Мой цензор, как родной

«Поэты долго не живут. Они влюбляются в своих цензоров и умирают с позором» Николай Павлович сидел и пыхтел над новыми стихами Александра Сергеевича. Очередная вольнодумная писанина, в которой даже и цензурить-то нечего, проще сжечь и не маяться, но обижать поэта тоже нельзя, все таки, часть доброты и уважения к чужому искусству в императоре остались. Напротив стола стоял поэт, он ждал, когда его стихи проверят и решат, куда деть его, в ссылку или нахуй послать, или в очередной раз зацензурить стихи так, чтобы их даже читать невозможно было. У Пушкина ничего не было в голове, как всегда, солнце освещало помещение, свет падал на царя, позади стола императора было большое окно, солнце светило прямо позади его головы и он был похож на святого с иконы. На Пушкина же солнце почти не падало, иронично, будто бы свет хотел показать, кто тут главный и что Пушкин настолько не играет никакой роли, что даже солнце от него отвернулось. Вскоре, Николай Павлович поднял свою голову на поэта и очень осуждающе посмотрел на него, его выражение лица не выражало ничего доброжелательного, только недовольство с некой грустью, император обратно поставил перо в чернильницу и, выпрямившись, встал со стула, убрав руки за спину. Он так же серьезно смотрел на Пушкина. Солнце светило прямо позади него, золотой круг, словно нимб возвышался над царем, освещая всю комнату, русые волосы царя, блестели от солнечного света, погоны на мундире блистали, выделяя силу государя еще больше. На Пушкина же, попадали некоторые лучики, солнце будто совсем предало поэта и говорило, что Пушкину не повезло сегодня. -Саш, ты мне надоел - Первое, что сказал император - Ты знаешь, я мог тебя уже давно казнить или отправить в пожизненную ссылку, но тебе повезло. Неужели так сложно не писать ничего такого? Или ты думаешь, мне в радость читать про то, какой я плохой? Пушкин не находил слов, для ответа императору. -Я не казню тебя и не ссылаю, только из-за уважения к своему народу и к тебе. - Продолжил Николай - На, возьми свои стихи и иди, у меня больше нет сил распинаться. Я устал. Александр подошел к столу ближе и забрал свои рукописи, он без слов покинул кабинет и, оказавшись за порогом, закрыв двери, прижал рукописи к себе и облокотился на двери, он секунд 30 просто не дышал. В голове была муть страшная, поэта не обидела речь Николая, будто бы наоборот. Странное чувство не покидало его, хотелось ворваться в кабинет, кинуть рукописи императору в лицо, раскрыв руки широко-широко, во все зубы улыбнуться и сказать: «Николай Павлович! Я люблю вас!» Эта фраза неслась в голове у поэта эхом, с огромной скоростью, обвивая каждую извилину, распространяясь по всему телу, обвивая каждую кудряшку на волосах. У Пушкина помутнело в голове, в глазах почернело и поэт упал в обморок, двери распахнулись и он упал прям в кабинет. Николай подбежал к Пушкину и начал приводить его в чувства, Пушкин очнулся, увидев как его несет на руках Николай и садит на диван. Момент был как мимолетное виденье, но в этом видении Пушкин бы хотел остаться навсегда, сидеть на руках у императора. Александр Сергеевич сидел на диване и пока что плохо осознавал, что происходит, рядом, на журнальном столике лежали рукописи и стоял стакан с водой. -Возьми, выпей воды - Сказал император, щупая поэту лоб, мало ли, температура. Пушкин будто бы на автомате взял чужую руку и прижал ее к своей щеке - Саш? Тебе плохо? -Немного. - У Пушкина болела голова. -Подожди. Государь налил еще воды и подал Александру, Николай встал напротив дивана, где сидел поэт. Для Пушкина тело государя прямо перед глазами стояло, Пушкин осматривал каждую деталь мундира, осматривал императора снизу вверх. В таком положении, Николай казался еще величественнее, еще красивее и лучше. Пушкина совсем подкосило, но он не хотел показаться слишком слабым и, допив воду, встал с дивана. Но поэт не устоял на ногах Пушкин, вставая, упал на императора -Извините - Сказал Александр Сергеевич. Николай прижал его к себе, и Пушкин обнял царя, он чувствовал, как большая рука, массирует ему волосы, запуская руки глубоко в кудри. Пушкин как самый хитрый говнюк стоял и улыбался от удовольствия. Солнце освещало их обоих, выделяя в каждом что-то важное. «Я вас любил, любовь еще быть может?» -Тебе лучше? - Спросил Николай Пушкину не хотелось вылазить из рук императора. Поэт был похож на кота, которого приласкали, погладили и накормили. -Определенно да - Пушкин наигранно схватился за голову, чтобы уж совсем не показаться наглым. Обниматься с императором, конечно, не каждый может. Вообще, Пушкину казалось высшей наглостью, что он такое тут проворачивает.   -Посмотри на меня - Николай приподнял Сашку за подбородок и долго осматривал его, сверху до низу. Бледное лицо поэта не выражало сильных эмоций, он просто подчинялся государю. Хоть Пушкин и пишет не самые лестные стихи, он все равно любит царя и жизнь за него положит. Николай Павлович посмотрел на поэта снова, солнце больше не было на его стороне, теперь оно во всей красе освещало Пушкина, который почему-то уже откровенно лежал у Николая на руке, будто бы мурлыкая время от времени, поэт чем-то был очень доволен, он сам не понял чем. «Я влюбился. Будто бы в женщину, хотя он будет поинтереснее любой женщины» И тут Николай вовлек поэта в поцелуй. Это определенно то, чего им не хватало. Поцелуй был долгий, оба делали это неумело, хотя, у каждого была девушка и не одна. Пушкин положил свои руки на плечи Николаю и просто наслаждался процессом. Ему конечно, было неловко, будто бы это была самая высшая степень наглости, которую он мог себе позволить. Николай взял поэта на руки и перенес на стол. Пушкин лег на стол, государь навис над ним с серьезным лицом. Сашка, с заигрывающим лицом, приподнявшись, начал говорить всякую ахинею. Он боялся того, чтт сейчас происходит, потому чтт оба понимают, к чему это идет -А как же ваша жена. Она не будет в восторге. А сын? Он так вас любит - Лыбился Пушкин -Не смей заикаться даже! Тебя это не касается! - С грозным лицом сказал Николай, взяв поэта за шею. Пушкин напугался С поэта начали снимать одежду. Император проникал руками под одежду Пушкина, играясь на чувствительных местах, поставил свою ногу меж ног поэта и наблюдал за процессом, как Сашка извивается и стонет. Снял с него рубашку, государь вновь и вновь целовал поэта, чтобы тот заткнулся и не стонал на весь дворец. Николай провел рукой по паховой области, что вызывало у поэта сильную дрожь в ногах. «Я надеюсь ты сейчас видишь бледное лицо своего отца в гробу. Он ведь тебя видит» -А как же ваш отец? Он был бы доволен вами? - Сквозь стоны, вдруг выпалил Пушкин. У Николая будто бы сердце замерло. Он на секунду остановил процесс и посмотрел на портрет отца, висящий на боковой стене, справа от них. А ведь и в правду. Павел не был бы доволен таким исходом. Он бы сильно наругал сына, а может бы и высек. Николай немного подумал и очень агрессивно, снова поцеловал поэта. «Совесть у тебя проснулась» Они снова очень долго целовались, император раздевал поэта дальше. Снял с него штаны и нижнее белье. Государь тоже снял с себя штаны, но верх снимать не стал. Ему после этого (г)дейста еще работать надо. Николай достал из ящика какой-то бутылек с маслом и открыл его. На всю комнату завоняло сильным запахом мужских духов. Пушкин закрыл нос, запах был не слишком приятный, но по всей видимости, раз это было масло, его можно было использовать под смазку. Царь вылил чуть чуть жижи себе на орган и вошел в поэта. Как бесцеремонно. Громкий стон раздался на все помещение и Пушкину сразу заткнули рот какой-то тряпкой. -Если ты будешь орать, я выкину тебя в окно - пригрозил император. Пушкин старался не издавать ни звука, но это делать трудно, когда в тебе 17см чужой плоти, еще и двигается. Николай Павлович вдалбливался самозабвенно, он сжал руку поэта. Николай томно и глубоко вздыхал время от времени, Пушкин же, с тряпкой во рту, издавал тихие, сдавленные стоны, в комнате были слышны шлепки тел и хлюпание смазки. По щекам слегка текли слезы. Поэт смотрел на портрет Павла на стене. «Твой отец не гордился бы тобой. Но я вот собой горжусь. Говорят, что вы, Павел Петрович, были безумцем» В Пушкина начали долбиться еще сильнее, еще быстрее и еще громче это было слышно. Солнце слепило Пушкину глаза, оно не давало смотреть Саше ни на что, кроме портрета на стене. Поэт уже не сдерживал себя и готов был орать на всю комнату. Он сжал ткань зубами. Вскоре, Сашка почувствовал на себе что-то горячее, он посмотрел на себя. Фу боже, лучше бы не смотрел. Поэт достал тряпку у себя изо рта. И первое, что он сказал: -Ха-ха, это наши дети. Император не оценил шутки. Он молча отдал Саше тряпку и Пушкин вытер себя. Они оделись. -И что же вы молчите? -Просто уйди. Прошу - Николай стоял на против портрета своего отца и будто бы рыдать был готов. Пушкин взял свои стихи и вышел. -До-свидания.