Amour

      Если попросить Пущина одним словом назвать его отношение к Пушкину, то он ответит — податливость. Во всём. В спорах, в прикосновениях, в мнении о чём-то. Пущин не может вынести этот грустный взгляд, которым любезный друг глядит на него каждый раз, когда хочет переубедить. А Ваня-то и противится ему не может. Сердце трепыхается в груди, а от чего конкретно — не понятно. Данзас посмеивается над ними, как только видит, что Пущин снова уступает, смягчается, при виде его Сашки. И ведь только с ним себя так ведёт. С другими только бы поспорить, а с ним и голос повысить боится. А когда дело все же доходит до ссоры, они может час-два пообижаются, да снова как ни в чём не бывало вместе ходят. Костя же, после каждой их такой выходки только говорит, вздыхая: «Милые бранятся, только тешатся». Ваня краснеет, да глаза прячет, а Пушкин только смеётся добродушно, хлопая того по плечу. У Пущина сердце, когда такое происходит, так заходится, будто грудную клетку покинуть хочет, но всё равно старается себя не выдавать. Прикосновения Саши — лучшее, что с ним происходило. Он каждый раз, когда они сидят рядышком, жмётся ближе, хотя — куда уж? Сам лезет обниматься, а Саша-то и не против, обнимает покрепче, сжимая руки за его спиной. Если у Пушкина новые стихи, они садятся на его кровати, тот тихо читает, а Пущин кладет голову на плечо и слушает. И слушает внимательно, а как друг закончит хвалит, да так, что Саша расплывается в улыбке и взъерошивает его волосы. Говорит перестать, а сам млеет от каждого слова. Пущин обожает, когда сосед по комнате гладит его по волосам, взъерошивает их и массирует голову. Расслабляется настолько, что бывает, даже на коленях засыпает. Данзас как увидит эту парочку снова вместе — уже не удивляется, закатывает глаза и цокает. По доброму конечно, всегда умиляется с этих двоих. Правда как не подойдёт: «Пойдёмте гулять?» — Я с Сашей. «Может в карты?» — Не, мы с Сашей уже договорились… «А знаете, что там произошло?!» — Данзас, извини, но мы с Сашей заняты, давай попозже. И если Пущин всегда таким был: слишком правильным, боящимся нарушить правила. То Сашка сам придумывал шалости и нарывался на неприятности. Получат ведь, а зато вместе и весело. Но как с Иваном стали больше время проводить, таким спокойным стал, жуть. Это уже конкретно подбешивает, но долго он злится не может. Всё понимает, да старается меньше их тревожить. Что не сделаешь ради этих голубков. Но Ванька отмахивается только, сам себе не признается, что влюбился по уши. Друзья то видят, а он боится, не хочет верить. Только сердце стучит при виде его, а сам теряется, даже мямлит иногда.

***

— Саш, почитай что-нибудь, пожалуйста? — голос его звучит тихо, не хочет отвлекать друга от его занятия. Пущин садится на, противоположной от своей, кровать и кладёт голову на свои колени, ожидая ответа. — Давай. — только и отвечает он, хватая свои новые стихи, записанные на каких-то бумажках. Пущин кладет голову Саше на живот, и рука Пушкина тут же находит его волосы, начиная поглаживать. Ваня же голову подставляет ближе и таким недовольным становится, когда рука куда-то исчезает. А когда прикосновения возвращаются — не понимает, как он ещё не начал мурчать от удовольствия. Краснеет от мыслей и прикрывает глаза, ожидая того, когда Пушкин начнёт. Но долго глаза закрытыми не держит. Он любит наблюдать за ним. Всматриваться в голубые глаза, которые радостно искрятся и просто тает. Следит за всеми движениями, даже самыми мелкими, видит как трепещат ресницы. И, наконец, внимает звонкий голос: Весна, весна, пора любви, Как тяжко мне твое явленье, Какое томное волненье В моей душе, в моей крови… Как чуждо сердцу наслажденье… Все, что ликует и блестит, Наводит скуку и томленье. Отдайте мне метель и вьюгу И зимний долгий мрак ночей. Пушкин заканчивает и они просто смотрят друг на друга. Саша улыбается, тепло и искренне, рядом с глазами выступают морщинки. А Ваня сдержать себя уже не может — льнет к его губам и жмурит глаза посильнее. Будь, что будет. Реакции боится, а бояться оказывается нечего. Саша улыбается в поцелуй и кладёт теплые ладони на обе щеки. Пущин же, вне себя от радости, случайно прикусывает нижнюю губу, тут зализывая, извиняясь. Зарывает руки в кудрях, уже окончательно поднимаясь с рёбер и живота друга. Они целуются долго, проходит наверное несколько минут. А как отстраняются дышат быстро-быстро и тяжело. У Пущина уже пунцовые щеки, но он всё равно целует ещё раз. Всё также нежно и чувственно, но не замечая никакого сопротивления, углубляет поцелуй. И это — отныне лучшее, что с ним происходило. Губы Саши невероятно мягкие, влажные и ему очень нравится их целовать. Данзас случайно становится свидетелем развернувшейся сцены. Как только видит — совершенно теряется, забывая зачем пришёл. Но мешать — не решается, спешно уходит в свою комнату. И уже там радуется за них — решился-таки. А вечером только смеётся и спрашивает Ивана: — И как? Хорошо целуется? Пущин от неожиданности давится чаем, но отвечать не спешит. Пушкин же отвечает вместо него: — Уверен, что ему понравилось. Улыбается мягко-мягко, глядя на Ваню, и уже не терпит, сам его обнимает и целует в рыжеватую макушку.