Принятие

Как они добираются до Дайзерта? У Риаха нет ни малейшего понятия. Ни одного. Всё, что у него есть, — полуфантомная боль в ключице, накаляющаяся в случайный момент, доходящая до кульминации и мгновенно спадающая. У него есть воспоминание бледного, испуганно-осторожного лица Хозисона, когда он вцепляется в борта спасательной шлюпки обеими руками, теряя равновесие. Почти как сейчас. — Ты знаешь, что я легко могу уехать. Хозисон вздыхает как-то особенно жалостливо, и Риах может поклясться, что видит проблеск слёз у него в глазах. — Это нечестно, — тихо жалуется он. — Ничего из того, что ты делаешь, честно, — резко отвечает Риах. Это всё так странно: то, как они сидят здесь, больные и страдающие, завернутые в бинты, как рождественские подарки в бумагу — не хватает бантика с боку. В квартире у Элиаса прохладно. Это лето оказалось слишком холодным. Стоило понять ещё в июне. — Ты не уйдёшь, — Элиас не утверждает, Элиас просит, буквально умоляет его. — Мне есть куда. Он сын дворянина. Лэрда. У него есть чёртово поместье. Почему он здесь? Он устраивается уютнее на подоконнике, продолжая пробегать глазами книгу. Это что-то по вкусу Элиаса, то есть вряд ли то, что ему понравится. Почему он это читает? Он закидывает ногу на ногу, ожидая продолжения диалога. Ему не отвечают. Хозисон затихает, пораженный такой простой фразой как Ахиллес копьём в пятку, и Риах едва сдерживается, чтоб не посмотреть на него. Как ободранный кот. Он выглядит, как ободранный кот, выкинутый на улицу после переезда в город, который сидит на деревенской обочине уже третий месяц, чинно ожидая возвращения хозяев. Они не вернутся. — А что ты хотел услышать? Что? Чем я тебя не устроил? Фактом того, что могу тебя бросить? — он звучно захлопывает книгу. — Что даже не обязан сидеть здесь с тобой и наблюдать за твоим выздоровлением? — Но… — Из-за тебя мне сломали блядскую ключицу! — на этом моменте его голос с треском повышается, и он разрешает взглянуть себе на Хозисона. — У меня пулевое. — Но виновник твоего пулевого ты, — режет Риах. — А виновник моего перелома не я. Они снова молчат. Холодно. Почему вообще так холодно? Риах сидит на его кровати, кутаясь в одеяло, и думает. Это его любимое занятие в последние долгие, трезвые дни, полные громкой тишины. Он помнит пустой взгляд Хозисона, то, как он вцепился в штурвал так, как будто у него уходила почва из-под ног, не просто почва, а вся чёртова земля. Его трясло вместе с Ковенантом, он боялся вместе с ней, он страдал вместе с ней, он буквально сливался через дерево с кораблём, становясь его составной частью. Риах помнит, как сам закричал. Как с силой отцепил Хозисона от руля, как повёл с собой его тяжёлое тело. У него тогда подгибались ноги, и походка была шатающейся, такой непривычной для его идеальной выправки. Она останется. Она останется надолго. — Ты не можешь так жить дальше, — бурчит Риах сквозь ткань пододельника, когда Элиас приносит две чашки кофе на кровать и протягивает ему одну. От неё отчётливо тянет коньяком. — Почему? — вполне резонно спрашивает он. Краем зелёных глаз Риах ловит его выражение лица — спокойно-пустое. Красивые и пустые лица обычно бывают у кукол. Он сглатывает комом начинающиеся «потому что». Они звучат неправильно. Инородно. Не как что-то, что они действительно могут сказать друг другу. Есть вообще мало вещей, которые Риах говорит другим людям, и среди них точно не бывает того, о чём он сейчас подумал. Он угрюмо принимает чашку в руки, отпивая, а потом глубже кутается. Холодно. Риах опять читает, когда Хозисон заявляется с улицы. Его волосы влажные от уличного дождя, и сам он так приятно пахнет мокрой землёй, что Риаху приходится неистово душить порыв зарыться в них носом, когда он садится рядом с ним. — Она не захотела меня видеть, — начинает он тихо. Они не здороваются, они не прощаются. Они настолько постоянно вместе, что смысл в этом теряется. — Она сказала, что я изменился. Значит, его мать это тоже заметила. Риаху никогда не кажется. Он аккуратно втаптывает глубже в пол пепел от сожжённого отцовского письма. Его ждут дома. Он опять не знает, хочет ли вернуться. — Ты и правда изменился. Он так недавно увидел его в первый раз в своей жизни. Хотя, конечно, недавно — это очень громкое слово. Прошло три года. Когда он был ребёнком, три года были невероятной, непреодолимой временнОй дистанцией. Половина жизни. Треть. Четверть, пятая, шестая… Три года — меньше, чем десятая часть его жизни. Он сидел там, едва освещённый — в прибрежных трактирах никогда не бывает достаточно светло. Линия света рассекала собранные волосы, сероватая окаемка свежевыбритого подбородка, тёмные глаза — он был мрачно-серьёзным. Таким, каким Риах и представлял. — Элиас Хозисон, самый суровый капитан в порту, — он присел напротив, словив не удивление — раздражение — в чужих глазах, — я полагаю? — Я вас не знаю. — Зато я знаю вас, — Риах нещадно блефовал в надежде на удачу. Его извечная стратегия. — Меня зовут Риах. — Судьба не наградила тебя именем? Или фамилией? — Судьба не наградила меня местом на вашем корабле. — Мы не перевозим пассажиров. — Рабочим местом. Он сузил глаза, прикидываясь. Таких бескостноязыких матросов ему, пожалуй, иметь на борту не хотелось, но блондин вообще не походил на того, кто метит на матроса. — Есть что предложить? — вскинутая бровь. — Я недоученный врач. Полгода не хватило. То есть, мне можно платить в полтора раза меньше, но иметь у себя на борту человека, который сможет спасти кого-нибудь в крайнем случае, — Риах приподнял один из уголков рта в ухмылке. — А, ну и, при желании, могу научиться залезать на мачты, вязать узлы и что там ещё по плану… — Зачем вам это? — Элиас был удивлён. Мягко говоря. Не мягко и по-Риаховски говоря, прихуел. — Я люблю поразвлечься. Он возвращается из окрашенного ностальгией туманного образа уверенного мужчины в тусклую действительность. В ту действительность, где Хозисон бледно смотрит на него, недоумевая. — Я изменился? — Как два разных человека, — отвечает Риах честно и наблюдает за реакцией. — С… того момента? — Да, — выдыхает он тяжело. С того момента. Мужчина чуть выше него озирался по сторонам, и в его светлых глазах сквозила паника. Одно дело — обороняться в помещении, совсем другое — на открытом пространстве. Одно дело — быть вдвоём, совсем другое — быть одному. Один в поле не воин. Риах видел, как Хозисон медленно поднял взгляд на якобита. Вместо пустоты в нём появились злость и самозабвенное отчаяние — так обычно смотрят на… Убийц. — Ты… — прорычал он неожиданно громко. Его буквально трясло. Слипшиеся мокрые волосы неловкими прядями липли ко лбу и шее. — Ты пришёл на мой корабль. На своих условиях. Я потерял полкоманды, — он говорил каждую фразу на выдохе, распаляясь. — Я потерял помощника. Я потерял корабль. Матросы, смекая, к чему клонится стрелка, начали степенно расходиться, окружая горца. Риах судорожно окинул обстановку. Паника в глазах мужчины не выражала ничего хорошего. Хозисон выправился, закинув волосы назад и сжав зубы. Он был готов его убить. И это было слишком даже для Хозисона. — И вы не боитесь суда? — выдал он внезапно. Матросы непонимающе посмотрели на него. — Столько народу на одного человека. Он ведь… — Что, не виноват? — Элиас прошипел, и, будь он котом, его бы спина сейчас прогнулась, а хвост резко дернулся вверх. Риах успел прошептать ему короткое «Беги». И уже знал, что будет дальше. Он чувствовал короткую пощёчину от капитана, а затем то, как на него накинулись матросы, сбивая с ног всей толпой. Боль была тупой и внезапной, но относительно терпимой, пока в один момент не раздался крик. Движение остановилось. Риах молча приподнялся с земли, опираясь сначала на локти, а затем на ладонь. Из носа текла кровь, правая щека ныла расцветающим огромным синяком, возможно, кусок от зуба отлетел, но всё это не было причиной этой боли, и он знал это наверняка. Он двинул плечом и снова заорал. Когда он поднял глаза, то заметил пристыженно-испуганные взгляды команды и пустой, молчаливый капитанский. — У меня сломана ключица, — выплюнул он, и кровь изо рта тонкой струйкой просочилась по губе, капая на штанину и песок. У него остался этот взгляд, хотя ключица уже давно зажила — за ней, в конце концов, ухаживал нормальный врач. К сожалению, врачей, не спрашивающих, откуда взялась пуля, в разы меньше, и эта часть их медицинского досуга возложена на Риаха. Прошло уже полтора месяца с ранения, и оно и вправду начало постепенно превращаться из того кровавого пенящегося пятна в что-то более цивильное. Они не разговаривают во время перевязки, пока Риах со спины пытается всё залатать. О чём? Он помнит, как перекосило Элиасу лицо через полминуты после ранения. Люди, которые говорят, что нету никакой боли для настоящего мужчины, видимо, просто никогда никакой боли и не испытывали. Он накладывает бинты, промыв раны, привычным маршрутом, стягивая первые несколько туров и стараясь поровнее наложить остальные. Хозисон молчит до самого конца, пока внезапно не перехватывает отдаляющуюся врачебную руку из-за плеча и стремительно прижимается к пальцам губами. Это странное чувство. Оно ему знакомо — сука, слишком, слишком знакомо, — но прошло столько времени, что Риах просто неловко молчит, не понимая, что ему сделать. С криком отстраниться? Оставить всё, как есть? Может, что-то сказать? Но Хозисон уже сам отпускает его ладонь. Неловко. Риах отдёргивает её как ошпаренный, удивляясь реакции и самому движению. Он опять думает. Думает о том, как Элиас учил его завязывать узлы. — Это, — он с ловкостью перекрутил верёвки, — глухая петля. Используется для работы с грузом. Из недостатков… — Сколько их ещё? — спросил Риах, сидя напротив и наблюдая. Он запомнил только висельную. — Штук… двадцать? Откуда я помню, никогда не считал! Так вот, по недостаткам: зависит от крепления и без него не применяется… — В смысле? — Его нельзя завязать просто так, на весу, — развёл Хозисон руками. — Ему нужна опора. Иначе он разваливается. Абсолютно никого не напоминает. — Признай, что ты любил её. Что ты не можешь без неё. Что весь твой характер, личность, жизнь вертелась вокруг неё, а теперь её нет. Признай это и иди дальше, — Риах точит кухонные ножи. Они у Хозисона подозрительно тупые. — Я до сих пор её люблю. — Хорошо. Люби её и живи дальше ради неё. Элиас не отвечает. Риах устаёт продолжать. Оказалось, что Ковенант был той проглоченной палкой, из-за которой у Хозисона была такая прямая спина, тем моральным стержнем, из-за которого его считали таким харизматично-волевым, осью в заднем колесе колесницы солнца, которая заставляла капитана вставать по утрам. Оказалось, что именно Ковенант был причиной, по которой Риах оставался с его капитаном. Он почти не ест и даже почти не пьёт спиртное, он мало спит и много бодрствует, находясь при этом в непонятном переходном состоянии, при котором кажется, что если его коснутся, то он развалится на пылинки. Есть ли жизнь для человека после смерти? — это очень интересный вопрос, над которым можно поразмыслить, но Риаха волнует другая его вариация. Есть ли жизнь для капитана после крушения его корабля? — Ты не понимаешь, — они как будто не разрывают нить диалога, начавшегося днём и продолжающегося сейчас, почти что ночью. Тяжело понять, но легко привыкнуть. — Я знал каждый сантиметр на ней. Каждую скрипящую доску. Царапинки на реях. Места, где палубу начала разъедать соль. Риах никогда не думал, что будет ревновать к ебучему кораблю. Он пытается отвлечься и прикрывает глаза, вспоминая, как они в первый раз… Оу. Это было после первого плавания. Он вновь был у Элиаса в квартире, и заходил в эту же комнату — только тогда она казалась вразы светлее, — с влажной головой и телом. Если есть что-то приятное в жизни, так это помыться в нормальной воде после плавания, думал он. — С лёгким паром, — шутливо пробурчал Хозисон, лёжа в штанах и рубашке животом на кровати. Он пытался что-то подсчитать и делал карандашом пометки, однако тот сломался, и ему пришлось отложить свои потуги и перевести взгляд. — Чувствую себя новым человеком, — чистосердечно ответил Риах, ложась рядом. Интересно, в какой момент здесь появилась вторая, вплотную приставленная к первой кровать? Интересно, к каким последствиям это вело? — Наутро будет проще. Сейчас собьёшься. — Спасибо за советы, — язвительно ответил он ему, но действительно отложил всё в сторону. Одна свеча стояла у него на прикроватном столике, такая неловко-тёплая. Они довольно долго наслаждались уютной тишиной, пока Риах не решил её прервать. — Можно неприличный вопрос? — Насколько неприличный? — Ты меня уволишь, — уверенно ответил он, и Элиас хмыкнул. — Наслаждайся последними секундами на посту второго помощника. — Просто… тебе никогда не бывает одиноко? — Я не понимаю. — Всем иногда хочется человеческого тепла, — Риах пожал плечами. — Всем? — Мне так точно, — их разговор без причины становился более напряжённым. — Человеческого тепла? — переспросил Хозисон, и они оба повернули головы, сокращая дистанцию между ними до потенциально опасной. — Возможно, мужского, — прошептал Риах ему в губы, и они поцеловались. Жребий был брошен. Холодные воды Рубикона приветствовали его. Никакого труда для Элиаса не составило перевернуть его на спину, продолжая целовать, прижать ему руки и усесться на бёдрах, по-хозяйски правильно. Он схватил его за горло и вдавил в илистое дно реки, перекрывая доступ к кислороду. Риах пытался зацепиться за шаткие водоросли руками. Залезал под чужую рубашку, ощупывая крепкую грудь, не разрывая поцелуй. Элиас топил его с силой, со всем рвением, и он пытался его скинуть с себя, но вес его тела слишком плотно припечатывал к кровати. Когда он потянул за пряжку ремня, Риах почувствовал, что начинал захлёбываться. Жадно глотал ртом воздух в попытках выбраться, а потом громко простонал от отчаяния. Одним лёгким выдохом Элиас задул свечу, небо над Рубиконом потемнело, и он издал последний вздох перед тем, как перестать бороться и позволить водам реки взять своё тело. Хозисон отпустил его шею и протянул руку. Повалился рядом, проскрипев кроватью, и затянул в очередной глубокий поцелуй, медлительный и спокойный, но от этого не менее интенсивный. — Как будто тебе мало, — прошептал он, когда Риах вылез из реки, посмотрел на посиневшие холодные руки, почувствовал, как вода течёт по его спине, цепляясь за лопатки. Элиас вылез вслед за ним, осторожно переставляя босые ноги по мокрой от росы травы. Они перешли Рубикон. Хозисон заканчивает свой монолог о Ковенанте и утыкается носом ему в плечо. Слишком много проявлений нежности он решил продемонстрировать за последние дни, но Риаху даже нечего сказать. Он неловко, скорее даже по привычке кладёт руку ему на плечо. Через пару мгновений до них доходит. Они отстраняются друг от друга. — Но она утонула, — говорит он ему тихо, смотря в глаза, роясь в них взглядом в попытках найти былую уверенность, — и всё, что ты так любил и знал в ней, тоже. Она останется у тебя в сердце, — с каких пор Риах вообще начал говорить вещи настолько сентиментальные? — но её больше не будет в гавани. Или под твоими ногами. Руками. Она лежит где-то на дне и гниёт. — Не говори так. — Но ты не утонул. Ты здесь. Хозисон долго смотрит на него со смесью тихого гнева и осуждения. — Я хотел бы, — наконец выдаёт он. — Я хотел бы никогда не попадать на твоё блядское корыто, — он помнил, что был в каком-то полубеспамятном состоянии, пока Элиас искал кого-нибудь, кто мог бы нормально зафиксировать перелом. К сожалению, недоученные, да даже доученные врачи не были в состоянии сами перебинтовать себе плечо с грудью. Это было буквально оскорблением. Но Хозисон не повел и бровью. — Тихо, — одновременно приказным тоном и молебными нотами, — всё будет хорошо. Прямо то, что Риах говорил, когда вытаскивал пулю и заливал рану от отчаяния водой, перемешанной с водкой. Такой же размытый взгляд, когда Элиас косил глаза вниз, пытаясь посмотреть на растекающееся по коже кровавое пятно. — Мне плевать, что будет хорошо, — выплюнул он. — Сейчас всё плохо. Ничего не стало хорошо. — Забери свои слова назад. — Что? — Забери их, — шипит Риах. Он взбешён. — Но это правда. — Ты хочешь умереть? — Хозисон не возмутим. Паршивец. — Хотел умереть тогда, — поправляет он спокойно. — Ты хочешь умереть! — А ты хочешь уехать! — рявкает Элиас на него, и они долгие секунды смотрят друг на друга как голодные собаки, готовые сцепится за последний кусок мяса где-то в городском переулке. Эти долгие секунды Риах правда его ненавидит. Они засыпают отвернувшись друг о друга, и Риах долго ворочается и погружается в одеяло, перед тем, как заснуть. Он сразу понимает, что это сон. Это его будущее поместье, место, куда он придёт после смерти отца, место, где он провёл детство, отрочество, юность. Риах стоит в морских непромокаемых сапогах в короткой траве сада, от его рубашки и расстёгнутой жилетки за метр пахнет солью, и он внезапно думает, что будет, если отец его сейчас увидит. Упадёт в обморок от такого вида наследника. Начинается осмотр окружения. Да, ничего не изменилось — линия вязов возле тропинки из гравия, мамины любимые цветы в разбитых клумбах, отбитый камушек на ступеньках крыльца. Но что он здесь забыл? — Ты обещал научить меня танцевать — откуда здесь вообще появляется он? Элиас Хозисон, выхолощенный до невозможности, с тугим хвостом чуть ниже плеч, стоит рядом с ним и легко улыбается, и Риах думает, что ему уже плевать, что это сон, и он обхватывает его обоими руками, утыкаясь ему в шею, и начинает беззвучно реветь. — Риах, Риах! Что такое? — недоумевает Хозисон. — Всё в порядке? — Я… скучал… по тебе… — выдаёт он всхлипами, и Элиас обнимает его в ответ. И зовёт по имени. Когда Риах, успокоившись, отстаёт от него, он не замечает мокрого пятна от слёз. Это сон. Это всего лишь сон. — Пойдём, — говорит он, вытирая глаза рукавом, и тянет его за собой в дом, в главный зал. Хозисон смеётся своим звонким, грудным смехом, и что-то тает у Риаха внутри, когда они становятся рядом и берутся за руки. Ему даже не надо что-то говорить. Элиас всё знает. Каждый шаг и виток вокруг зала, темп и сдержанные прикосновения ладони к ладони, такие сдержанные, такие сдержанные, что не проходит и минуты, как они целуются вместо того, чтоб танцевать, и это всё вместе: тёплые чужие глаза, губы и улыбка на них, родные руки — уже слишком, слишком, просто невыносимо. Риах просыпается и думает, что его сейчас стошнит. Элиас сидит, свесившись с подоконника, и лунный свет скользит по его босым ногам, когда он бросает взгляд на Риаха. — Плохой сон? — Слишком хороший, — Риах хочет поддаться слабости и закрыть глаза в попытках вернутьсы назад. Но не поддаётся. Встаёт и наливает себе воды. — У меня тоже, — наконец отвечает Элиас, и Риах звучно сглатывает. Они молчат. — Почему ты защитил его тогда? Дал ему уйти? Зачем ты это сделал? — что же ему снилось? Ковенант? Риаху внезапно становится ещё хуже. Мерзко. — Я не знаю. — Ты хоть что-нибудь знаешь?! — его дёргает от неожиданности. — Ты никогда не знаешь, почему ты так делаешь! Почему ты давал юнге пить, почему вытащил парня из трюма, почему сам же нападал и сам же защищал! — Я просто делаю то, что думаю, — раздражённо отвечает Риах. — И что ты думаешь? — Хозисон встаёт и идёт к нему, и его тень идёт по полу вместе с ним. — Что слишком хороший для такого отвратительного человека, как я? — Ты не плохой человек, — возвражает он. — А какой, хороший? — Ты… — А ты тогда какой, плохой или хороший? Не хочешь определиться? — он продолжает гнуть свою линию, как будто правда хочет об этом говорить. — М? — Завали свой несчастный ебальник, — шикает Риах. Чужие глаза ошарашенно округляются, а взгляд опять пустеет. Он выдаёт тихое «извини», а затем отходит. Оставшийся день он пьёт только кофе с коньяком. Без кофе. Он не хочет смотреть на Элиаса. Он опять много, много думает. Он даже не догадывался, что есть столько вещей, о чём он может подумать и повспоминать. То, как он лазал по реям в первый раз, и то, как задирали головы матросы, чтоб посмотреть на капитана, впервые за долгие годы залезшего на них, чтоб научить Риаха; то, как Хозисон обнимал его после смерти Рансома, успокаивающе поглаживая по спине; да даже его запах, его дурацкая меховая шапка, его распущенные волосы, струящиеся каскадом по плечам — подозрительно много места занимал Элиас у него в голове. Ему страшно просто поднять глаза. Столкнуться с чужой бледной копией. Стоило бы помочь, но Риах не знает, как, и не в его характере толком разбираться. Он игнорирует его весь оставшийся день. Он так привык доверять ему. Получать приказы. Носиться взад-вперёд по палубе и знать наверняка, что ты делаешь что-то верное и кому-то нужное. Из варианта просто поразвлечься Ковенант стал его единственным развлечением, и Риах только сейчас осознал это в полной мере. Он конкретно пролетел. В один день, когда он просто хочет спокойно заняться перевязкой, он снимает бинт и слегка зачарованно смотрит на чужую грудь. — Она зажила, — говорит он тихо. — Правда? — Хозисон, кажется, удивлён больше. Риах видит это светлое пятно тонкой кожи, ещё даже без волос, выделяющееся на чужой груди. — Да. И он чувствует, как его валят на кровать. Говорят, что у человека есть какие-то интуитивные вещи, от которых нельзя сбежать. К примеру, такие вот вещи, которые происходят совсем не тогда, когда ты хочешь или ожидаешь. Ему бы следовало спихнуть Элиаса с бёдер, закричать, ещё что-то, но он не делает ничего, выжидая. Тонкие пряди чёрных волос обрамляют нещадно похудевшее, но такое же красивое лицо и крепкую грудь с выделяющимися рёбрами. Он пытается сделать вид, что с его дыханием всё нормально, но это не так. Всё равно чуть быстрее. Хозисон наклоняется ближе, и Риах внезапно думает о том, что это правда происходит, что его сейчас на самом деле поцелуют, но он только коротко мажет языком по его губам, прежде чем проскользнуть глазами и ладонью до линии ключиц. Он нежно, почти невесомо прикасается к бывшему месту перелома через ткань рубашки. Проводит линию, слегка придавливает, пытаясь понять реакцию и одновременно извиниться, как маленький котёнок, зализывающий след от своего же укуса. Риах не может дальше спокойно на это смотреть. — У меня там нерв повреждён. Я ничего не чувствую, — шепчет он неловко, и Элиас останавливается. Он начинает бормотать себе что-то под нос, и Риах, напряжённый как стрела, выстреливает, когда ему на рубашку скатывается чужая слеза. Он поднимается и обнимает его, прижимая как можно крепче, так, чтобы грудная клетка треснула по рёбрам от такого напора. Среди всего его бормотания он несколько раз слышит: — Боже, мне так жаль, так жаль… я правда не хотел… — Я знаю, — отвечает он спокойно. — Я это знаю. Они сидят так несколько минут, прежде чем Хозисон отстраняется. Его глаза красные, но такие же безразличные, как обычно. — Ты можешь уходить, если хочешь, — ровно говорит он. Риах хочет его придушить. Он думает об этом, только об этом очень, слишком долго, даже после того, как Элиас уже засыпает, и в итоге, взвесив всё, действительно скромно собирает вещи и, одевшись, уверенно идёт к двери. Его ждёт отец. Родственники. Не наигрался ли он? Все дворянские дети хотят путешествовать по Европе, а он заделался в моряки? Плохие моряки. Самые сомнительные моряки в порту. Пора взрослеть. Пора идти и принимать собственные решения, а не блеять покорной овечкой под чужой указкой. Так ведь? — думает он, хватаясь за дверную ручку. Так ведь? Да? Он беспомощно сползает по стене, прислоняясь к ней спиной. Он смотрит на своё отражение в зеркале этого коридора и выглядит жалко. Он не может. Он… Он помнит, как сидел напротив этого же зеркала, когда они общими усилиями перетащили его в комнату. Тусклый свет двух свечей его вполне устраивал. Его сидящее отражение в зеркале улыбалось ему, а сбоку сидел Элиас, довольно осматривая свою работу. — Напомни, почему ты умеешь плести косы? — У меня была младшая сестра, — он пожал плечами. Две светлые косы, начавшись у висков, сплетались в одну на затылке, и Риах смотрел на себя уже несколько минут, недоумевая. — Как тебе? — Выглядит… странно, — признался он. Как-то прилизанно. Так, как он обычно ходил, когда к нему обращались по полному имени и чуть ли не плюхали титул рядом. — Но красиво. Если отдельно от меня. — Почему отдельно? — Ну, не знаю, вместе со мной это как-то… Нелепо? Абсурдно? Непонятно? — Красиво, — прошептал Элиас. — Ты такой красивый. — Сейчас? — иронично спросил Риах. — Нет. Вообще. Он не замечает, как засыпает, улыбаясь собственным мыслям. Он просыпается сам, без всяких солнечных лучей, и осознаёт, что лежит в кровати, закутанный в одеяло, так, как обычно и спал. Но вчера он засыпал не здесь. Риах лениво поднимает голову, ища человека, который его сюда перетащил. Элиас сидит рядом, свежевыбритый и одетый, и его волосы, собранные в обычный тугой хвост, пушатся чистотой. — Ты проснулся, — искренне радуется он. И улыбается. Привычным жестом передаёт Риаху чашку, и тот отхлёбывает, не сразу понимая подвох. — Что это? — хрипло спрашивает он. — Молоко с мёдом, — его глаза лукавят, но слова правдивы. — Я жду шорти на тарелке, — бурчит Риах и смотрит вверх, — и объяснений. Хозисон поджимает ноги под стул и становится похож на маленькую птичку на жердочке. — Я думал, что ты уйдешь. — Но я не ушёл? — Именно, — короткий кивок. — И я много думал… — М… — О всём произошедшем… — Угу… — И я бы хотел сказать… — Ага… — Хватит так делать! — наконец праведно возмущается Хозисон. — Продолжай, я записываю, — Риах допивает молоко в рекордные сроки и отставляет в сторону. Элиас вскидывает бровь. — Короче, я еду в Эдинбург сегодня, и, если… — Да-да, у меня уже собран чемодан, — он так пытается сделать вид, что принимает всё это спокойно, но буквально чувствует, как всего его выдают чёртовы зелёные глаза. Наверняка сейчас они задыхаются от криков «Боже, ну наконец-то», которые душит коротенькая тень сомнения в зрачке. — Но у нас ещё есть время, да? — Конечно, — улыбается ему Элиас и наклоняется вниз, и они глубоко целуются, возвращая долг за прошлые два месяца. Как они доберутся до Эдинбурга? У Риаха нет ни малейшего понятия.