Ex memoria.

Земля здесь пахнет разложением. Не гнилью, не сыростью, а тем иным, невидимым разложением, что приходит с пустотой, оседающей в каждом изгибе пространства. Ветер несёт с собой привкус мёртвых имён. Звуки рассыпаются в прах прежде, чем достигнут ушей. Но цветы всё ещё растут. Дайнслейф опускается на одно колено, не сводя глаз с их тонких стеблей. Перчатки скользят по бархатистой поверхности лепестков, но он почти не ощущает их прикосновения — словно не он касается, а его самого касаются тени прошлого. — Я многое забыл... — Он говорит тихо, безразлично, но внутри него слова рвутся с острой, застарелой болью. — Но я всё ещё помню За его спиной — безмолвие, густое, как вечная ночь, растекающееся, накрывающее его холодной пеленой. — Ты любила эти цветы. Ветер меняет направление. Теперь он ощущает её присутствие. Не видит, не слышит, но знает — она стоит за его спиной. И странно, насколько неизменным ощущается это знание. Словно не было столетий, не было проклятия, не было тьмы, в которой он брёл за её силуэтом, утратившим очертания. Но Люмин изменилась. — Ты всё ещё пытаешься помнить? Её голос разрезает воздух, как эхо из глубин Бездны. Без эмоций, без привкуса сожаления. Только холодная, неизбежная констатация. Дайнслейф медленно поднимается на ноги. Она не изменилась внешне. Всё то же лицо, черты которого он когда-то знал лучше, чем собственные. Всё те же глаза, золотые, как запретный закат, впитавший в себя тепло угасшего солнца. Но в этих глазах нет прошлого. — Я не пытаюсь, — отвечает он наконец. — Я помню. — И что даёт тебе эта память? Она делает шаг вперёд. Земля скрипит под её ногами, ломается, как тонкий лёд. Здесь, в этом месте, всё живое давно должно было исчезнуть. Цветы не должны были расти. Она не должна была стоять перед ним. Но мир — мёртв. А мёртвые не подчиняются его законам. — Я не знаю. Она усмехается, но улыбка не достигает её глаз. — Ты хотел, чтобы я вернулась. Дайнслейф медлит. — Я хотел, чтобы ты никогда не уходила. Люмин склоняет голову, чуть прищуриваясь. — Ты знал, что я уйду. — Я знал, но это не значит, что я должен был принять. — И всё же ты принял. Она приближается вплотную, так близко, что он чувствует её дыхание. Не тёплое — пустое. Как если бы между ними была не она, а лишь её отсвет, её призрак, её след, застывший в безвременье. — Ты всегда принимаешь то, что нельзя изменить или обернуть вспять. Он молчит. Он чувствует её ладонь, касающуюся его щеки, движущуюся вниз, к его горлу. Лёгкое нажатие — не угроза, не предостережение. — Ты изменился, Дайн. Её пальцы сжимаются чуть крепче. — Ты стал тем, кто смотрит в прошлое. Я стала тем, кто идёт в будущее. И ты всё ещё думаешь, что мы можем встретиться? Его голос звучит странно глухо. — Ты мой единственный ориентир. Люмин смотрит на него долго, слишком долго. Потом опускает руку. — Ты запомнил цветы. Она поворачивается. — Но забыл, что они умирают. Её шаги растворяются в пустоте. Дайнслейф остаётся среди цветов, которых не должно было быть в закоулках памяти.