Прогулка

Где-то недалеко от села Диканька

— Прекрасная погода. — Да. Иней еще лежал на палой листве, но солнце уже начало пригревать. Яков расстегнул верхнюю пуговицу на пальто. Где-то неподалеку в кустах ощущалось легкое шевеление: борзая Милка, подаренная Якову помещиком Маниловым, резвилась — по-своему, по-собачьи. — Удивительно тепло для октября. — Да. — Николай Васильевич, вы здесь? — Да… что? Яков вздохнул. Гоголь бросил на него быстрый взгляд искоса и снова опустил глаза (будто и смотреть здесь не на что, кроме как на расползающиеся под ногами листья). — Простите. У него хотя бы хватило совести изобразить смущение. Конечно, Яков не рассчитывал, что Гоголь станет развлекать его светской беседой. Собственно, рассчитывал, что не станет — ему хотелось подумать. Однако хоть парой реплик можно было и обменяться. — Вы хотели о чем-то поговорить со мной? — и снова — краткий, настороженный, хрустальный взгляд. — Вовсе нет. Мне нужно размяться. А вас я взял для компании. Вы ведь не против? — Нет. Конечно, нет. Между бровями Гоголя появилась вертикальная складка. В воздухе повисло невысказанное: «Так я вам и поверил!» Бинх с Тесаком не поверили тоже. Они подозревали: подлинная цель прогулки заключалась в беседе столь секретной, что даже местным полицейским нельзя ее слышать, и именно потому Гуро отказался от сопровождения. Яков отшвырнул ногой сломанную ветку. Они думают, Гуро — не человек и не может захотеть просто пройтись по лесу? Кто он для них — приезжая ищейка, сующая свой нос, куда не следует? Яков представил себя в виде огромного пса, важно ступающего по этим пестрым хрупким листьям, оставляющего в земле глубокие вмятины. Вот бы чудная парочка была — он и Милка! Яков хмыкнул. Гоголь сдвинул брови. Яков хотел сказать, что смеялся вовсе не над ним, но промолчал. Не хватало еще оправдываться перед человеком, которому он в отцы годится! «Которому он в отцы годится…» Наверное, есть вещи, о которых лучше не думать. Нет, не так: думать о них — все равно, что выпускать джинна из бутылки. Лучше просто вдыхать непривычно чистый воздух, от которого слегка кружится голова, и прислушиваться к хрусту веток под ногами и учащенному дыханию Гоголя. — Что вы чувствуете, любезный Николай Васильевич, когда пишете? — внезапно спросил Яков. Гоголь вздрогнул. — Но… Зачем вам это? — Мне интересно, — пояснил Яков, щурясь. — Ну же, расскажите, Николай Васильевич. Они взошли на холм, и свет бил им в лицо. Милка присела перед большой сосной, внимательно уставившись на ее крону. — Энергию, наверное, — Гоголь задумался. Милка легла на землю, прижав уши к голове, зажмурила глаза и теперь походила на свернутый лохматый шарф — пока не ткнешь пальцем, не отличишь. — Энергию, наверное, — уверенно продолжил Гоголь. — Которая кипит во мне и рвется на свободу, совсем как… как… как эта белка. По стволу сосны действительно спускалась белка. Пушистый хвост, задранный кверху, пламенел на солнце, словно факел. — Надо же, я никогда не думал, что так трудно описать то, что чувствуешь… о черт! Белка спрыгнула на шарф, и он мгновенно ожил. Лязгнули клыки, и вот уже из пасти свисает только рыжий хвостик. — Черт, — повторил Гоголь растерянно. Милка метнулась к ним, благосклонно покосилась на Гоголя и положила добычу к ногам Якова. — Молодец, — похвалил ее Яков. На лоснящейся физиономии собаки появилось выражение абсолютного довольства. — Кормилица, — Яков потрепал ее по загривку. — Добытчица. Хорошая девочка. Ступай и поймай мне что-нибудь еще. Милка коротко гавкнула, толкнулась в бедро Гоголя, отчего тот едва не упал. — Молодец, — подтвердил Николай. — Бандитка и разбойница. Тюрьма по тебе плачет. Милка была счастлива. Неторопливо поднявшись, она устремилась к недалекому осиннику, оглядывая притихший лес хозяйским взглядом. — Она ее убила? — Гоголь наклонился, разглядывая рыжее тельце. Белка лежала, как тряпка, блестящая шубка смялась и потускнела, но крови на ней не было видно. — А вам было бы жаль? — Яков с интересом поднял брови. — Пожалуй, — ответил Гоголь со смущенной улыбкой. — Нет, Николай Васильевич. Милка ее не убила. Челюсти у нее крепкие, но она умеет соразмерять свои силы. Она может сразу переломить хребет жертве, а может поиграть и отпустить — совсем, как… Вот, посмотрите! Белка открыла глаза, полежала немного, тяжело дыша и таращась перед собой. Гоголь отошел и встал плечом к плечу с Яковом. Белка поднялась на лапки. Вид у нее был, как у фараона египетского, которому Моисей продемонстрировал первое чудо. — Полная переоценка ценностей, — задумчиво промолвил Яков. Гоголь хихикнул. Белка вздрогнула, метнулась к сосне. Секунда — и зверек исчез, будто его и не было. — Видите, — Яков усмехнулся, — с ней все в порядке. А у вас иголки в волосах. Стойте смирно, я вытащу. Гоголь покорно наклонил голову. Яков, действуя бережно и осторожно, вскоре предъявил ему две длинные сосновые хвоинки, скрепленные вместе, будто растопыренные пальцы — «Виктория»! — Надо карманы проверить, — смущенно обронил Гоголь. — Вдруг там грибы выросли. А что вы говорили про Милку? — Охотница. — Вспомнил Яков. — Добытчица. Тюрьма по ней плачет. — Это мои слова. — Гоголь мягко улыбнулся. — Вы говорили, что она может убить добычу сразу, а может поиграть и отпустить, как… Как кто? — Как я, любезный Николай Васильевич, — Яков улыбнулся в ответ. — Совсем как я.