Dustveil Horizon

      Смотрит на него, но молчит, ожидая ровно полуночи - весь такой правильный, что блевать тянет. Кайзер хмыкает, поправляя новенькие Patek Philippe Calatrava на левой руке, расплываясь в пламенно-приветственном оскале. Тонкий серебряный циферблат, стрелки, движущиеся с почти невыносимой точностью, подобраны под искусный официальный костюм Михаэля, выполненного в гиацинтовом оттенке. Молодой человек мысленно очерчивает путь, по которому двинется его правый телохранитель, если Итоши младший вытащит пистолет из левого скрытого кармана, а сам развязно складывает руки на груди. Рин педантичен до секунды, и если его немецкому оппоненту необходимы часы для понимания времени, то сам он слышит отбивание секундных стрелок в едва заметно пульсирующей артерии на его оголенной, сильной шее. Его вид более прост, кажется, что черный костюм уступает в изящности, под ним даже не белая рубашка, расстегнутая в светском жесте на одну пуговицу, а светлый лаконичный джемпер. Тем не менее предводитель японского клана давит спокойствием, уверенным дыханием и едва заинтересованным взглядом.       Dustveil Horizon — имя нарицательное в узких кругах. Dustveil Horizon - пустырь, где даже воздух кажется нарочито вязким, пропитанным пылью и чем-то удручающе-болезненным, сжатым до размера атома. Беззвездное ночное небо укоризненно нависает над землей, как плотное одеяло, обгладывая силуэты мужчин, расслабленно потирающих запястья рук. Луна бледная, безжизненная, словно посмертная застывшая капля пота на лбу. Ночное светило бросает слабый свет на гравий, который хрустит под ногами, как метафорические остатки погибших на этом месте. Ветер, редкий и прерывистый, шепчет бестолково что-то в темноте, но его слова теряются среди тишины, нарушаемой лишь редким щелчком предохранителя.       Телохранители стоят за спинами своих боссов. Их лица скрыты под капюшонами и очками с затемненными стеклами, но руки, обтянутые черными перчатками, лежат на рукоятях оружия. Один из них рыжеволосый, высокий и широкоплечий, позади Кайзера, с шрамом через бровь, нервно постукивает пальцем по прикладу автомата. У другого, поменьше ростом, но уже со стороны якудза, на шее болтается серебряная цепь, блестящая в лунном свете, а на руке — татуировка в виде паутины, его желтые радужки игриво проходятся по первому. Дыхание обоих ровное, возможно, они даже встречаются взглядом для некого приветствия. Обоим известно, что смерть — лишь часть их работы, и обоих это заводит. — Все ли условия сделки выполнены? — Пугающая тень ложится на лицо Рина, делая его черты лица определенно острыми, он поворачивает голову в сторону морской глади, блистающей где-то на горизонте, только напряженный контур черных бровей выдает признаки деловой тревожности. — Более чем, ни один листок не упадет без нашего внимания, — голос Кайзера мягкий, его ладони расслабленно ложатся в карманы свободных брюк, — По девять человек на возможных въездах сюда, а так же четверо патрулирующих ближайшие улицы.       Итоши игнорирует очевидную колкость в адрес его традиций , тем не менее ведет плечом, а после наконец смиряет Михаэля взглядом своим бирюзовых глаз. Встреча льда с огнем. — Никто не осведомлен, — голос хриплый, уголки губ Рина лукаво приподнимаются, — даже dein Vater?       Резкий выпад вперед, шаг навстречу, Михаэль еле сдерживается, кулак застывает в миллиметре от носа Рина, на лице которого ни одна мышца не дергается, зато его ближайший телохранитель с теми самыми золотыми глазами и осветленными кончиками волос удовлетворенно высовывает кончик языка, кажется, ожидая приказа. Кайзер давится смешком, встречаясь взглядом с Итоши, черт, он не должен так реагировать на это. Опускает руку. — Приступим к переговорам? — Что-то мрачнеет в зеркально-светлых глаза Михаэля, а его сухие губы изгибаются в отвращении, — Отходим от графика.       Итоши немногозначительно кивает, не разрывая дистанции.

***

      Какая ирония. Буквально в нескольких километрах от этого места, в глухом перелеске, надрывая ослабевшие мышцы, ковыляет женская фигура. Её волосы, чёрные, как смоль, спутаны и прилипли к лицу, а по правому виску стекает кровавая струйка, оставляя на коже багровый след. Платье, когда-то яркое и соблазнительное, теперь изорвано в клочья, испачкано грязью и кровью. На боку — багровеющее пятно, ноги в ссадинах и царапинах и это ей несказанно повезло. Её лицо бледное, глаза широко раскрыты, полны страха и пустоты. Она не помнит ни своего имени, ни того, как оказалась здесь. Единственное, что связывает две части её жизни воедино, — это разбитая о дерево матовая серебряная машина, оставшаяся позади. И боль. Давящая, невыносимая боль, которая захватывает разум наравне с животным страхом. Что делать, когда понимаешь, что это конец? Вокруг — ни городского света, ни шума. Только лес, корявые ветки под ногами и холод, пробирающий до костей. — Чёрт, — раздаётся плевок в её сторону. Она вздрагивает, пугливо озираясь. Двое мужчин смотрят на неё без тени участия, их автоматы нацелены прямо на неё. — Ты могла найти место сдохнуть подальше отсюда?       Её губы, пухлые, но теперь плотно сжатые, дрожат. Она глотает вязкую слюну, упираясь спиной в дерево. Бежать? Бессмысленно. Их лица, холодные и безжалостные, говорят сами за себя: с удовольствием застрелят её и забудут, как ни в чём не бывало. Не существование для них не факт, а помеха.       Первый из мужчин приставляет дуло автомата к её лбу. Из-за солнцезащитных очков невозможно разглядеть, что он чувствует: злость, отвращение или просто равнодушие? — Помогите мне, — выпаливает она, едва ощущая, как горячие слёзы обжигают её щёки. Но сил больше нет. Она теряет равновесие и отключается, прислонённая к дереву, как сломанная механическая кукла.       Первый мужчина рычит, убирая автомат, а второй, молча, подхватывает её на руки. Он раздраженно мотает головой, вспоминая приказ главы якудзы: «Никаких свидетелей». Но в Торонто редко встретишь таких самонадеянных девушек, которые решатся кататься в местах, кишащих мерзавцами на любой вкус. — Донесём боссу, — сухо произносит второй и уверенно движется к выходу из перелеска.

***

      В определенный момент в суматошные мысли Кайзера пробирается шаловливое, тешащее гордость, замечание: "все идет по плану, и даже скрупулезному демону Азии нечего предъявить в ответ". И действительно, клан Итоши был известен как один из самых точных, дотошных в обращении - они всегда выполняли то, что было сказано или написано ими, возможно именно поэтому вещали они скудно и редко. Новоиспеченный глава якудзы, Рин, держал листы бумаги, его пальцы скользили по кромкам страниц, он проверял каждое слово в документах, подтверждающих перемирие между давнишними врагами. Вендетта: та самая причина кровной нетерпимости друг к другу наемных убийц, мошенников и прочих важных шишек. Аккуратная морщинка легла меж бровей Итоши, когда он добрался до последней страницы договора. Совершенно не к чему придраться, все отполировано до совершенства, он не имеет права отказаться - основное правило клана гласит, что отказывать можно только в строго прописанных случаях, в неточных формулировках, но здесь все указано до конкретных цифр. Неужели именно Рину суждено остановить кровопролитие с обеих сторон, начавшееся еще со времен их с Михаэлем дедов? Что подумает его брат? Язык Рина скользит по небу от воспоминаний, он выдыхает через нос раскаленный до предела воздух.       Кайзер, напротив, держится с показной, образцовой лёгкостью, его улыбка шире, чем нужно, а глаза сверкают холодным азартом: не стоит же светить козырем в рукаве и прямо говорить, что бумаги составлялись кровным родственником семьи Итоши, что много лучше знает правила и традиции, чем даже самые искусные юристы мира?       Итоши мешкает, впервые в жизни, что-то кричит в его подсознании, что ему стоит прямо сейчас согласиться, но в этот момент Бачира, тот самый преданный, приближенный телохранитель с обесцвеченными кончиками завистливо свистит, наклонив голову в бок.       Двое охранников, грузных и молчаливых появляются из темноты. На руках одного из них, как трофей, болтается безжизненная фигура девушки в остатках платья, едва прикрывающего мягкие изгибы молодого тела. Волосы развивает прибрежный ветер, а руки безвольно свисают вниз - словно дунь, и они покачаются как ветви плакучей ивы пред бурей. — Что за цирк? — Кайзер фыркает, его смех разносится по пустырю, но зубы скрипят от следующего плотного сжатия челюстей. Черт.       Рин, не меняя выражения абсолютной отрешенности, лишь поднимает взгляд, озвучивая опасения немца. — Условие недопуска третьих лиц на-ру-ше-но, — чеканит по слогами, а в зрачках едва уловимо проносится искорка надменности. — Сделка отменена.       Кайзер замирает, переводя взгляд с умиротворенного лица девушки, что, кажется, сладко спит, согревшись в руках мужчины, на бездушное - оппонента. Улыбка сходит на нет. — Ты шутишь, — произносит шепотом, совершенно спокойно, без капли злости, но у всех телохранителей с его стороны бегут мурашки, они знают, что так себя ведет босс исключительно перед ужаснейшим скандалом.       Михаэль дает время Рину обдумать все, но тот не пользуется случаем. Все прописано родовым законом. — Я никогда не шучу, — Раздраженно разворачивается, поправляя борты пиджака, удаляясь в другую сторону,— Ты знаешь правила. Никаких свидетелей. Никаких исключений.       Кайзер мрачнеет с каждой секундой, он сжимает кулаки в карманах брюк, кусая нижнюю губу от напряжения. Выблядок. Веки хладнокровно прикрываются, сейчас на этом пустыре нет никого кроме них двоих, Михаэль видит уходящего Рина через толпу охранников, а другой слышит его с любой дистанции. — Ты понимаешь, что это значит? — Да, — Рин приближается к дорогому автомобилю с затонированными окнами, двери его открываются, — И ты тоже.       Несмотря на то, что дверь приветливо открыта, Итоши ждет окончательного решения Кайзера, склонив голову вниз так, что черная челка скрывает его взгляд.       В воздухе второй раз за эту встречу повисает тишина. Охранники, всё ещё державшие девушку, стоят мертвым грузом. Кайзер умиротворенно закрывает глаза, кладет мертвецки-холодные ладони на шею, начиная разминать ее. — Тогда считай, что война объявлена, — заключает Михаэль, наконец поворачиваясь на причину отказа: девушка забавно пошмыгивает носиком, сжимая тоненькой ручкой предплечье охранника, чтобы, видимо, не упасть. Блондин качает головой, чтоб его, попадись она ему раньше, может, аккуратный контур ее личика и приподнятый носик обрадовал его. Рин поднимает голову на небо. Ни одной звезды, одни блеклые облака. — Как скажешь.       Кайзер, не говоря ни слова, разворачивается и направляется к своему Mercedes-Maybach S-Class, чёрный лак кузова блестит в тусклом свете, отражая мрачное небо. Дверь открывается бесшумно, и он садится на мягкий кожаный салон задних сидений, пахнущий дорогим деревом и свежей кожей. Внутри — абсолютная подчиненность личного водителя, пугливого старика, работающего здесь только ради того, чтобы прокормить свою больную дочь. Он склоняется над рулем, боязливо сжимая его узловатыми пальцами. — Положите её сюда, — голос Михаэля звучит невозмутимо, пусть и режет слух сильнее ножа.       Мужчины, не задавая вопросов, аккуратно укладывают девушку на сиденье рядом с Кайзером. Её голова мягко падает на подголовник, а тонкие руки бессильно лежат на коленях. Она всё ещё пошмыгивает носиком, её лицо кажется таким беззащитным, почти детским.       Кайзер закрывает дверь, нагибаясь через нее, но так и остается в этом положении, пораженный до боли знакомым ароматом, что пронзает его рецепторы. Он наклоняется к ее шее, совсем не брезгуя, что дорогие ткани костюма касаются ошметок от платья незнакомки. Ведет носом. Жасмин. Михаэль забывает, почему оказывается здесь, он распахивает глаза, в которых застывает забытый образ. Мама... Водитель заводит двигатель, и салон погружается в полумрак. Его пальцы, холодные и уверенные, медленно касаются её волос, распутывая спутанные пряди, а губы мужчины приоткрываются в немом восхищении. Он гладит её, как будто встретил кого-то столь близкого, родного. Его мысли путаются, как эти чёрные локоны в его руках. Подушечками прикасается к коже головы девушки. Ему хочется сжать ее, но все ее тело так повреждено, Михаэль прикладывается головой к ней на плечо, оставляя руку на ее голове. — Что за день, — шепчет он, глядя вперед через лобовое стекло.       Машина трогается с места, плавно скользя по дороге. Он думает обо всем и в то же время ни о чем: о Рине, о сделке, о войне, которая теперь неизбежна. Но больше всего он думает о ней. Кто она? Как оказалась здесь? Почему её появление стало той самой спичкой, что подожгла пороховую бочку?       Его сердце неприятно колет. Михаэль ощущает, как внезапно вздрагивает девушка, ее большие, напуганные глаза резко распахиваются. Кайзер выпускает руку из ее волос, облокачиваясь локтем об спинку сидения, наблюдая, за слабыми попытками незнакомки осмотреться.       Его сердце неприятно колет, словно предупреждая о чём-то важном. Внезапно девушка вздрагивает, её большие, напуганные глаза резко распахиваются, словно она пытается понять, где находится. Кайзер убирает руку из её волос, облокачиваясь на спинку сиденья, и наблюдает за её слабыми попытками осмотреться.       Девушка замечает его. Её взгляд сначала цепляется за голубые кончики его светлых волос, затем скользит к губам, сложенным в умиротворённую улыбку. Она кажется ему забавной, словно случайный кадр из чужой жизни, который он не планировал видеть. И всё же он улыбается, будто она — самое неожиданное и интересное, что случилось с ним за этот вечер.       Кайзер любуется её глазами — глубокими, как океан, блестящими, будто в них отражаются тысячи песчинок звёзд. «Так вот куда делись все звёзды сегодня», — думает он, поднося палец к своим губам в мечтательном жесте. — Доброе утро, Dornröschen, — его голос звучит мягко, но в нём слышится лёгкая насмешка. Он внезапно приближает лицо к её, опаляя кожу дыханием. — Боюсь, тебе придётся очень дорого заплатить за своё появление.       Его мягкость исчезает в одно мгновение, сменяясь холодным безумием. Пальцы впиваются в её бедро, вызывая тихий всхлип. Кайзер нависает над ней, словно хищник, готовый разорвать добычу. Его ухмылка становится плотоядной, а глаза горят холодным огнём.       Раскат грома пронзает ночной небосвод.