Когти терпение 🐈
6 марта 2025 г., 22:50
Ли Минхо рос в тихом районе, где улицы были выложены бледными камнями, а между домами тянулись узкие переулки, наполненные запахом уличной еды и свежего хлеба из маленькой пекарни на углу. Его дом был обычным: небольшая гостиная с тёплыми деревянными полами, стены, украшенные семейными фотографиями, и уютный дворик, где мама выращивала цветы в глиняных горшках. Он любил сидеть там, слушать, как ветер играет с листьями, и думать о том, что музыка — это тоже ветер, просто в другом обличье.
С самого детства он чувствовал странную привязанность к кошкам. Их гибкость, плавность движений, то, как они могли растворяться в сумерках или исчезать за углом, казались ему чем-то волшебным. Но родители не разрешали заводить питомца: отец считал, что в доме не должно быть животных, а мама переживала, что шерсть будет повсюду. Минхо не спорил. Он просто находил других котов — на улице, во дворах, у магазинов. Подолгу сидел рядом, протягивал руку, ждал, когда доверчивые создания сами подойдут. Иногда брал с собой кусочек варёной рыбы или курицы, чтобы угостить их.
Музыка вошла в его жизнь так же органично, как дыхание. В их семье любили музыку, особенно отец. Он мог часами слушать старые пластинки, закрывать глаза и покачиваться в такт мелодии. Однажды, когда Минхо было лет пять, он увидел, как по телевизору выступает танцор — движения были быстрыми, сильными, но при этом удивительно лёгкими, словно воздух сам поддерживал его. Это было похоже на магию, на нечто недосягаемое, но в то же время притягательное.
С тех пор танцы стали его миром. Он записался в танцевальный класс ещё в начальной школе, и, когда родители увидели, с какой жадностью он впитывает каждое движение, решили поддержать его. Отец впервые купил ему хорошие кроссовки, мама сама сшила удобные тренировочные брюки. Они приходили на его выступления, сидели в зале и сдержанно улыбались, но Минхо видел их гордость.
Сцена стала для него вторым домом. Она пульсировала светом, дарила особенное чувство, когда музыка вибрировала в груди, а тело двигалось в ритме с битом. Там он забывал обо всём — о школе, о сложностях общения, о том, что он всегда был немного отстранён от других. Ему не нужны были громкие компании, не нужны были бесконечные разговоры. Музыка и танцы — вот что было важно.
Но с возрастом он начал замечать, что мир, казавшийся простым и понятным, становится сложнее.
В средней школе среди мальчишек начались разговоры, от которых у Минхо внутри всё холодело. Они шептались о журналах с полураздетыми девушками, о видео, которые можно посмотреть в интернете, о каких-то статьях, вызывающих смех и шутки с оттенком чего-то неприятного. Минхо не понимал, зачем это всё нужно. Ему было мерзко. Не потому, что он не знал, что такое влечение, а потому, что всё это казалось грязным, искусственным, ненастоящим.
Он не мог понять, почему люди тратят время на подобное. Разве не интереснее музыка? Разве не лучше совершенствовать себя, чувствовать, как тело становится гибче, сильнее, как дыхание сливается с ритмом?
— Эй, Минхо, ты реально не смотрел порно? — однажды спросил его одноклассник, когда Минхо в очередной раз проигнорировал их разговоры.
— Да, а что? — ответил он сухо.
— Ты ненормальный.
Минхо пожал плечами. Возможно, он и был ненормальным по их меркам.
Он продолжал жить так, как ему было удобно. Школа, тренировки, вечерние прогулки по улицам, когда город уже засыпал, и можно было слышать свои собственные мысли. В эти моменты он снова замечал кошек — они скользили по крышам, замирали в тени фонарей, смотрели на него своими загадочными глазами.
Он часто думал, что если бы мог стать кем-то другим, то выбрал бы быть кошкой. Свободной, независимой, не привязанной к чужим ожиданиям.
Минхо никогда не пытался понять, был ли он другим или просто жил по-другому. Он просто был собой.
***
В комнате стояла глухая, почти осязаемая тишина. Лишь мерное тикание настенных часов напоминало о том, что время не остановилось, хотя весь мир для Минхо казался замершим, разбитым, расколотым на тысячи мелких осколков. Он поднялся с кровати, чувствуя, как подгибаются ноги, но заставил себя идти. Мама была в гостиной. Она сидела на диване, сгорбившись, вцепившись в платок, который уже промок от слёз. Минхо не мог видеть её такой — сломленной, разбитой. Он привык, что мама всегда была сильной, даже в трудные моменты находила в себе силы улыбнуться, приободрить. Но сейчас она казалась совсем маленькой, хрупкой, потерянной. Минхо не мог сидеть без дела. Ему нужно было чем-то заняться, хоть чем-то помочь. Он прошёл в их спальню и открыл шкаф. Одежда отца всё ещё висела там, аккуратно сложенная, выглаженная. Она хранила его запах — тонкий аромат древесных нот, перемешанных с чем-то тёплым и родным. Минхо на мгновение замер, чувствуя, как внутри поднимается знакомая боль, словно чьи-то холодные пальцы сжимают сердце. Он заставил себя отвести взгляд. Вытащил свой чёрный костюм, отряхнул его, проверил, нет ли складок. Потом открыл шкаф матери. Нашёл чёрное платье, которое она редко надевала, и аккуратно достал его, стараясь не мять ткань. Одежду нужно было подготовить. Он включил утюг, подождал, пока он нагреется, и начал медленно водить им по ткани, разглаживая складки. Каждое движение было чётким, размеренным, словно в этом была какая-то цель, какой-то смысл. Минхо пытался не думать. Не думать о том, что он гладит одежду для похорон собственного отца. Не думать о том, что завтра они будут стоять у свежевырытой могилы, а рядом будут стоять бабушка и дедушка — родители отца, которые потеряли сына. Не думать о том, что после похорон им придётся вернуться в дом, который теперь будет казаться пустым, слишком тихим, слишком одиноким. Но мысли всё равно пробивались сквозь этот хрупкий, натянутый кокон, который он пытался создать. Минхо глубоко вдохнул и повесил одежду на плечики. Чёрная ткань смотрелась в сумеречном свете особенно мрачно. Но этого было недостаточно. Нужно было подготовить ещё кое-что. Он сел за стол, включил настольную лампу и взял в руки черные открытки. Простые, без рисунков, без украшений. Только чёрный цвет, как символ потери, как знак того, что эти письма несут не радостные вести, а боль. Руки дрожали, когда он взял ручку. Он медленно, выведенными буквами начал писать приглашение. «С глубокой скорбью сообщаем, что...» Он замер, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. «...наш любимый Ли Джунхо покинул этот мир...» Сердце сжалось. «Похороны состоятся...» Рука дрожала сильнее. Он сглотнул, заставляя себя продолжать. Писать. Выводить буквы, которые с каждым штрихом становились всё тяжелее, словно впитывали в себя его боль. Он не мог плакать. Не сейчас. Минхо писал медленно, аккуратно, выводя каждую букву так, будто это могло хоть как-то облегчить боль. Он повторял движения, снова и снова, заполняя открытки, указывая дату, место. Почти закончил, когда дверь тихо скрипнула. Минхо вздрогнул и поднял голову. На пороге стояла мама. Её глаза были красными, опухшими от слёз. Волосы растрёпаны, на плечи накинут тёмный кардиган. Она выглядела так, будто не спала уже несколько дней — и, возможно, так оно и было. Но в этот момент её взгляд был прикован не к открыткам, не к письмам, а к нему. К её сыну, который сидел за столом, сжав в руках ручку, и писал про смерть собственного отца. Она сделала шаг вперёд, губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. — Минхо... — Голос был тихий, надломленный. Он хотел ответить, но не смог. Мама медленно подошла ближе и вдруг опустилась перед ним на колени, обхватила его руками и прижала к себе. — Прости... — прошептала она. — Прости, сынок... Её руки дрожали. Минхо замер. А потом его тело вдруг ослабло. Грудь сдавило, сердце сжалось, и вся боль, которую он так старательно загонял внутрь, вдруг прорвалась наружу. Слёзы хлынули, будто прорвало плотину. Он не издавал ни звука. Просто закрыл глаза, уткнулся в плечо матери и позволил слезам течь. Позволил себе быть слабым. Хотя бы в этот момент. Хотя бы рядом с ней. Минхо снова спал рядом с мамой. Точно так же, как в детстве, когда в окна бился гром, сотрясая ночное небо, или когда темнота в углах казалась слишком густой, слишком живой. Тогда он забирался в их постель, зарывался в тепло одеяла и чувствовал, как со всех сторон его защищают две непоколебимые стены – отец и мать. Он засыпал между ними, зная, что ничего плохого не случится, пока они рядом. Но теперь стена рухнула. Осталась только одна. И теперь защищать должен был он. Мама уснула рядом, уткнувшись носом в подушку. Дыхание её было неровным, прерывистым, даже во сне она всхлипывала, будто продолжала плакать в другом мире. Минхо лежал рядом, не двигаясь, глядя в потолок. Он не мог заснуть. Ночь была пуста и безмолвна. Ветер за окном лениво шевелил занавески, вдалеке глухо проехала машина, но всё это казалось чем-то далёким, неважным. Он знал, что впереди — самое трудное. И когда сон наконец подкрался к нему, затуманил сознание, он не сопротивлялся. Очнулся он уже в движении. Мягкое, плавное покачивание, приглушённый шум дороги, скрип сидений. Машина. Он моргнул, поднял веки и увидел перед собой лобовое стекло, за которым простиралась серая утренняя дымка. — Проснулся, малыш? — Голос был низкий, чуть сипловатый. Минхо повернул голову. За рулём сидел дядя Ёнсу — старый друг его отца. Крепкий мужчина с густой бородой, чуть усталыми глазами. Он всегда казался Минхо добродушным, любил рассказывать истории о том, как с его отцом лазили по крышам, как играли в футбол до темноты, как дрались за последнюю конфету в детстве. Сегодня он выглядел иначе. Лицо его было осунувшимся, морщины у глаз будто углубились, плечи сгорбились под тяжестью чёрного костюма. Он выглядел постаревшим. Будто эта трагедия забрала у него годы жизни. Минхо не ответил. Только посмотрел направо. Там сидела мама. Она гладила его волосы, как делала это в детстве, когда он болел или когда падал, сбивая колени. — Мы едем... — Голос её сорвался. — Хоронить его. Машина мягко скользила по дороге, растворяясь в тишине утра. Минхо не шевелился. Всё уже было решено. Всё уже было не в его силах. Только слева от него лежал аккуратно сложенный чёрный костюм.***
Год пролетел быстро. Минхо не знал, куда подевалось время. Ещё недавно осень расстилала под ногами жёлто-красный ковёр, ещё недавно он задувал свечи на торте, отмечая свой шестнадцатый день рождения, а теперь уже декабрь медленно подкрадывался к концу, принося с собой предвкушение праздника. Скоро Новый год. Он сидел у окна, наблюдая, как снежинки медленно кружатся в свете фонарей, касаясь стекла, тая при соприкосновении. Комната была наполнена уютным ароматом корицы, мандаринов и чего-то ещё – чего-то тёплого, родного. Мама сегодня светилась. Она с утра хлопотала по дому, убиралась, готовила, сновала туда-сюда по квартире, порой напевая что-то себе под нос. Она давно не выглядела такой живой, такой счастливой. Минхо был рад за неё. Правда. Но… Сердце сжималось, когда он вспоминал причину её сияния. Сегодня мама впервые пригласила к ним домой того самого мужчину. Нового мужчину. Того, кто теперь назывался её парнем. Это было странно. Минхо привык видеть её с отцом, привык к их тихим беседам за кухонным столом, к тому, как они переглядывались с тёплой улыбкой, к тому, как отец обнимал её за плечи, когда она что-то готовила, а она шутливо отмахивалась. А теперь рядом с ней был другой человек. Мама говорила, что он хороший. Что он заботливый, добрый. И что у него есть сын на год старше Минхо. И сегодня они познакомятся. Минхо вздохнул, прижался лбом к холодному стеклу. Смириться с этим было трудно. Но он знал, что рано или поздно этот момент должен был настать. Дверной звонок прозвучал глухо, растёкся по квартире тихой вибрацией. В этот момент Минхо почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Это был не страх, нет — скорее тревожное предвкушение. Будто его жизнь собирались тихонько сдвинуть с привычных рельсов, направить в сторону, к которой он ещё не был готов. Мама вытерла руки о фартук и, бросив на сына радостный, обнадёживающий взгляд, поспешила к двери. Её шаги были лёгкими, нетерпеливыми, словно она действительно ждала этот момент, готовилась к нему. Минхо же, наоборот, чувствовал, как по его позвоночнику пробегает холодок сомнения. Щелчок замка — и дверь распахнулась, впуская в квартиру двух мужчин. Первым зашёл человек, которого Минхо уже видел на фотографиях. Бан. Ему было около сорока пяти, но он выглядел моложе своих лет — высокий, крепко сложенный, с правильными, мужественными чертами лица и лёгкой сединой на висках. В его глазах читалась доброжелательность, улыбка была мягкой, а осанка строгой, но не напряжённой. Он был одет в классический синий костюм, идеально сидящий по фигуре, галстук был чуть ослаблен, будто он только что вернулся с работы и едва успел выдохнуть перед встречей. Минхо наблюдал, как его мама шагнула вперёд и без тени сомнения заключила его в тёплые объятия. В её глазах было что-то, что он давно не видел — лёгкость, радость, какая-то забытая нежность. Он знал, что это должно его радовать, знал, что она заслуживает счастья, но почему-то ощущение, что он наблюдает за чем-то чуждым, чем-то, что не вписывалось в его привычную картину мира, не исчезало. А потом за Баном появился второй человек. Парень был высоким, чуть выше своего отца, и с первого же взгляда бросался в глаза своей необычной внешностью. Каштановые волосы, мягкие, кудрявые, беспорядочно падали на лоб, создавая ощущение лёгкой небрежности, но не неряшливости. Чёткие черты лица, выразительные глаза с хитрым блеском, уверенная осанка. На нём были тёмно-синие свободные джинсы, которые идеально сочетались с белой рубашкой, небрежно заправленной в пояс, и бежевой толстовкой, создавая стильный, но непринуждённый образ. Он выглядел так, будто всегда знал, как произвести впечатление, но при этом не придавал этому большого значения. — Это мой сын, Чан, — представил его Бан, а затем обратился к Минхо: — Думаю, вы быстро найдёте общий язык. Минхо не был так в этом уверен. Чан улыбнулся — не слишком широко, но достаточно искренне, — и кивнул, явно не испытывая никакого дискомфорта от ситуации. — Приятно познакомиться, Минхо, — сказал он уверенно, его голос был чуть ниже, чем ожидалось, с мягкими, но уверенными нотками. Минхо ответил на приветствие, но голос его был тише. Он не знал, как себя чувствовать в этом моменте. Однако долго неловкость не продлилась. Мама, заметив, что Минхо всё ещё насторожен, поспешила усадить всех за стол, призвав к началу ужина. Она старалась сделать этот вечер тёплым, семейным, как будто хотела, чтобы всё выглядело естественно, чтобы они все сразу почувствовали себя частью чего-то единого. Стол был накрыт так, будто это был праздничный ужин. Ароматы свежеприготовленных блюд наполняли комнату — жареная курица с золотистой корочкой, парящие над тарелками овощи, дымящийся рис с приправами. Всё любимое Минхо. Он посмотрел на маму. Она была по-настоящему счастлива. А потом Бан протянул ему небольшой чёрный футляр. — Я слышал, что у тебя сломались часы, — сказал он тёплым голосом, кладя коробочку перед Минхо. Тот замер, глядя на неё. Часы. Он помнил, как не так давно его любимые наручные часы упали с тумбочки и разбились, и хотя это была всего лишь вещь, тогда он почувствовал странную горечь, как будто потерял что-то важное. Теперь перед ним была новая пара. Аккуратно открыв футляр, он увидел внутри элегантные часы с тёмным ремешком и стильным циферблатом. Они были простыми, но изысканными. Вещь, которую нельзя просто купить наспех. Минхо не знал, что сказать. — Спасибо, — наконец выдавил он, чувствуя, как внутри что-то медленно оттаивает. Он поднял взгляд и увидел, как Бан слегка улыбнулся, а Чан, сидящий напротив, склонил голову набок, будто внимательно изучая его реакцию. — Ну что, расскажите о себе, — сказал Бан, беря вилку. — Минхо, чем ты увлекаешься? Минхо немного замялся, но ответил: — Музыка. Танцы. Чан, до этого спокойно жующий кусочек курицы, вдруг оживился. — Ты танцуешь? — переспросил он, и в его глазах мелькнул живой интерес. — Да, с детства, — коротко ответил Минхо. Чан усмехнулся, и Минхо уловил в его взгляде лёгкий азарт. — Интересно. Я тоже немного занимаюсь. Мама с улыбкой посмотрела на них, видимо надеясь, что этот общий интерес сблизит их. Минхо не был в этом уверен. Но что-то в этом вечере подсказывало, что жизнь вот-вот начнёт меняться. Март принёс с собой первую настоящую весну. Снег ещё лежал местами на тротуарах, серыми островками цепляясь за асфальт, но воздух уже пах иначе — свежестью, лёгкостью, чем-то новым, ещё не совсем определённым, но обещающим перемены. Минхо любил это время года. С приходом весны всё будто просыпалось — деревья тянулись к солнцу, коты во дворе становились громче, да и люди как будто улыбались чаще. Но самой большой переменой в этом году стала дружба с Чаном. Они сблизились незаметно. В тот первый вечер, когда они ужинали вместе, казалось, что их ничего особо не связывает. Но потом разговоры становились длиннее, моменты молчания — уютнее. Чан оказался интересным собеседником: он знал многое о музыке, писал собственные тексты, увлекался рэпом и мог часами рассуждать о ритме и звучании слов. Минхо слушал его, иногда перебивая, иногда задавая вопросы, а потом они начали делиться друг с другом тем, что умели. Минхо показывал Чану движения, учил чувствовать ритм не только слухом, но и телом, а Чан, в свою очередь, помогал ему с голосом, объяснял, как работать с текстами, как передавать эмоции через слова. Они стали настоящими друзьями. И в один из вечеров, когда Минхо вернулся домой после репетиции, он заметил что-то странное. Мама выглядела взволнованной. Но не расстроенной — нет, скорее вдохновлённой, радостной, будто внутри неё горела какая-то маленькая, но очень яркая искорка. А потом он увидел, как Бан, стоя перед ней на одном колене, протягивает ей небольшую бархатную коробочку. Минхо застыл. Рядом с ним Чан тоже замер, но его губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. — Ли Юнхи, — голос Бана был глубоким, чуть дрожащим, но уверенным, — ты сделала мою жизнь светлее, и я хочу провести с тобой все свои дни. Ты выйдешь за меня? Минхо перевёл взгляд на маму. Она прикрыла губы ладонями, её глаза сверкали — полные слёз, но не грусти, а искреннего счастья. Он знал, какой будет её ответ ещё до того, как она выдохнула: — Да. Чан хлопнул его по плечу, хмыкнув. — Похоже, теперь мы официально станем семьёй. Минхо молчал. Он не был против. Он привык к семье Бан, он видел, как его мама снова улыбается по-настоящему. Но всё равно в глубине души оставалась тень чего-то… неизбежного. Это был момент, когда всё действительно менялось. — Ты как? — негромко спросил Чан, заглядывая ему в глаза. Минхо поднял голову. Его жизнь уже давно не была прежней. Но, глядя на счастливую маму, он понял, что, наверное, это нормально. Он сделал глубокий вдох и, чуть медленно, но твёрдо ответил: — Нормально. Через несколько недель состоялась свадьба. Торжество было не слишком большим, но уютным. Родственники приехали со всех концов страны, чтобы поддержать пару в этот важный день. Минхо и Чан, одетые в одинаковые тёмные костюмы, стояли рядом, когда их родители обменивались кольцами. И вот так началась новая глава их жизни. Минхо и его мама переехали в дом Бана и Чана. Большой, просторный, с высокими окнами и уютными комнатами. Теперь это был их дом. Время шло, и Минхо постепенно начинал ощущать, что в этом доме ему действительно хорошо. Не так, как было раньше — по-другому, но тоже тепло. Бан оказался заботливым человеком, не пытавшимся заменить его отца, но ставшим надёжной поддержкой. А Чан… Чан был другом. Не просто сводным братом, с которым пришлось уживаться, а человеком, с которым можно было говорить часами, не замечая, как пролетает время. Они быстро привыкли к совместной комнате. Она была просторной, светлой, с большими окнами, которые выходили прямо на улицу, где по утрам пробегали люди, спешащие на работу, а по вечерам раздавался гулкий лай соседской собаки. В комнате стояли две парты — каждая у своего окна, чтобы не мешать друг другу, но при этом быть рядом. А главное — двухъярусная кровать. Минхо сначала занял нижний этаж, Чан — верхний. Но иногда, когда им хотелось поговорить ночью, Чан спускался вниз, и они лежали в темноте, разговаривая о всём на свете. — Ты скучаешь по нему? — однажды спросил Чан, когда они уже собирались засыпать. Минхо не сразу ответил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где от уличных фонарей отражались тени. — Конечно, скучаю, — сказал он наконец. — Я думаю о нём каждый день. Чан молча кивнул, потом перевернулся на бок, упираясь локтём в подушку. — Расскажи что-нибудь о нём. Минхо прикрыл глаза, вспоминая. — Он был… настоящим героем, — усмехнулся он. — Знаешь, таким, за которым чувствуешь себя в безопасности. Он всегда был рядом, когда мне это было нужно. Мы ходили в походы, катались на велосипедах. И… — он вздохнул. — Он любил готовить. Мама всегда шутила, что он мог бы открыть ресторан. Чан улыбнулся. — И что он готовил лучше всего? — Пельмени. — Минхо невольно улыбнулся в ответ. — Домашние. Мы лепили их вместе, и он всегда делал самые аккуратные. Чан фыркнул. — А ты? — А я ужасно. Они разваливались. Чан тихо засмеялся. — Ты должен показать мне, как их лепить. Минхо покачал головой. — Я не умею. — Значит, научимся вместе. Они замолчали. Тишина в комнате была мягкой, не давящей, и Минхо вдруг почувствовал, что рядом с Чаном ему легче говорить о том, о чём раньше он мог только думать. Спустя минуту Чан негромко сказал: — Моя мама тоже хорошо готовила. Минхо повернул голову, глядя на него. Чан редко говорил о матери. — Она пекла лучший хлеб в мире, — продолжил он, улыбаясь воспоминаниям. — Когда я был маленьким, она вставала рано утром и замешивала тесто. Запах просыпался раньше меня. Минхо слушал его голос, и в груди вдруг разлилось странное тепло. — Она умерла, когда мне было двенадцать, — тихо добавил Чан. — Рак мозга. Минхо вздохнул. — Прости... — Всё нормально. — Чан слабо улыбнулся. — Время не лечит, но учит жить с этим. Минхо кивнул, понимая каждое слово. Они замолчали. В ту ночь им не хотелось засыпать.***
Минхо никогда не думал, что в двадцать три года окажется в такой жизни. С одной стороны, всё было нормально — он учился на третьем курсе, готовился стать преподавателем, несмотря на то, что его мечта всегда лежала в другой плоскости. С другой… Его жизнь больше напоминала хаотичный сериал, где главным источником беспорядка был его сводный брат. Чан всегда был самым близким ему человеком, даже если они не были родными по крови. За столько лет они привыкли друг к другу так, что не могли представить жизни отдельно. Поэтому, когда Чан купил дом, Минхо без раздумий решил жить с ним. И вот теперь они делили просторный двухэтажный дом с панорамными окнами, уютной гостиной и вечным бардаком в комнате Чана. А ещё с тремя котами, о которых Минхо заботился, как настоящий отец. — Папочка снова кормит своих пушистых детей? — с насмешкой спросил Чан, заходя на кухню и потягиваясь. Минхо, который в этот момент аккуратно раскладывал корм по трём мискам, даже не удостоил его взглядом. — Лучше скажи, ты один пришёл или опять с этим своим… — он закатил глаза, — Чанбином? Как назло, в этот момент из коридора показалась голова Чанбина. — Эй, а чего сразу «этим своим»? — обиженно протянул он, заходя на кухню и усаживаясь рядом с Чаном. Минхо лишь вздохнул. — Потому что вы двое иногда ведёте себя как подростки. — В смысле? — Чан сделал невинное лицо. — В смысле, — Минхо повернулся к нему, прищурившись, — что вы ночью такие громкие, что мои коты нервничают. Чанбин прыснул со смеху, а Чан только ухмыльнулся, наклоняясь к Минхо. — Может, тебе просто завести кого-нибудь? Минхо одарил его самым раздражённым взглядом, на который был способен. — У меня есть Суни, Дуни и Дори. Мне больше никто не нужен. Чан театрально закатил глаза. — Ну да, конечно. Чанбин хлопнул его по плечу. — Ладно, дай человеку жить спокойно. Не все же могут быть такими горячими, как мы. — О, пожалуйста, заткнись, — простонал Минхо, закрывая уши. Чанбин только рассмеялся, а Чан поднялся со стула, потягиваясь. — Ладно, мы уходим. У нас свидание. — Да, идите, занимайтесь своими ванильными делами, — проворчал Минхо, убирая миски после котов. Чан широко улыбнулся. — А ты пока поиграй со своими пушистыми детьми, папочка. Минхо не успел ничего ответить — дверь уже захлопнулась. Он вздохнул, глядя на котов, которые спокойно ели свой корм. — Вот видите, мои дорогие, только вы и понимаете меня в этом доме. Минхо удобно устроился на диване, вытянув ноги и положив телефон на живот. Он лениво листал ленту в Инстаграме, попутно усмехаясь над мемами, которые попадались ему то и дело. Время от времени в наушниках сменялась музыка, и Минхо невольно покачивал головой в такт ритму, когда звучали его любимые треки. Но, как всегда, в какой-то момент его внимание переключилось на видео с танцорами. Чёткие движения, плавные переходы, сила в каждом шаге — они словно растворялись в музыке, становясь с ней единым целым. Минхо мог смотреть на это бесконечно, но каждый раз внутри что-то болезненно сжималось. Он так хотел бы быть там. Он с детства жил танцами, любил их всем сердцем, но… судьба завела его не туда. Минхо убрал телефон на подлокотник дивана и прикрыл глаза. Он пошёл на преподавателя. Рационально. Разумно. Так, как следовало поступить. Деньги не летают в воздухе, и надо было думать о будущем. Танцы — не стабильность, не гарантия успеха, а преподавание давало возможность спокойно зарабатывать. Но разве он был счастлив? Минхо слабо улыбнулся. Он слишком долго задавал себе этот вопрос, чтобы сейчас пытаться найти на него ответ. Он вспомнил недавний семейный ужин, когда мистер Бан, которого он уже давно считал родным отцом, заговорил о будущем. — После выпуска Чана я отдам ему компанию, — сказал он за столом, накрывая ладонью руку своей жены. — Думаю, пришло время. Минхо посмотрел на Чана, но тот не выглядел удивлённым. Скорее… готовым. Да, это было логично. Чан старший в семье, он готовился к этому с самого детства, и Минхо даже радовался за него. Сам он точно не хотел бы заниматься бизнесом. «Даже если бы предложили, я бы отказался», — подумал Минхо, разглядывая узор на потолке. Он вздохнул и почувствовал, как что-то мягкое коснулось его ноги. Суни. Кот грациозно запрыгнул на диван, уткнулся влажным носом в его руку, требуя внимания. Минхо улыбнулся, погладив его за ухом. Через минуту к ним присоединились Дуни и Дори, уютно устраиваясь рядом, все трое в ожидании ласки. Минхо рассмеялся, перебирая их мягкую шерсть. — Ну вот, — проворчал он, но в голосе слышалась нежность. — Единственные, кто по-настоящему меня понимает. Коты довольно замурлыкали. Минхо наклонился ближе, тихо прошептав: — А вы бы поддержали меня, если бы я ушёл в танцы? Суни посмотрел на него с самым серьёзным видом, а Дуни и Дори тут же начали тереться о его руки. Минхо усмехнулся. — Я знал, что на вас можно положиться. Минхо провёл день так, как и планировал: неторопливо и приятно. Сначала он несколько часов возился с котами — кидал им игрушки, наблюдал, как они носятся по дому, и смеялся, когда Дори снова пытался влезть в слишком маленькую коробку. После этого он отправился в мини-спортзал, который они с Чаном оборудовали в одной из комнат, и провёл полноценную тренировку. А теперь, когда солнце уже начинало клониться к закату, он стоял на кухне, аккуратно переворачивая стейки на сковороде. Запах прожаренного мяса наполнял кухню, напоминая Минхо, почему это его любимое блюдо. Он не особо любил готовить сложные вещи, но иногда удовольствие от хорошо приготовленного стейка стоило потраченного времени. Когда всё было готово, он сервировал стол: аккуратно нарезал мясо, добавил гарнир, поставил бокал с водой — всё как он любил. Но как только он сел за стол, дверь громко хлопнула, заставив его недовольно поморщиться. Минхо уже знал, кто это, даже не поворачиваясь. Чан. — О, Минхо, ты дома, — голос Чана звучал немного заплетающимся. Минхо вздохнул, оглядывая его. Чан стоял в дверях, пошатываясь, щеки слегка порозовели, а глаза блестели так, как обычно у него бывало после алкоголя. Ну конечно. Минхо скрестил руки на груди. — Ты опять нажрался. Чан усмехнулся, делая пару неуверенных шагов вперёд. — Я не пьян. Минхо закатил глаза. — Конечно, не пьян. Ты просто не можешь ровно идти. Чан не ответил, вместо этого он плюхнулся на стул и схватил вилку. Минхо нахмурился. — А где Чанбин? — Привёз меня и ушёл на работу, — невнятно пробормотал Чан, целясь вилкой в стейк, но промахиваясь. Минхо вздохнул, наблюдая за этим зрелищем. — В два часа ночи? Чан лениво махнул рукой. — Ну, может, кому-то понадобился фитнес-тренер. Минхо покачал головой. — Ну конечно. Он наблюдал, как Чан снова попытался попасть вилкой в мясо, но ткнул в пустую тарелку. Минхо застонал, прикрыв лицо ладонью. — Господи, Чан, ну ты и дурак. Чан только усмехнулся, наклоняясь ближе к тарелке, словно надеялся, что так ему будет проще есть. Минхо помотал головой. — Завтра будешь страдать с похмелья, а я не буду тебе помогать. — Да ладно тебе, Минхо, — протянул Чан, поднимая на него взгляд. — Я же просто расслабляюсь. — Ты расслабляешься слишком часто, — проворчал Минхо. Чан только усмехнулся. Минхо вздохнул. Ну что за придурок? Они ели, и Минхо постепенно смирился с тем, что Чан в очередной раз напился. По крайней мере, сегодня он был весёлым пьяным, а не тем, кто начинает философствовать о жизни и жаловаться на несправедливость мира. Чан говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, то и дело хохотал, вспоминая разные моменты из их жизни. — А помнишь, как в школе ты уронил поднос с едой на директора? — вдруг заговорил он, махая вилкой. Минхо поморщился. — Спасибо, что напомнил. Чан захохотал, явно наслаждаясь его реакцией. — Нет, правда, Мин, я до сих пор считаю, что это был лучший момент! Ты стоял с таким выражением лица, будто хотел исчезнуть прямо там! — Я и правда хотел, — проворчал Минхо. Но Чан не унимался. — А ещё... — он сделал паузу, хитро посмотрев на Минхо. — Помнишь выпускной? Минхо напрягся. — Чан... — Когда ты порвал штаны прямо на сцене? Минхо застонал, опуская голову на стол. — Я же просил тебя никогда об этом не вспоминать. Чан разразился смехом. — Но это же гениально! Ты так старался, выкладывался, а потом — хрясь! Минхо тихо простонал: — Я тебя ненавижу. — О, не ври, ты меня обожаешь. Минхо фыркнул, но спорить не стал. Они продолжали есть, и Чан, несмотря на алкоголь, всё так же непрерывно говорил, смешил его, подкалывал, как обычно. Но вдруг разговор свернул в сторону, которую Минхо не особо любил. — Кстати, — Чан прищурился, тыча вилкой в его сторону, — ты ведь так и не признался мне. Минхо поднял бровь. — В чём? Чан усмехнулся. — В том, что ты мне врёшь. — О чём ты вообще? Чан опёрся локтями на стол, наклонившись ближе. — Минхо, — сказал он медленно, — ты ведь не можешь быть настолько чистым. Минхо сразу понял, куда он клонит. Он тяжело вздохнул. — О нет, только не это. Чан ухмыльнулся. — Мин, ну серьёзно! Тебе уже двадцать три! Неужели ты никогда... Минхо поморщился. — Нет, Чан, я никогда не дрочил на голых людей. Чан уставился на него, словно не верил своим ушам. — Мин, да ладно тебе! Минхо закатил глаза. — Чан, я же уже говорил тебе. — Но это невозможно! — Чан всплеснул руками. — Ну вот скажи мне, как?! Минхо раздражённо откинулся на спинку стула. — Я просто не хочу, окей? Меня это не интересует. Чан покачал головой. — Это ненормально. Минхо прищурился. — Что ненормального в том, что мне это просто не нужно? Чан несколько секунд смотрел на него, а потом вдруг фыркнул. — Господи, ты правда какой-то святой. Минхо поморщился. — Просто у меня другие приоритеты. Чан рассмеялся. — Ну да, ну да. Минхо устало вздохнул, понимая, что этот разговор снова зашёл в тупик. Ну почему Чан не мог просто оставить эту тему в покое? Минхо уже устал от этого разговора. Чан, конечно, всегда был любителем пошлых шуток, но в последнее время он буквально зациклился на том, что Минхо якобы «слишком чистый». Будто это какое-то отклонение, будто если он не смотрит всё то, что смотрит Чан, значит с ним что-то не так. Минхо стиснул зубы, опуская вилку на тарелку. — Чан, давай просто закончим этот разговор, — он пытался сохранять спокойствие. Но Чан, конечно, не собирался останавливаться. — Да ты просто не понимаешь, чего лишаешься, — протянул он, ухмыляясь. Минхо закатил глаза. — Ох, ну конечно. Ты сейчас мне опять будешь рассказывать, как это «открывает новые грани ощущений»? — Мин, серьёзно, ты просто боишься попробовать, — Чан лениво повертел в пальцах вилку. — Ты вот так категоричен, но даже не знаешь, о чём говоришь. Минхо стиснул челюсть. — Я знаю, что мне это неинтересно. Чан рассмеялся, и его смех вдруг стал странным — слишком понимающим, слишком самодовольным. — Да ты просто не пробовал нормального опыта, — сказал он с хитрой улыбкой. Минхо напрягся. — Чан... Но тот, кажется, не слышал его. — Представь... — начал он, откинувшись на спинку стула. Минхо нахмурился. — Чан, я сказал, прекрати. — Тихо-тихо, дай договорить, — Чан лениво махнул рукой. — Представь, каково это — когда к тебе медленно прикасаются, скользят по коже, когда жар чужого дыхания рядом, когда... — Чан. — … когда пальцы пробегают по твоему телу, оставляя за собой мурашки, когда... — Чан! — … когда ты чувствуешь, как тебя хотят, как... — Пошёл нахуй, — резко сказал Минхо, вставая из-за стола. Чан замолчал. Минхо сжал кулаки, его тело дрожало от злости. — Ты меня не слушаешь? Я сказал, что мне это неинтересно! Или ты настолько тупой, что не понимаешь, когда тебе говорят «нет»?! Чан моргнул, удивлённо посмотрев на него. Но Минхо не дал ему ответить. — Я не обязан оправдываться перед тобой! Не обязан соответствовать твоим представлениям о том, что «нормально»! Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри разгорается ярость. — Ты можешь трахаться с кем хочешь, смотреть что хочешь, говорить что хочешь, но оставь меня в покое, Чан. — Его голос прозвучал холодно, жёстко. Минхо не стал дожидаться ответа. Он развернулся и ушёл в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Три пушистых комка тут же кинулись к нему, почуяв его тревогу. — Ну хотя бы вы меня понимаете, — тихо сказал он, опускаясь на кровать. Суни потёрся о его руку, Дори уткнулся в его бок, а Дуни запрыгнул на колени, тихонько замурлыкав. Минхо глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Но злость не уходила. Чан был его братом. Пусть не по крови, но по жизни. И он не имел права так с ним разговаривать. За дверью послышался приглушённый стук. Минхо закатил глаза и крепче прижал к себе Суни, который уютно устроился у него на груди. Дори свернулся клубком рядом, а Дуни тихонько потянулся и спрыгнул с кровати, лениво потопав к двери. Стук повторился. — Минхо… — протянул Чан за дверью, голос у него был чуть хриплый, с явными нотками алкоголя. Минхо промолчал. — Минхо, открой, — снова попытался Чан, теперь чуть настойчивее. Минхо перевёл взгляд на дверь, вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Ты напился, ведёшь себя как придурок и теперь хочешь поговорить? За дверью наступила пауза. — Да, — честно признался Чан. Минхо поморщился. — Иди спать, Чан. — Нет, Мин, серьёзно, я… я не хочу, чтобы ты злился, — его голос звучал искренне. Минхо устало прикрыл глаза. — Ты обиделся? — Нет, — раздражённо бросил Минхо. — Тогда почему ты не открываешь? — Потому что ты бесишь, — честно признался он. За дверью снова воцарилась тишина. — Откроешь? Минхо вздохнул, аккуратно переложил Суни на подушку и, поднявшись, направился к двери. Рывком открыл её, встретившись взглядом с Чаном. Чан выглядел, мягко говоря, не лучшим образом — взъерошенные кудри, полурасстёгнутая рубашка, глаза блестят от алкоголя, но во всём его облике читалось искреннее раскаяние. — Можно? — спросил он тихо. Минхо вздохнул, сделал шаг в сторону, пропуская его внутрь. Чан вошёл, покачиваясь, и плюхнулся на кровать, вытянув ноги. — Ты злишься. — Конечно злюсь, — сухо ответил Минхо. Чан виновато улыбнулся. — Я… Я не хотел, правда, просто… Просто я дурак. Минхо скрестил руки на груди. — С этим не поспоришь. Чан закатил глаза. — Мин, я серьёзно. — Ты всегда серьёзен, когда пьян, — усмехнулся Минхо. Чан шумно выдохнул, потерев лицо. — Прости, ладно? — Ладно. — Я правда не хотел тебя задеть. — Я знаю. — Просто… — Чан запнулся, нахмурился, будто подбирая слова, — ну ты такой… чистый. Минхо стиснул зубы. — И что? — Да ничего! Просто ты не такой, как я… как все, — Чан пожал плечами. — Я привык думать, что это норма, а ты… Ты другой. — И это плохо? Чан покачал головой. — Нет. Это круто, правда. Просто я иногда забываю, что не все такие, как я. Минхо вздохнул, сел рядом. — Ты просто пьян и несёшь чушь. — Возможно, — кивнул Чан. Он выглядел таким виноватым, что Минхо уже не мог на него злиться. — Ты меня прости, ладно? — снова спросил Чан. — Уже простил, — устало сказал Минхо. Чан расплылся в пьяной улыбке. — Ты лучший, Минхо. — А ты идиот, — хмыкнул он. — Но твой любимый идиот. Минхо закатил глаза, но уголки губ всё же дрогнули в слабой усмешке. Чан удовлетворённо кивнул, откинулся назад, раскинув руки. — А теперь можно мне тут переночевать? — Нет, пошёл вон. — Ну, Мин! — Чан, иди к себе. — Ты жесток, младший брат. — Я реалист, старший брат. Чан рассмеялся, встал, покачнулся. — Ладно-ладно, пойду. Но знай, я тебя люблю, Минхо. Минхо только покачал головой. — Да иди ты уже. Чан ухмыльнулся и, шатаясь, вышел из комнаты. Минхо закрыл за ним дверь, вздохнул и вернулся к своим котам. — Опять этот дурак, да? — тихо спросил он, почесав Дори за ухом. Тот в ответ замурлыкал, потираясь о его ладонь. Минхо вздохнул. Чан был невыносимым. Но, чёрт возьми, он был его семьёй.
