Мы еще встретимся?..

      Нервно поправив очки, Ваня выдохнул и постарался выкинуть из головы лишние мысли. Волнение явно не то, что ему нужно во время премьерного показа. Тем более, все давно выучено и отрепетировано.       — Товарищ Виганд, — до боли знакомый голос режет воздух. — Наша дисциплинированная, советская, шахматная… машина.       Насмешливая интонация Ване тоже знакома, хотя он не слышал ее несколько долгих лет. Много лет на самом деле. С тех пор все изменилось, кроме, пожалуй, одного. Трепетно-восторженного взгляда, точно такого же, каким он смотрел на Маракулина чуть ли не с самой первой их встречи.

***

      До боли иронично оказалось то, что первая главная роль, сыгранная им в Москве — а столице всегда хотелось отдать должное — была именно роль в постановке Маракулина. В ней он и режиссер, и Атос, и коварный Ришелье, и Рошфор. Ваня чувствовал себя совершенно счастливым и почти по-детски искренне радовался, предвкушая яркое светлое будущее. Он быстро освоился и в коллективе, и на сцене, и смог «подружиться» с шевалье д`Артаньяном, которого играл.       Во всей юношески наивной картине было только одно странное обстоятельство. Поначалу Ваня очень старался не придавать ему значения, но с каждым новым выходом на сцену, с каждыми гастролями и на каждом общем застолье это удавалось все труднее, потому что он, с неизменно звучным голосом, злосчастным бархатным баритоном, с такими сильными руками, смеющимися и при этом печальными глазами, всегда был рядом. Ване казалось, что он сходит с ума, неосознанно пытаясь перехватить его взгляд, увидеть, как он сосредоточен или рассеян, увлечен своими мыслями, как чуть хмурятся, а после, заметив пару восхищенных глаз, приподнимаются в веселом удивлении его брови.       Он никогда — или почти никогда — не стремился сблизиться с Александром Леонидовичем намеренно, ведь он даже не был уверен до конца, как стоит к нему обращаться, где можно побольше сказать, а где следует промолчать, но чувство трепетного восторга подталкивало его ближе. К удивлению Вани, их общение завязалось само собой, а сближение произошло слишком гармонично.       Саша — а именно так он называл его в своих мыслях, пытаясь свыкнуться со столь коротким и будто даже фамильярным вариантом, — был рад поделиться с ним опытом, хотя в силу непростого характера выходило не то колко-ворчливо, не то нежно-игриво. Разница в возрасте, явно никого не смущавшая, нисколько не мешала, а лишь больше наполняла их зарождающийся союз, и Ваня быстро, почти с ужасом, осознал, что чувствует не желание подражать мужчине и быть как он, а желание быть с ним, настолько близко, насколько вообще возможно.       Испугавшись своих мыслей и желаний, обладающих над ним огромной силой, Ваня начал всячески его избегать. То завидное упорство, с которым он бегал от Саши — Александра Леонидовича, да, это поможет вернуть прежнюю дистанцию, — не только заставляло его самого гореть и томиться еще больше, но и вызывало логичные вопросы и недоумение.       — Уже убегаешь?       Прислонившись к косяку входной двери, Саша смотрел на него долгим глубоким взглядом, от которого нельзя было скрыться.       — Да, я… ужасно спешу, — Ваня тяжело сглотнул, лихорадочно пытаясь что-то придумать.       — От меня? — Усмехнувшись, он в два шага оказался рядом, обдав неосязаемой особенной аурой, спастись от которой также было нельзя.       Их взгляды встретились, и Ваня округлил глаза, выглядя еще моложе и трогательно растерянней, пробуждая в душе мужчины рой теплых чувств и желание прижать его ближе, но он только повторил вопрос с такой же беззлобной усмешкой.       — Нет, почему же… Нет.       Он поежился от колючего дуновения ветра, и Маракулин, не сдержавшись, разорвал последнее оставшееся между ними расстояние, и одновременно с ним Ваня шагнул в объятия, прячась и от холода, и от себя.       — Ал… Саш, прости, я не могу тебе объяснить, — он не узнал в сбивчивом шепоте собственный голос. — Это так странно.       — Тише, глупый, — он снова усмехнулся, и Ване померещилась скрытая нежность, сопротивляться которой он не мог и совсем не хотел. — Ты только больше не убегай, и мы со всем справимся. Вместе?       — Вместе, — выдохнул от в ответ, снова чувствуя себя окрыленным.

***

      Они никак не обговаривали специфику нового витка их отношений, но Ване казалось, что у них именно отношения, он, пожалуй, был в этом уверен. Никогда раньше, нигде и ни с кем он не ощущал столько тепла и столько любви, раз за разом удивляясь, с каких новых граней Саша открывается ему. Он казался циником, прагматиком, настоящим Пьеро и кем угодно еще, но оказался полной противоположностью, пускай с капелькой цинизма и щепоткой сарказма.       Не сговариваясь, оба единогласно решили никого не посвящать в их секрет, сохранить эту сторону жизни только для них двоих, в нежно-хрупком уединении. Но даже так Ваня знал, что значит каждый случайно-намеренный взгляд, жест, слово, кивок или поворот головы, улыбка, едва заметное посторонним подмигивание. Он не видел себя глазами мужчины, но ощущал более чем явственно, что они будят друг в друге равносильные чувства.       Он не успел осознать, как оказался в его постели, ведь и это случилось на удивление гармонично. Они отыграли спектакль, после которого всех ждал выходной, и Саша предложил подвезти его до дома.       — Но мне далеко, тебе потом придется долго ехать назад, — Ваня усмехнулся, неосознанно, но вполне успешно строя ему глазки и намекая на что-то, чего он хотел, но не мог сказать прямо. Намек считали мгновенно.       — Тогда поехали ко мне, до меня ближе, — и рука мягко, но крепко, почти по-хозяйски легла на его бедро, посылая ответный намек. Их мысли совпали.       Нельзя сказать, что Маракулин был мягким. Он правда заботился о нем и не делал ничего, что могло бы показаться «слишком», но ловко и изящно расширял само это понятие, подстраивая его под себя и показывая, насколько хорошо им может быть друг с другом. Ване казалось, что он плавится, тает как масло и размягчается как воск, становясь пластичным в его руках, сгорая рядом с ним, не узнавая ни себя, ни звук собственного голоса.       — Как ты сладко звучишь, — обронил Саша, будто невзначай, но глядя на него голодно-внимательным взглядом, явно считывая и запоминая каждую эмоцию и малейшее изменение его лица, заставляя краснеть и смущенно отворачиваться.       Казалось, он намеренно пытался смутить Ваню как можно сильнее и раздразнить его, наслаждаясь юношеской пылкостью и легкой застенчивостью, целуя красиво покрасневшие щеки и припухшие от легких укусов губы, шепча, что не стоит их кусать и, если Ваня так хочет, пусть лучше предоставит это ему.       Они проводили вместе все время, когда не были заняты работой, и постепенно последний блок подходил к концу, оставляя чувство тревожного предвкушения — куда теперь, как, с кем? Впрочем, на последний вопрос ответ был известен, и в нем Ваня ни капли не сомневался. Возможно, зря.

***

      Премьерный показ шел хорошо, очень даже. Но Ваня не был готов, попросту не мог быть готов к тому, как Саша — Александр Леонидович! — поцелует его. Конечно, он знал, что поцелуй будет, но когда почувствовал его руки на своем лице, по коже пронеслась предательская дрожь, отдавшаяся пульсацией в сердце и почти болью. Они чуть не соприкоснулись губами: Ваня с восторженным ужасом почувствовал его губы в опасной близости от своих, жарко, непреклонно, и на миг перестал играть, совсем забыл, кто он и где, и снова стал юным и трепетным, и его глупое сердце снова забилось сильнее. Будто заметив его растерянность, Саша мягко подтолкнул его к креслу, напоминая, что нужно вернуться, и в его взгляде Ване померещилось что-то такое, от чего он бегал на репетициях, не допуская ни малейшей возможности, и о чем мечтал эти годы. Безумие, настоящее безумие.       Даже после поклонов, цветов и прощания со зрителем он не мог сморгнуть пелену, избавиться от вязкого тумана, окутавшего его разум. Потеряться в общем веселье казалось не плохой идеей.       — Вань, — неожиданно рядом возник Денис, с которым они тоже работали тогда в «Мушкетерах», — а ты помнишь, как было на Серпуховке?       — Где? — Он неловко улыбнулся, делая вид, что не помнит.       — Ну, когда мы мушкетерили, — Денис рассмеялся, беззаботно и легко, вырвавшись к нему на секунду из другого разговора, — с Сан Леонидычем.       — Конечно, как такое забыть… — И к горлу подкатил уже ставший привычным ком.       — Вот и он сказал что-то такое, почти слово в слово.       И Денис упорхнул, оставив его одного — хотя он все еще был среди людей, — наедине с горьким осадком воспоминаний.

***

      Небо затягивало тучами, и последние лучи уже едва пробивались сквозь плотные облака. Блок закончился, и всем участникам предстояло попрощаться друг с другом, но, честно признаться, Ваня не чувствовал беспокойства. Это был прекрасный период, по которому он правда будет тосковать, но он был влюблен, так искренне и беззаветно, что остальные чувства ощущал чуть блекло, словно они таились в тени его любви, их любви.       Собравшись уходить, он вдруг понял, что Саши рядом нет. Не беда, они всегда выходили в разное время, оберегая свою тайну, и он спокойно вышел следом, сразу ища его глазами. Где же? Саша шел к машине, но почему-то от него исходило нечто тревожное, а не привычно-родное и манкое. Как странно…       — Саш, куда ты? — Нагнав мужчину, Ваня остановил его за плечо. — Я думал, мы…       — Вань, нет, постой, — на его лице было нечитаемое выражение, и он мягко, но решительно убрал его руку. В груди что-то треснуло. — Нам нужно поговорить, но не здесь.       — Почему? — Не в силах понять, что все это значит, Ваня попытался вернуть руку, но теперь ее отдернули резче. Трещина в груди стала больше.       — Здесь слишком людно, — Неожиданно Саша поднял взгляд, и Ваню обдало холодом. Родные серо-голубые глаза казались ледяными и колючими, но такими печальными, что хотелось обнять его, прижаться к нему ближе, но он не мог пошевелиться.       — Нет, пожалуйста… Я ничего не понимаю, — кровь отлила от лица. — Скажи мне сейчас.       Он не был готов к тому, что мог услышать, и знал это, но в груди теплилась надежда, и ее крохотный огонек не хотел затухать.       — Боюсь, нам придется прекратить все это, — мужчина оглянулся, проверяя, не слышит ли их кто. — Ты молод, и у тебя все еще впереди, — заметив, что Ваня порывается его перебить, он остановил его взглядом. — Я не хочу лишать тебя этих возможностей. Подумай только, что может произойти, если кто-то узнает — все двери для тебя станут закрыты.       Обуянный страхом и скованный неприятным шоком, Ваня не мог ответить, и Саша подавил желание взять его за руку и успокаивающе растрепать мягкие волосы.       — Я не хочу лишать тебя всего светлого, что ждет впереди. Ты построишь прекрасную карьеру, заведешь семью, которую ты заслуживаешь, Вань, полноценную семью.       Он никак не мог сбросить оцепенение, словно уходя под лед, чувствуя, как немеют руки и ноги, как он перестает ощущать собственное тело.       — Но мне это не нужно без тебя, — голос звучал тихо и надломленно.       — Вань, просто должно пройти вре…       — Мне ничего другого не нужно! — Он сорвался на крик, но не злобы, а ужасной печали, разрывающей на части тоски, и Саша, не выдержав, притянул его к себе. — Почему ты так говоришь… — кажется, раздался еле различимый всхлип, и в его волосы ласково, успокаивающе, зарылись знакомые пальцы. — Зачем ты…       — Вань, послушай, — он тяжело сглотнул, явно подбирая слова, — мы с тобой можем… договориться кое о чем.

***

      Глядя, как Коряковский — а он тоже пытался мысленно не называть его просто по имени — общается с остальными, сияя такими же чуть наивными глазами и ярко улыбаясь, Маракулин чувствовал себя действительно чужим на празднике жизни, от которого он сам отказался лет девять назад. Он так же четко, как и Ваня, помнил тот день, когда думал, что принял правильное решение. Ошибся. Он убеждал себя раз за разом, что поступил так, как должно, решив не портить молодому парню жизнь, но даже в собственных мыслях проигрывал, переставал находить аргументы.       Вместе с окончанием постановки «Мушкетеров» умерла одна из его личностей — самая нежная, любящая, заботливая. После их разговора Ваня правда пропал, но первые несколько месяцев Александру казалось, что они вот-вот увидятся снова. Он одергивал сам себя, убеждал, что он-то, конечно, этого не хочет и сам порвал с Коряковским, но в действительности спорить с очевидным было глупо. Он замечал русые волосы в толпе и думал о Ване, в толпе же ловил на себе взгляд чьих-то голубых глаз и снова думал о Ване, в случайных местах слышал похожие молодые голоса, неизменно оборачиваясь и снова ища его.       В одиночестве собственного дома он задавался по кругу одними и теми же вопросами, давая им затянуться петлей на шее. Мужчина вспоминал о том, как они грубо, топорно расстались в тот дождливый день. Разговор он помнил частично, только самое важное, но зато до сих пор ощущал, как прижимал Ваню к себе в объятьях, со стороны казавшихся дружескими, приятельскими — так скорее бы обнимались близкие коллеги. В целом, оказалось недалеко от правды, ведь после этого разговора они остались простыми коллегами.       Кто бы мог подумать, что миры двух артистов настолько далеки друг от друга? Пусть Маракулин бы никогда себе в этом не признался, он верил, что встретятся они не позже, чем через год-два. Но время шло, проекты сменялись один за другим, вокруг бешеным колесом вертелись люди, новые и хорошо знакомые, но только не тот единственный, самый нужный. Хотя в то же время о Ване тепло отзывались многие: Гордеев, Суханов, Казьмин, Беляев… даже Игорь Балалаев и тот был в восторге от юного таланта. И Александр следил за его успехами, интересовался его проектами, хотя намеренно встречи все равно не искал. Таков был уговор.       Жалел ли он хоть раз о разрыве? По пальцам не сосчитать всех его сожалений. Видеть, как Коряковский взрослеет и расцветает, обретая популярность, было приятно, но осознание, что все это парень хотел когда-то разделить с ним, приносило только боль. Иногда руки сами тянулись написать ему банальное «Как дела?», «Как жизнь?» или спросить, скучает ли он хоть немного, но Саша постоянно одергивал себя, не позволяя. Они друг другу никто, жизнь даже не давала им шанса сойтись чертовы девять лет!       За это время Маракулин не то чтобы помолодел. В волосах появился холодный серый оттенок, предвещающий седину, на лице залегли первые морщинки. Именно таким его и увидел Ваня. Взгляд его голубых, так по-детски наивных глаз не потух, но уже взрослый мужчина разглядывал Сашу так, будто все еще чувствовал к нему что-то. Конечно, это было невозможно, но сердце впервые издало приглушенный треск и завелось, застучав только благодаря ему одному. Таких чувств он, к собственному стыду, не испытывал даже к бывшей жене. Когда речь заходила о «Ваньке» Коряковском, никто не упоминал его личную жизнь. Даже если он, состоявшийся артист и танцор, еще питал хоть какие-то чувства к Маракулину, что он теперь может ему предложить? Нужен ли он, постаревший и сварливый, кому-то настолько светлому и жизнерадостному? У него развод за спиной и дочь, пусть и оставшаяся с матерью. А Ваня такой же сияющий, настоящий, так очаровательно живой… Он также легко, даже лучше, чем раньше, находит со всеми общий язык, в том числе с девушками, и невольно Саша думает, точно ли он свободен и имеет ли он вообще право размышлять о таких вещах.       Сцена поцелуя, существующая только между их персонажами, внесла сумбур и в его душу, не такую холодную, как могло бы показаться. Он не удержался, не устоял, притянул его к себе ближе, сильнее, словно пытаясь соприкоснуться на совершенно ином уровне, и, почувствовав его тепло и легкое замешательство, не сильно изменившееся за прошедшие годы, он понял, что проиграл. Проиграл бессмысленное сражение с самим собой и своими желаниями, низменными и возвышенными одновременно. Ваня смотрел на него теми же глазами, так же походя на робкого олененка, как раньше. Они оба почувствовали это. Осознали, что ничего не изменилось для них.

***

      Оставив самых активных отмечать премьерный показ, все начали понемногу расходиться, как и Ваня, честно пытавшийся оттянуть этот момент. Он и сам не мог объяснить зачем — не то боялся, что ему дадут просто уйти, не то боялся, что не дадут. Какая глупость, он уже давно взрослый человек и совсем ничего не помнит и не ждет. Вот только это ложь. Ждет еще как, надеется и не может унять бушующие мысли, перебирает в голове воспоминания одно за другим, будто страницы фотоальбома. Как он скучал! Как устал искать повод написать ему, спросить про него, попытаться увидеть и вечно себя отговаривать.       Но он не мог подойти, не знал, что сказать и как, стоит ли говорить, ждут ли его вообще. Ваня испытывал огромное смятение, снова кромсающее его на кусочки, собрать которые мог только один человек. И он это знал, он считал намек.       — Вань!       Обернувшись, он увидел, что Саша, как и тогда, стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит на него так, что скрыться от его взгляда невозможно.       — С… Ал… — он не знал, как стоит обратиться к нему сейчас, когда они остались одни, когда между ними не было никого, и с губ чуть не слетела та самая короткая форма, которую он произносил только в своих мыслях.       — Саша, — превращая неловкую ситуацию в шутку, он подошел ближе и протянул руку, будто для рукопожатия.       — Очень смешно, — он невольно усмехнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло, которого ему до одури не хватало, и вытесняет все остальное.       — Прости, — извиняется не за шутку, и оба это понимают, впервые решаясь посмотреть друг другу в глаза не украдкой.       Никто не отводит взгляд несколько долгих секунд, и Ваня опускает свой первым.       — Ничего, — он вспоминает их минувший разговор во всех красках, но не злится и не сердится. Он чувствует только всеобъемлющую радость от того, что может сейчас стоять рядом, и одновременно пугает и восхищает, как легко и быстро исчезают обиды прошлого. Просто потому, что он сейчас с ним.       — Кажется, судьба дала нам шанс, — Саша делает еще шаг в его сторону, и Ваня делает ответный. — Спустя девять лет.       — Спустя девять лет, — повторяет он эхом и неосознанно тянется к нему. Их пальцы встречаются в воздухе.       — Я ужасно скучал.