные линии посиневшими пальцами, сейчас я вас освобожу.       Она тушит рукав; снимает с плеч и откладывает в сторону тяжёлый рюкзак, в котором остались только заживляющие бальзамы и зелья для внутривенного введения, временно останавливающие все процессы в организме. Это пригодится, чтобы продержаться ещё немного, если она сделает ошибку в ритуале, чего, конечно, хотелось бы избежать.       Она берёт заговорённый кинжал, что ранее висел на поясе; он трескается и разламывается на три части прямо у неё в руках. Надо отдать должное древней ведьме, она и впрямь была сильна. Но даже осколка хватит, чтобы провести ритуал. Она обхватывает правой рукой самый большой, крепко сжимает, порезав ладонь о края, замахивается и ударяет в запястье покрытой пузырями ожогов левой руки, прорвав кожу и сухожилия. Тёплая кровь, потемневшая от зелий, стекает на пол. Символы вспыхивают ярче. Она поёт на чужом языке, с усилием выталкивая из гортани хрипящие звуки. Отбросив осколок кинжала, она опускает два пальца правой руки в искромсанную плоть левой, хорошенько вымазывает их в собственной крови и начинает рисовать. Она обводит противоестественные символы нежно, едва касаясь их пальцами; она закрывает глаз и воспроизводит геометрически невозможные фигуры, что видела в Книге Тьмы, заполняя пробелы между символами на полу. Кажется, она делает всё правильно. Действие зелий резко прекращается, внутренности взрываются болью; конечно, эта убойная смесь сожгла ей кишки. Она неимоверным усилием удерживает над собой контроль, не прерывая песни, продолжает рисовать. Ей больше нет дела до этой боли. Осталось совсем немного, и... всё её существо окутывает сладкая истома от мысли о том, что будет дальше.       Она завершает песню, тщетно выравнивая сбитое дыхание. Открывает глаз. Ей уже не больно, боль тонет в мучительном удовольствии от предвкушения того, что должно произойти. Она разлепляет холодные губы в последний раз и зовёт:       — Арархст'раата.       Зовёт погибель своему миру, невыносимый кошмар, чудовищную катастрофу. Зовёт, чтобы добровольно стать её пищей.       Пол вибрирует. Низкий гул нарастает, становится почти осязаемым. Символы на полу горят неровными вспышками, жгущими глаз калёным железом; набухают алыми каплями, как свежие порезы — кровью. Культистка, совсем обезумевшая от переполняющих её боли и наслаждения, всё же отползает назад, поскальзываясь на собственной крови. Она ещё не готова принять столь желанную гибель. Она хочет увидеть свою богиню.       Культ Арархст'рааты весьма обширен, но освободила её она — пустая, проклятая, безымянная. Та, чьей боли хватило бы на весь мир. Умеющая ненавидеть столь чёрно и страшно, что сама Тьма кажется милосердной. Беззаветно и беспамятно влюблённая в смерть.       Она быстро поняла, что с остальными культистами ей не по пути. Последние попытки освободить Арархст'раату прекратились несколько столетий назад. Культисты устраивают кровавые пиршества и оргии под луной, славя её имя, пока она спит глубоко под землёй и мучается от голода. Они служат не Арархст'раате, а себе, и вызывают лишь омерзение. Есть и те, кто хочет её возвращения, но всегда с определённой целью: власть, наслаждения, очищение мира. Эти омерзительны не меньше. Та, кто спустилась в ад, заживо разрываясь на части, чтобы освободить Арархст'раату, желает только одного: без остатка в ней раствориться.       Густая алая жидкость сочится из символов, постепенно темнея. На полу собирается лужа мерно пульсирующей бордовой массы с малиново-красными прожилками. Культистка задыхается от мучительно-сладкого трепета и молится всем тёмным богам, чтобы её сердце не разорвалось от волнения. Она хочет быть ещё живой, когда Арархст'раата её поглотит. Она хочет это почувствовать.       Растущая масса идёт волнами, группируется, напрягается, как для рывка... и растекается по стенам, слизывая малахитовые руны, льётся к выходу, минуя культистку. Та не верит своему глазу. В чём же дело? Почему Арархст'раата не... Что я сделала не так?       Из глаза против воли льются слёзы. Культистка закусывает разодранную в мясо губу, чтобы не разрыдаться. Неужели я недостойна? Неужели я настолько отвратительна, что Арархст'раата не желает поглотить меня даже после тысячелетий ужасного голода? Но в измученный разум быстро приходит смирение. Пусть так. На всё её воля. Главное, что Арархст'раата теперь свободна.       В бреду культистка ползёт к ней ближе, опираясь на правую руку; изувеченная левая бесполезным отростком волочится следом. Пульсация малиновых прожилок завораживает. Культистке до безумия стыдно перед своей богиней за такую наглость, но она не может ничего с собой поделать и проводит кончиками пальцев целой руки по поверхности Арархст'рааты. Она слегка прохладная, по-живому прохладная, мягкая и гладкая, как желе. Пальцы немедленно обжигает, и они плавятся, вскипая кровавой пеной. Культистка уже давно стала вся из чистой боли, так что очередное повреждение не вносит серьёзного изменения в её состояние. Но это жжение... оно особенное. Культистка не может сдержаться и снова ласково гладит желеобразную массу. Ладонь сгорает до кости, кровь и расплавленное мясо впитываются без остатка. Восхитительно. Арархст'раата нежная, мягкая, почти беззащитная, но такая могущественная. Культистка продолжает её гладить, отдавая свою кровь и плоть, и чудится, что желеобразная масса теплеет под её рукой. А может, и не чудится. Какая же она потрясающая. Необыкновенная. Умопомрачительная. Чудовищно прекрасная. Её поверхность кажется такой податливой, и культистка борется с желанием просто погрузить руку внутрь. Нет, так нельзя, это же надругательство! Её богиня заслуживает самого бережного обращения.       Чувствуя, что жизнь её покидает, культистка прижимается к Арархст'раате губами и нежно целует её; рот заполняется кровью. Моя богиня, моя повелительница. Люблю.       Та, чьи лёгкие переполнены ненавистью, как космос — звёздами, умирает с одной лишь любовью в душе.

***

      Конусовидное помещение заполнено спокойным красным светом. Руны на стенах погасли, теперь от них остались только сероватые следы. Бордовая масса медленно покачивается, как величественные океанские воды; прожилки пульсируют. Культистка лежит на небольшом островке. Рядом с ней стоит силуэт статной широкоплечей женщины в приталенном платье; покачивается в такт массе вокруг. Культистка замечает, что подол платья растекается по полу тонкими ручейками.       Очнулась.       Слова звучат в голове, как собственные мысли, но слишком явно ощущается в них чужеродная сила.       Я тебя немного подлатала.       Силуэт скручивается спиралью и опускается, перетекая в сидячее положение. Теперь культистка видит, что его руки обмотаны обрывками её заговорённой накидки, а в одной из рук — почти пустая колба с заживляющим бальзамом.       Использовала все зелья, что были при тебе, и наложила заклинания, которыми некроманты удерживают трупы от разложения. Пока этого хватит, а потом мне понадобится пара-тройка целителей. Выжгу их разум и пересоберу тебя их руками. Заклинания знаю, но сама светлую магию творить не могу.       Культистка жадно впитывает каждое слово своей богини и не может поверить. Арархст'раата не просто не стала её поглощать, но потратила свои силы, чтобы отсрочить её смерть, и теперь хочет потратить ещё больше сил, чтобы вернуть её к жизни. Её, ничтожную... зачем?       — Арархст'раата...       Я. Что такое? Спасибо, что освободила меня, если ты этого ждёшь.       — Нет, нет, я не... Простите. Я не понимаю, зачем я вам, и... Почему вы меня не поглотили? Я... невкусная?       Арархст'раата молчит, кажется, целую вечность, а потом смеётся. Культистка слышит её смех у себя в голове. Желеобразная масса колышется, словно бы тоже смеясь. Культистка замирает. Как это прекрасно. Её смех — самая сладкая музыка. И... она такая милая, когда смеётся...       Я убивала этот мир множество лет. Стирала с лица Земли города, рушила империи. Я поглотила несметное количество людей. Кто-то боялся меня, кто-то поклонялся мне, как богине... но никто ещё не переживал, что окажется для меня невкусным. Ты первая.       Культистку душит стыд. Будто она хотела чего-то для себя! Нет, она ведь лишь хотела накормить Арархст'раату, чтобы хоть немного успокоить тысячелетний голод...       В самом деле? Я вижу твои чувства. Не думаю, что это чистосердечный альтруистический порыв. Твое желание слишком сильно. Но не нужно стыдиться. Мне это льстит.       Что же, оправдываться бесполезно. Арархст'раата всё поняла.       Теперь уже не вспомнить, когда это началось, в какой момент религиозное поклонение переросло в нечто... противоестественное.       Едва отдав душу Тьме, ныне безымянная начала собирать информацию о той, чьё имя славила. Она была готова на всё, чтобы прочесть ещё хоть строчку об Арархст'раате в древних фолиантах, истлевших от времени и сочащихся смертью. Её упоминали не так часто, и оттого каждый фрагмент информации был бесконечно ценным. Дрожащими окровавленными руками культистка переворачивала рассыпающиеся страницы, читала, переписывала в свои журналы.       Когда-то Арархст'раата была человеком. Всю жизнь она стремилась к власти, и за великую власть пришлось платить великую цену: она утратила человеческий облик и обрела чудовищный. Описания превращения не отличались подробностями, но несколько раз встречалось утверждение, что оно было постепенным. Культистка постоянно думала о том, насколько больно и страшно чувствовать, как органы один за другим растекаются обжигающей слизью. Но Арархст'раата не могла остановиться, ведь считала, что цена за власть по определению не бывает слишком высокой. И культистка понимала её как никто другой. Она сама без конца истязала всё человеческое в себе, заставляла себя проходить через невыносимые мучения, физически и морально выворачивала себя наизнанку. Она зашла так далеко, что утратила имя. Никто не мог сравниться с ней в этом омерзительно непоколебимом самоотвержении, никто не мог бы... так понять Арархст'раату. Служителям тьмы не свойственно испытывать к своим богам сострадание, но именно это чувствовала безымянная.       И если бы только это! Культистка думала о своей богине каждую минуту. Даже тогда, когда разум занимала какая-то задача, мысли об Арархст'раате не покидали его, оставаясь где-то на задворках. В редкие моменты покоя и одиночества культистка мечтала о её возвращении. Она закрывала глаз и под опущенным веком рисовала картины чудовищных разрушений, которые принесёт пришествие её богини. От мыслей о бесконечно растущей желеобразной массе, беспрепятственно заполняющей собой всё, внизу живота сворачивался узел сладкой тянущей боли, и культистка замирала от трепета и стыда. Она убеждала себя, что это лишь религиозный экстаз, но глубоко внутри знала правду, слишком хорошо знала. Помешательство, безумие, даже в определённом смысле богохульство. Но что она могла с собой сделать?       Культистка не сомневалась, что Арархст'раата поглотит её, когда окажется на свободе. Не существовало никакой возможности пережить ритуал. Но это не пугало. Это казалось таким правильным, таким желанным — быть переваренной заживо, в мучительной агонии стать частью чего-то большего. Её предназначение, её судьба. Апогей наслаждения.       Она прошла через ад, чтобы этого достичь, но оказалась недостойна...       Если тебя это утешит, ты очень вкусная. Мне многого стоило удержаться и не поглотить тебя сразу. Вкус твоей крови — истинное блаженство. Ощущать нечто настолько приятное казалось почти воздаянием за тысячелетия голода.       Культистка чувствует исходящее от Арархст'рааты тёплое удовольствие. Почти наяву видит, как та плотоядно облизывается.       Я не поглотила тебя лишь оттого, что ты ещё нужна мне живой. Я спала слишком долго. За это время мир изменился. Я уже не так сильна, как прежде; Морана уничтожила значительную часть меня, прежде чем запереть здесь. Это, разумеется, дело поправимое, но на первое время мне нужен проводник. Кто-то, кто хорошо знает мир и не предаст меня. Я заглянула в твой разум и поняла, что ты подходишь. Мне даже не пришлось прилагать усилий, чтобы войти в твои мысли. Ты принадлежала мне задолго до того, как я впервые коснулась твоего сознания. Твоя душа буквально пропитана мной без малейших усилий с моей стороны.       — В-вы ведь моя богиня, — голос культистки дрожит. Слова Арархст'рааты кажутся разоблачением. — Такой и должна быть истинная вера.       Возможно.       Это звучит насмешкой, но не злой, а мягкой, снисходительной.       — Я была бы безмерно счастлива принести вам пользу, но... разве я могу? Разве от меня будет толк?       Отчего же не будет? Ты умна, раз смогла освободить меня. Ты сильная ведьма, если твоих сил хватило для проведения ритуала. Ты верна мне, как никто другой, а большего и не нужно. Когда я верну себе хотя бы часть прежней силы, я сама обо всём позабочусь.       — Я вовсе не умна, — культистка ненавидит себя за несдержанность; она не вправе спорить с Арархст'раатой, но не может молчать. Она не считает себя умной и в принципе годной на что-то. Большее, на что она могла надеяться — стать пищей Арархст'рааты. — Я лишь собрала и применила знания других служителей культа.       Чтобы собрать знания, нужно много ума. Кроме того, должна быть причина тому, что из всех служителей культа только ты решилась меня освободить.       — Причина есть, моя богиня, — голос срывается от обиды на всех, кто столетие за столетием оставлял Арархст'раату здесь. — Ваш культ обмельчал. Они давно отказались от идеи вас освободить. Теперь это просто скопище жалких фанатиков, служащих самим себе. Я... я считаю, их нужно наказать.       Нужно. Истинно верующие почтут наказание за благословение.       Культистка ощущает хищное предвкушение Арархст'рааты и замирает в немом восхищении. Как же она великолепна в своей чудовищности!       Ты освободила меня, чтобы я уничтожила мир. Разве не хочешь помочь мне в этом и посмотреть, как он умирает? Я вижу, ты жаждешь мести за всю боль, что мир тебе причинил. Но какой толк от мести, если ты даже не сможешь ей насладиться? А так ты во всей красе увидишь предсмертные муки ненавистного тебе человечества. В конце же я непременно поглощу тебя. Я не смогла бы отказаться от такой лакомой трапезы. Просто хочется оставить тебя напоследок, как самый изысканный деликатес.       Культистка тает от таких слов. Что может быть прекраснее, чем знать, что она способна доставить удовольствие своей богине? Арархст'раата совсем её не щадит, и будто прежнего было мало, придвигается ближе — той частью, которая собрана в подобие человеческого облика — и целует в лоб. Боль, к досаде культистки, почти не ощущается, но чувствуется приятное тепло, и её собственная кипящая кровь стекает по лицу.       Прости. Забылась.       В этом "прости" нет ни капли раскаяния. Потрясающе.       Арархст'раата выплёскивает на лоб своей служительницы остатки бальзама и, вместо того, чтобы отстраниться, оказывается ещё ближе.       Теперь культистка может разглядеть лицо силуэта — необыкновенно прекрасное волевое лицо. Его очертания зыбки, но даже так ощущается непоколебимая сила той, кому оно принадлежит. Строгий орлиный нос, выраженные скулы, величественный подбородок, раскосые глаза с тёплым лукавым прищуром, пухлые губы, на которых ещё осталась кровь культистки. Алые капли впитываются без следа.       — Это... ваш облик?       Мой. Был когда-то.       — Какая же вы красивая, — лихорадочно шепчет культистка, — и тогда... и сейчас!       Как же найти слова, чтобы это передать? Арархст'раата прекрасна, как вечность, как абсолют, как первозданный ужас, как ночь бытия. Всё в ней исполнено совершенства — движения, консистенция, кроваво-бордовый цвет, живая пульсация малиновых прожилок...       Твои мысли и чувства говорят лучше любых слов. Благодарю. Не думала, что кто-то сочтёт меня красивой и в этом обличьи.       — Вы восхитительны.       Арархст'раата кивает. Рукой, ещё обмотанной в накидку культистки, проводит по её волосам. Не так, как обычно гладят, иначе. Нечеловеческий, неестественный жест, но оттого лишь более приятный.       Так что же, ты согласна помочь мне?       В груди ещё бушует зарево стыда, и кружит голову нежданная, незаслуженная доброта Арархст'рааты. Разве культистка осмелилась бы перечить ещё раз? Этого уже и не хочется. Будущее, которое предложила Арархст'раата, куда желаннее. К тому же, право быть поглощённой надо заслужить...       — Согласна, моя богиня. Простите мне прежнюю дерзость. Я ведь ваша, и только вам мною распоряжаться.       Ты моя, это ты верно подметила. Славно, славно. А теперь назови мне своё имя.       — Я отдала имя в обмен на силу, моя богиня. У меня больше нет имени. Но люди прозвали меня Лихо Одноглазое за жестокость и чудовищность моих деяний...       Лихо. Прелесть. Тебе подходит. Отныне и впредь я нарекаю тебя новым именем, Лихо Одноглазое. Так веди же меня, и пусть этот мир познает агонию.