Страсти страшен обрыв (для меня и для Вашей гордости)

      Николай никогда не мог позволить себе расслабиться должным образом: специфика положения всячески напоминала о важности его для необъятной империи. Ежедневно он балансировал между усталостью, валящей с ног, и нарастающим раздражением, грозившим перейти в незавидную для окружающих ярость. На балах и торжественных приёмах Романов одаривал гостей ослепительной улыбкой, вёл светские беседы: всё это входило в обязанности государя, однако не доставляло особого удовольствия.       Чуткая по своей натуре, Александра Фёдоровна пыталась избавить мужа от недуга ласковыми прикосновениями и словами поддержки, однако её участливость вызвала обратный эффект – тот только больше замкнулся в себе. Брак, хоть и был заключён из соображений политической выгоды, имел для обоих не последнее значение: преисполненные чувством долга, супруги старались создать в общественном сознании образ гармоничных отношений. Для правдоподобной картины – это император знал наверняка – необходимо было выстроить доверительный контакт, надёжнее – дружескую связь. Это предприятие давалось им немалым трудом, но оправдывало себя всякий раз, когда дело доходило до решения вопросов внешней политики или служило укреплением народного мнения о незыблемости монархии.       Одним зимним утром Всевышний, наконец, внял его просьбам, наслав желанный покой. Один нюанс: Николай Павлович был придавлен к кровати лихорадкой и отнюдь не чувствовал себя счастливым – жар накатывал волнами, мышцы отказывались повиноваться, а голова – чётко мыслить.       Лекарь, которого Его Императорское Величество держал подле себя за порядочность, после тщательного осмотра заключил, случай не из худших: постельный режим, микстура и уединение смогут поставить на ноги к вечеру этого – в случае чуда – или следующего дня. Естественно, при полном соблюдении предписаний.       –Quelle joie! – по-французски проворковала Александра, стоя чуть в стороне, чтобы не мешать работе доктора. Когда они остались наедине, она робко взяла мужа руку, и чуть сжав её, тихо прибавила: Je ne voudrais pas m'imposer, mais si tu veux de la compagnie pour dissiper l'ennui ou te remonter le moral, appelle-moi. В слабой улыбке и коротком кивке та верно угадала истинное желание князя остаться в одиночестве, а потому поспешила откланяться.       В присутствии императора все держали себя в высшей степени покорно и почтительно, стараясь изобразить это, главным образом, отточенной мимикой и жестами – фальшь была обыкновенным делом дворцового этикета. Романов же, не терпевший мнимого сочувствия и жалости – напускной в особенности – вскоре объявил, что сегодня никого не принимает и желает уединения – entourage(фр.- "окружение") не преминул оставить того в компании лекарств и собственного бессилия.       Так, император Всероссийский, царь Польский и Великий князь Финляндский перед лицом болезни оказался простым человеком, нуждающемся в избавлении от удушливого жара, и избавление это приобретало крайне интересные формы...       Он восседает на троне в прекрасном зале, яркие лучи солнца заливают пространство между колонн. К нему непривычно лёгким для военного шагом направляется Бенкендорф: мягкая улыбка озаряет лицо: встав на колено, мужчина целует руку Его Императорского Величества. Николай с замиранием сердца наблюдает эту картину, когда волна неясного, только зарождающегося, предвкушения, хлынет на него, рискуя затопить. Поспешно отнимает руку – прикосновение, пускай и приятное, затянулось, – и встречает в глазах напротив благоговейный трепет.       Отвернуться от генерала, к своему изумлению, Романов не имеет сил: от ощущений, природу которых не может себе объяснить, потряхивает, но тот знает наверняка: начальник Третьего отделения имеет к его состоянию прямое отношение. Князь предпринимает отчаянную попытку сдержать неясное чувство: такой оборот дел возмущает его гордость – Бенкендорфу совершенно не обязательно знать об этом, – и вместе с тем заставляет посмотреть правде в глаза: он теряет контроль над ситуацией, но, что хуже, над собой.       Александр Христофорович следит за внутренней борьбой самодержца, хоть тот и делает существенное усилие, чтобы не выражать признаков метаний – против воли они проявляются на бледнеющем лице.       Призвав всю выдержку, на которую только способен в этот момент, Николай Павлович отводит взгляд: вся обстановка, но в особенности столь бурная реакция ставит под сомнение результат строгой школы воспитания, через которую ещё цесаревичем тому пришлось пройти.       Тем временем граф осторожно берёт императорские ладони – более узкие и вытянутые, чем его собственные, – выжидающе смотрит и, внутренне придя к какому-то выводу, нерешительно оглаживает запястья князя, не скрытые белой материей, точно спрашивает разрешения.       Не встретив препятствий, методично, палец за пальцем, свобождает кисти от перчаток; мужчина не видит, какое выражение принимает лицо шефа жандармов, но что-то внутри – любопытство ли тщеславие – шагает за него в эту пропасть: Романов возвращает взгляд и, кажется, даже рад своему поражению. Александр, совершенно заворожённый им, не может сдержать победной улыбки; первый раз в жизни Николай хочет отдаться тому чувству страсти, которого прежде стыдился, считая опасной слабостью.       Бенкендорф, видя ответный сигнал, решает зайти дальше: теперь, упав на колени, покрывает руки государя лёгкими поцелуями, уделяя внимание каждому пальцу в отдельности, не оставляет без внимания и ладони, поглаживая их круговыми движениями. Не прерывая ласки, блаженным взглядом скользит выше, блуждает по лику императора, будто желая изучить дорогие сердцу черты невесомыми прикосновениями губ.       Мысли, стремительно сменявшие друг друга, покидают разум, оставляя после себя приятную пустоту, и Николай пользуется этим шансом, чтобы полностью раствориться в ощущении сладостной истомы – лучезарная улыбка расцветает на лице, плечи расслабляются, тело охватывает приятная дрожь.       Будто из-под толщи воды слышит:       – Николай, у Вас такие прекрасные руки, – между поцелуями в исступлении шепчет генерал, – не думал, что Вы так млеете от подобной мелочи, – он смотрит теперь с вызовом, даже не пытается скрыть самодовольную ухмылку.       Недавно обретённую внутреннюю гармонию разбивает уязвлённая гордость, срывая с глаз Романова пелену:       – Александр Христофорович, – с нажимом говорит тот, стараясь звучать устрашающе в попытке немедля вернуть утраченное превосходство, – Вы забываетесь.       Мгновение – и руки Николая сжимаются на шее Бенкендорфа. Обычно сдержанный, император не проявляет агрессию открыто, считая её чертой, недостойной благородного человека, но сейчас даже не допускает мысли о неправильности своих действий: завеса стихийного безумия туманит рассудок.       Зал погружается в полумрак, пространство вокруг искажается, будто подстраиваясь под внутренние запросы князя, но тот ничего не замечает, пока не обнаруживает их на чём-то мягком – и тотчас спешит воспользоваться новой обстановкой.       Теперь государь занимает более выгодную позицию: опрокинув Александра на лопатки и придавив своим весом, всё сильнее сжимает руки на чужом горле, пресекая любые шансы на сопротивление. Николай с каким-то извращённым удовольствием наблюдает, как изменяется лицо приближённого, стремительно приобретая неестественную бледность, как тускнеют глаза – невольно отмечает их красоту, – чувствует охватившую тело под ним судорогу.       Граф, кажется, вовсе не пытается дать отпор, только тянет руки выше, чтобы в дурмане пробежаться пальцами по мягкому сукну императорского мундира: от предплечий до ключиц, огладив лопатки, и повторяет этот путь в желании быть как можно ближе к нему; такая реакция на не на шутку настораживает самодержца, однако тот продолжает цепко удерживать пульсирующую шею.       С мольбой в блестящих от удушья глазах и довольной, точно пьяной улыбкой Бенкендорф выдавливает хриплое «Ещё», а после затихает.       В этот момент Николай чувствует отрезвляющий холод и, ослабив хватку, с ужасом осознаёт своё положение. Он только что чуть не убил человека. Или всё же..? Романов боится посмотреть в сторону того, увериться в леденящей кровь догадке, и от бессилия закрывает лицо руками: ему нужно время.       Он правда жаждал этого?       Отвращение к себе овладевает им постепенно, начиная с отголосков воспоминаний, что мельтешат под закрытыми веками.       «Лишь ему, многомилостивому, принадлежит суд над совестью нашей», – ранняя весна, он, десятилетний, в храме на воскресной службе.       «Николай так молчалив, небось, ужасный гордец!», – фрейлины шушукаются в дальнем коридоре дворца, Его Императорскому Высочеству не следует допоздна гулять под окнами, хотя тому без малого шестнадцать.       «Тяжело ей, наверное, молодая такая, ненагулявшаяся, а уже кладут под нашего напыщенного», – ему двадцать один, полным ходом идёт подготовка к их венчанию с немецкой принцессой, снова находится не в том месте не в то время.       Мысли мешаются в голове, липкое чувство вины простирает руки для утешающего объятья, но через мгновение на него обрушивается град пощёчин.       «Опасения не были напрасны...Вот к чему меня привело стремление к абсолютному контролю», – делает неутешительный вывод. Темнота помогает разыграться воображению и в красках представить бездыханное тело друга: человека, который был с ним всегда честен, не плёл интриг за спиной, притом получал искреннее удовольствие от их общения.       «Почему я не могу быть нормальным?» – мучительная мысль разъедает изнутри: Николай вдруг ощущает острую необходимость что-то предпринять, пока его естество ещё не бесповоротно сломлено.       Князь заставляет себя убрать ладони – влажные не то от волнения, не то от слёз – от лица, и посмотреть на пугающую картину: затуманенный немигающий взгляд, нездорово белая кожа и синеватые губы – те, что недавно осыпали его руки, руки убийцы, поцелуями – и совершенно не понимает, как такое могло произойти. Он крепко зажмуривает покрасневшие глаза.       Как только допустил подобное?       Проходит некоторое время, когда через рой оглушительных голосов в голове пробивается сначала гулкий, вперемешку с кашлем, а чуть погодя уже заливистый смех.       Вновь поднимает веки и заторможенно поворачивается на звук, тотчас столбенея: Бенкендорф искренне радуется чему-то, лицо – свежего цвета, в зрачках – живость. Николай решает довериться вернувшемуся зрению и слуху: грудная клетка мужчины сотрясается от хохота, можно чётко различить его порывистые вдохи и выдохи.       Живой.       Прошедший по этой опасной грани, но живой.       Эта мысль обнадёживает, но вместе с тем оставляет тянущее чувство вины: не помня себя, Николай склоняется к губам Александра, чтобы запечатлеть на них робкий поцелуй.       Романов замирает: тот с нежностью отвечает ему, обвивая за плечи, чтобы притянуть ближе. Неспешное касание губ будто расставляет всё на места: тревога постепенно стихает, когда князь оказывается заключён в крепкие объятия, и неловко прижимается в ответ, будто боясь навредить резким движением. Бенкендорф не даёт толком отдышаться, увлекает в новый, более волнующий поцелуй, и, пользуясь уязвимым состоянием императора, обхватывает его торс ногами, делает усилие и переворачивает их.       Николай непроизвольно отстраняется и не упускает шанс разглядеть Александра Христофоровича из нового положения; с каким-то олимпийским спокойствием понимает, что безумно очарован им: губы, теперь алые и чуть припухшие от долгого поцелуя, растрёпанные волосы и густой румянец, – всё это занимает теперь государевы мысли, выражается на лице счастливой, глуповатой улыбкой.       Мимоходом отмечает и новый облик окружения: стены обиты зелёным шёлком, белый сводчатый потолок почти скрыт тенями; шторы задёрнуты – комната мягко освещена напольными канделябрами и огнём камина. «Любопытно», – только и успевает подумать, когда генерал ёрзает на его бёдрах в попытке принять более удобное положение. Мужчина в нетерпении льнёт за новым поцелуем, но встречает сопротивление – князь удерживает того за плечи и несколько секунд медлит, силясь что-то сказать, наконец, прикрывает веки – это придаёт ему уверенности – и спрашивает:       – Warum die Eile?       И добавляет, заглядывая в карие глаза:       – Alexander?       Бенкендорф замирает: голос Николая Павловича на немецком звучит иначе, становится более мягким, несмотря на обилие согласных, и возвращает его во времена юности – лицо на миг приобретает тоскливое выражение, но, совладав с собой, тот отвечает с тёплой улыбкой:       – Es tut mir leid, Eure Kaiserliche Majestät, ich nehme Ihre Aufmerksamkeit so sorglos an, – усмехается, но уже с серьёзностью продолжает:       – Sie haben recht, beeilen Sie sich nicht, wenn Sie ein solches Geschenk des Schicksals erhalten       К горлу вновь подступает чувство вины: человек, чуть не погибший из-за него, чудом оставшийся в живых, теперь как ни в чём не бывало обращается со всей официальностью – неужели опасается, что опрометчивое слово возродит тот жуткий приступ? Романов тяжело вздыхает: этот вопрос категорически нельзя оставлять неразрешённым, а потому говорит напрямую:       – Ich werde die Wahrheit nicht vor euch verbergen: Stolz hat mich umarmt, das richtige Wort hat mich umarmt, ich weiß nicht, wie es so kam,– решимость не даёт потупить взгляд, князь чувствует, что обязан обнажить перед приближённым черноту своей души, дать ясно понять: в этот омут не нужно смотреть, бросаться с головой – тем более. – Etwas, das bis zu diesem Punkt verschlossen war, rebellierte, und ich konnte es nicht halten       Делает вынужденную паузу: сердце стучит коротко и быстро, руки кажутся обжигающе горчими:       – Ich wage es nicht, Sie um Vergebung zu bitten. Was kann ich nur für meine Schuld vor Ihnen erlösen, für meine geringe und böswillige Tat? Wissen Sie, – взгляд ореховых глаз теперь рассеянный, точно направлен вглубь самого существа Романова,–ich habe mich unwillkürlich an die Offenbarung des Johannes erinnert       И, откашлявшись, начинает цитировать уже на русском:       – «И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими»       Мужчина замолкает, внутренне предполагая несколько исходов: Александр Христофорович просто уйдёт, при следующей встрече сделает вид, будто ничего не произошло; или, быть может, начнёт сторониться, переведётся на службу в другое ведомство – как можно дальше от Петербурга и от самого императора.       Варианты множатся, но ни один из них не готовит к тому, что он слышит теперь:       – «Ибо суд без милости не оказавшему милости; милость превозносится над судом», – тихо говорит Бенкендорф и, бережно взяв руки самодержца, прижимает их к своей груди, – Я прощаю Вас       Николай неверяще смотрит на него, – Верно, я удавил Вас слишком сильно, – губы искажаются в кривой улыбке, – У Вас, должно быть, голова ещё не на месте…       – Послушайте теперь и Вы меня, будьте так добры. – Александр приникает к его костяшкам быстрым поцелуем, – Я не держу на Вас обиды, я видел Вас, Ваши глаза, то, что было за ними в тот момент, и я узнал это, – сбивчивая речь ненадолго прерывается, – Я вижу это каждый день в своём зеркале так же явно, как Вас сейчас, Николай, – он осекается и сразу спешит исправить ситуацию, – Николай Павлович, Бога ради, простите, я…       Но не успевает договорить – князь перебивает его:       – Полно Вам, моя гордыня и без того наворотила дел, давайте не будем более потворствовать ей. Зовите меня Николаем, – с улыбкой тот продолжает, – Надеюсь, Вы не будете против, если я тоже буду к Вам обращаться по имени?       Александр облегчённо выдыхает, согласно кивая, и подводит итог:       – Николай, эта такая же часть Вас, как и прочие, не стоит от неё отрекаться       На минуту воцаряется молчание.       – Что ж, в таком случае, – самодержец переводит взгляд на кисти, всё так же сжатые графом, – Позвольте?, – Бенкендорф тотчас выпускает его руки, смутившись своему порыву.       Романов медленно проводит по волосам в попытке успокоиться:       – Я бы хотел – если Вы, конечно, не имеете ничего против – осмотреть Вашу шею       – Конечно-конечно, – шеф жандармов тянется расстегнуть ворот мундира, когда его останавливают подрагивающие пальцы императора.       Александр без слов понимает намерение и, избавляя самодержца от необходимости неловких объяснений, опускается на подушки, вытягивается во весь рост и чуть запрокидывает голову, давая тому больший доступ к шее.       До этого момента настроенный решительно Романов вдруг робеет: едва виднеющиеся над воротником формы следы рождают в сердце двоякий отклик: горькое сожаление мешается с каким-то странным любопытством.       Наконец совладав с волнением, берётся за дело: расстёгивает металлические пуговицы, но, добравшись до шейного платка, колеблется – узел затянут слишком туго для того, чтобы дышать свободно – он обещает себе подумать об этом в более подходящей обстановке, и аккуратно распутывает гладкую материю, добираясь до рубашки.       «Первая, вторая, третья», – про себя считает пуговицы, – «Достаточно», – думает князь и отодвигает белоснежную ткань, обнажая шею и ключицы.       Позволяет себе слабость – на миг прикрывает веки – и наконец встречается лицом к лицу с последствиями своих действий: красноватые синяки, пока неяркие, можно было бы спутать с тем румянцем, который проявляется на шее в моменты особого смущения, если бы эти полосы не располагались в ряд: в них ясно угадываются очертания пальцев – его пальцев – и отнюдь не благие намерения, не результат работы пылкого любовника.       Николай мысленно рисует себе картину, как Бенкендорф следующие несколько дней, если не неделю, смотря в зеркало, будет видеть темнеющие следы – сначала фиолетовые, а позже – зеленоватые, – и невольно содрогаться всем телом от жутких вспоминаний.       Пальцы будто сами тянутся к пятнам на горле – Романов, точно зачарованный, невесомо проводит по ним, следя за изменениями на лице графа: зардевшийся и растрёпанный, с горящими, ошалелыми глазами, тот неотрывно смотрит на тонкие губы напротив и будто сопротивляется внутреннему порыву сказать что-то.       Такая реакция отчего-то воодушевляет: еле ощутимое прикосновение сменяется более уверенным – теперь обеими руками князь исследует чувствительную кожу, находя в этом какое-то особое, ни с чем не сравнимое удовольствие.       Искреннее желание убедиться в отсутствии угрозы жизни генерала – а заодно дать себе пищу для предстоящего разговора с совестью, – бесхитростный, чуть не врачебный интерес Николая, незаметно для него преобразуется в явственную потребность быть ближе к Александру, обладать им. Пальцы накрывают шею, в точности повторяя то леденящее душу положение, и уже с нажимом ведут вдоль гортани – будто хочет повторить чуть не приведшую к роковому исходу ситуацию, находясь теперь в здравом уме, имея полный контроль над своими действиями – острота этих ощущений пленит, кружит голову.       Странное наваждение овладевает им: Романов без памяти бросается в омут, в исступлении оставляя на шее графа жаркие поцелуи, стискивает в объятиях и с трудом отстраняется, когда слышит сдавленный вскрик.       Он поднимает взгляд: шеф жандармов, болезненно румяный, с лихорадочным блеском в глазах, судорожно переводит дыхание и в отчаянной мольбе простирает к нему руки, притягивая обратно к шее, еле слышно просит:       – Прошу, сделайте так ещё раз…       В недоумении Романов смотрит на него – Александр, смутившись такого пристального внимания, быстро переводит взгляд на государевы руки и, чуть погодя, уточняет:       – Этот поцелуй, почти укус, я бы хотел… – он прерывается, теряясь, но вновь продолжает – я бы хотел, Николай, чтобы Вы снова его оставили, и чтобы Ваши руки…       Бенкендорф, видимо, решает оставить путаные объяснения и показать своё желание наглядно: привлекает к себе князя, и, обнажив запястье того, касается в лёгком поцелуе, позже с усердием приникает к коже и, отстранившись, с довольной улыбкой смотрит на образовавшийся след.       – Вы хотите, чтобы я разукрасил Вашу шею этим? – Николай указывает на темнеющую отметину, внутренне подмечая, что такая инициативность приближённого его крайне привлекает, – Что ж, я не откажу Вам в удовольствии прятать это за воротником, – он подаётся навстречу, – А что до рук: я попрошу Вас направлять меня – и, лукаво подмигнув, оставляет быстрый поцелуй на покрасневшей от смущения щеке – Ещё одно Ваше удавление я не перенесу. Прошу, давайте будем умеренны в столь опасных для жизни порывах...       Александр Христофорович с благодарностью смотрит на него: стыдливость перед собственными желаниями, такими безумными и непреодолимыми, и страх отказа отлегают от сердца, когда самодержец, мысленно воспроизводя в памяти незатейливый алгоритм, начинает оставлять на горле багровые пятна и надавливает ладонью на боковую – чтобы не повредить трахею – часть шеи.       Романов отдаётся процессу со всей увлечённостью, поощряемый тихими стонами, и через некоторое время на шее генерала вовсю цветут синяки, отражая принадлежность того – духовную и физическую – Его Императорскому Величеству.       Губы покалывает от чувственных ласк – Николай отрывается от Александра, наслаждаясь результатом: какая-то томная нега отражается в его взгляде и улыбке; кожа графа ещё горит от прикосновений: с трудом находя в себе силы сосредоточиться, тот отгоняет помутнение рассудка и произносит чуть сиплым голосом короткое «Благодарю Вас» – попытка выразить словами, как радостно и легко становится на душе.       На несколько минут комната погружается в приятную тишину: чувство блаженного покоя непривычно – в иной ситуации оба спешили бы найти подвох, однако сейчас мирские тревоги остались где-то далеко за этими стенами, дав возможность занять занять мысли лишь человеком рядом.       – Знаете, Николай, – Бенкендорф растягивает его имя, наслаждаясь звучным сложением букв, тем, что может называть так просто властелина могущественной империи, – Мне даже жаль, что у мундира высокий ворот, – и продолжает чуть медленнее, – Будь я женщиной, непременно носил бы эти следы с гордостью, выставлял бы напоказ на балах как самое прекрасное колье...       Николай замирает – и тут же искренне смеётся, запрокинув голову:       – Александр, да Вы у нас романтик       – Неисправимый, – парирует шеф жандармов с нежной улыбкой и тянется за поцелуем, обхватывая князя за плечи.       У Романова перехватывает дыхание – вместо тёплого касания губы обжигает холод; генерал ловким движением оказывается на нём, сжимает руки на горле, смотря сверху вниз с нескрываемым обожанием. Мгновение – вместо мягкой перины Николай ощущает спиной что-то твёрдое, вместо лёгкого дыхания Бенкендорфа на щеке – резкий порыв ветра.       Окружающее пространство рябит – яркость зенитного солнца ослепляет, он не видит, где они находятся, но кончиками пальцев проводит по поверхности под собой – ужас стремительно овладевает им: это озеро. Заледеневшее озеро. Такой контраст выбивает воздух из лёгких, составляя конкуренцию графу: тот, похоже, понял это – хватка незначительно ослабла: жизнь государя в его власти, он не хочет так опрометчиво выпускать её из рук.       Император делает необыкновенное по своей сути открытие: приближение смерти – вестником которой, иронично, станет Александр – ничуть не страшит: вдохнувший в него, хоть и на короткий миг, жизнь, заставивший помыслить о счастье, пусть и мимолётном, Бенкендорф волен теперь распоряжаться его судьбой – броня Николая, давшая трещину, больше не сможет защитить хозяина от собственных чувств – столь полюбившимся путём их подавлением – он будет рад встретить конец в руках человека, подарившему ему нечто бесценное.       Надежду.       Мужчина не сопротивляется, когда пальцы сжимаются сильнее, только подаётся навстречу, судорожно хватая воздух. Мутящимися глазами смотрит на шею графа, теперь отчётливо выделяющуюся на фоне белого простора: «Действительно красиво», – думает с тоскливой улыбкой, – «будто колье из гранатов Карельских на шее».       Глухой треск раздаётся под ухом – начало конца – через пульсирующую боль в висках слышит, как шеф жандармов, будто гордясь своей работой, ласково шепчет, склоняясь ближе:       – Не отрекайтесь от себя, Николай       Мир точно схлопывается: Романов не чувствует на себе веса Бенкендорфа – тот заботливо передаёт его в холодные объятья озера: вода обволакивает тело, затапливает горящие от недостатка воздуха лёгкие.       Последнее, что Николай Павлович видит – красные лучи закатного солнца, пронизывающие водную гладь над ним.       Пробуждение Его Императорского Величества было не менее удивительным, чем сон. Он резко сел на кровати и лихорадочно ощупал горло, будто надеялся найти руки генерала – образ того стоял перед глазами, – но, поняв, что воображение сыграло с ним злую шутку, опустил руки на колени и быстро заморгал в попытке окончательно освободиться от наваждения.       Болезнь отступила – слабость больше не сковывала тело, ощущение лёгкости в мышцах и непривычная пустота в голове обнадёжили, но вопреки обретённому на миг равновесию нутро взбунтовалось, будто знало наверняка: что-то не так.       Стремительно им овладевал недуг другого характера: мужчина повёл плечами, надеясь этим стремясь сбросить неясное чувство, и направился к окну освежить пылающую голову.       Часы пробили десять вечера – день почти подошёл к концу: солнце давно опустилось за горизонт, погрузив Петербург в привычные для зимней поры ранние сумерки.       Николай устроился на подоконнике – морозный воздух приятно холодил кожу, и вскоре судорожные вдохи сменились мерным дыханием. Император вглядывался в тёмные очертания города в попытке отвлечься от тяжёлых дум и бессознательно водил рукой по воздуху, точно гладил чью-то щёку: поймав себя на этом интересном занятии, порывисто поднялся и принялся мерить шагами комнату – больше неясности в государственных вопросах он не переносил на дух только беспорядка в собственных мыслях.       Память услужливо являла яркие картины из сна: вот улыбка Бенкендорфа – когда князь душит его, вот лихорадочный румянец – когда оставляет на графской шее отметины, и под конец – то выражение благоговейного трепета на лице; от последнего воспоминания Романов невольно содрогнулся.       Подозрение, что дошёл до сумасшествия, угнетали – холодный пот выступил на лбу: «Не сегодня», – безапелляционно заявил разум; с твёрдым намерением проанализировать «это смутное происшествие», как внутренне окрестил сон, князь зажёг свечи на столе.       Перо стало в руках оружием, на сей раз направленным не против врагов империи, а себя: Николай Павлович выписывал основные моменты сновидения, список того, что собирался разобрать досконально – чувства, поступки и идеи, охватившие его пусть и в бессознательном, но отнюдь не в пошатнутом состоянии рассудка.       Дотошное составление плана настроило на рабочий лад – следствие полезной привычки, приобретённой с вступлением на престол, – и через некоторое время тот мог уже с научным любопытством – отстранённо и беспристрастно – взвешивать получившиеся доводы.       Первым под удар попал он сам: на бумаге выведены слова «гордыня», «страсть» и «не отрекайтесь от себя».       – Гордыня, – тихо проговорил самодержец, – Посмотрим…       «Действительно», – подумал Романов, – «к императору дóлжно обращаться подобающе всем, вне зависимости от характера отношений», – и тотчас мысленно дал себе пощёчину – «Граф…Александр мне не чужой человек, неужели ради нашей дружбы я не мог бы сделать поблажку, допустить вольность?», – мысли неизбежно уносили на второй лист, где значились инициалы «А. Х.», но мужчина сдержал горячное стремление, – «во сне я справился с гордыней, чуть не убив его, но на яву лучше бы не доводить до такого исхода…»       Николай шумно вздохнул и чуть надавил пальцами на виски, пытаясь побороть усталость: «Следует проверить этот момент, но позже», – соответствующая пометка появилась на бумаге.       Следующей была «страсть».       «Разбирать страсть без её объекта было бы нелогично», – шальная мысль заставила усмехнулся и взять отложенный на край стола лист, кладя его рядом – «Почему он? Отчего у меня такая бурная реакция? Почему сейчас?», – вопросы стремительно множились, и тот обратился к воспоминаниям, чтобы ответить хотя бы на часть из них.       С памятной встречи прошло достаточно времени, чтобы, казалось бы, забыть мысли и ощущения, возникшие в тот момент, но князь в точности мог воспроизвести их. «Мы сработаемся», – подумал тогда он, внутренне понимая: они чем-то похожи. Позже судьба не раз давала увериться в этом убеждении: в привычно изменчивом, бурлящем укладе необъятной империи граф стал оплотом порядка, человеком, привносившим стабильность в разрозненные дела не только на бумаге, но и en fait.       «Хорошо, положим, он привлёк меня надёжностью, верностью своим идеалам, тем, что будучи предельно честным всё же держит дистанцию уважения, к тому же…», – перечисление положительных качеств вдруг прервалось: мужчина вспомнил, как застал у дверей кабинета приближённого – Николай любил иногда наведываться в министерства инкогнито, чтобы проследить за качеством выполнения работы – часть занимательного разговора.       Острый на язык поэт на повышенных тонах возмущался, что его прилюдно, на глазах всего кабака, посмели задержать и отвезти в отделение, когда тот декламировал резкий и пошлый, но, по мнению самого творца, «обличающий царя, а потому полезный для общества» фельетон. Император не видел лица Бенкендорфа, но от голоса, звучавшего теперь так незнакомо, невольно поёжился:       – Позвольте спросить, мсье, что вдохновило Вас написать о связях государя с мужчинами в таких красках? – в интонации слышалось такое глубокое участие, что Николай Павлович на миг помыслил, будто самое главное, центр всей жизни генерала в тот момент – узнать ответ на вопрос, и непременно из первых уст, от «великого творца, глаголящего правду».       На горе-писателя эта уловка произвела нужный эффект: стушевавшись, он понизил голос и начал с гордостью вдаваться в подробности, когда его невнятное бормотание прервал Бенкендорф:        – Не оттого ли, что являетесь частым гостем в квартире Петра, Вашего горячо любимого друга? Фамилию называть не буду, боюсь, от её громкости стёкла треснут, – таким же ровным и чуждым тоном, как и интересом минуту назад, начальник Третьего отделения продолжал, – Вы и ещё десяток неблагонадёжных лиц замешаны не только в радикальных суждениях и их массовом распространении – чего только стоит ваш «Манифест революционной свободы» – но и в мужеложстве, – он тихо усмехнулся: от этого звука у Романова точно похолодела кровь в жилах, – Иронично, не правда ли?       Князь не слышал продолжения разговора – спешно вышел из здания на набережной Мойки и направился к экипажу: он узнал достаточно.       Этот случай, хоть и явил новую, в некоторой степени даже наводящую ужас грань шефа жандармов, стал показательным, в очередной раз уверяя Его Императорское Величество в правильности выбора: лучшей кандидатуры на этот пост просто не было.       Николай мотнул головой, отгоняя воспоминание, и украдкой посмотрел на последние слова – «не отрекайтесь от себя».       Теперь ему ясно виделась параллель сна и реальности: он, пусть и в полузабытье, своей гордыней душил Александра, тот, в свою очередь, ежедневно удавливал преступников доказательствами, ведомый долгом – хотя и гордости в нём было не занимать.       Не то жар, не то озноб вдруг охватил самодержца – как бы тот ни отрицал веру во всякого рода мистику и знамения, сейчас нутром чувствовал: видение, что настигло в полузабытье – не что иное, как возможный вариант развития событий: тщеславие завладеет душой, поставив под угрозу всё, что ему дорого.       Романов спешно поднялся с места и принялся ходить по комнате, заложив руки за спину, чтобы умерить волнение от этого неожиданного открытия.       «Знание о проблеме – шаг на пути к её решению», – заключил он спустя некоторое время и опустился в кресло у камина, – «Viam supervadet vadens»       Глядя на пламя, Николай Павлович вспомнил о незавершённой работе: обстановка располагала к размышлениям более приземлённым.       «Страсть…Я не могу окрестить это так плоско и пошло», – думал он, пропуская между пальцев медные пряди, – «Глубокая привязанность, возможно, но точно не вожделение»       Поток сознания возвращал в начало, в корень проблемы:       «Почему всё-таки Александр?», – наедине с собой император решился звать того по имени, – «Неужели честности и преданности было достаточно, чтобы во мне поселилось это непостижимое чувство?». Мужчина не решался дать чёткого определения их связи, той совокупности мыслей и переживаний, ощущений, которые пробуждал в нём Бенкендорф, которые – хоть и совершенно отказывался признаваться себе в этом – могли быть неодносторонними.       Николай подавился воздухом от одной только идеи: «Бога ради, какая взаимность?! Александр – не более, чем друг! Зачем бросаться в омут, не оценив масштаб задачи?! Это смутное происшествие – сплошная проблема!», – возмущение постепенно стихло, оставив в сознании отброшенную на задворки сознания за несостоятельность мысль, – «Или решение?..»       Посмотреть с другой стороны на эту ситуацию он не решался из-за какого-то иррационального предрассудка в глубине души, но вновь на помощь пришла привычка: Николай не переносил интриг – их результат чуть не привёл к краху в день его восшествия на престол, – а потому был решительно настроен разгадать эту тайну.       Стараясь быть объективным – насколько это позволяли сложившиеся неожиданным образом обстоятельства,– князь перебирал в голове сухие факты:       «Что ж, мы оба играем на публику: он – воплощение строгости, я – воплощение гордости, тем не менее наедине друг с другом позволяем себе быть честными, раскрепоститься. Так…», – самодержец подался ближе к огню, – «Мы близки, но не настолько, чтобы я помышлял о чём-то большем, тем более о романтических порывах. Положим, попытался бы я подступиться к нему – потерпел бы неудачу. Бенкендорф думает только о службе: на балы не ходит, жениться не собирается…», – Романов провёл ещё одну параллель, – «Да ведь и я на балы не ходил бы, будь такая возможность. Женился, в добавок, из чувства долга, не по любви…», – он засмеялся тем истерическим смехом, которого никогда прежде не замечал за собой, – «Александр женат на работе, я – на государстве! Ей Богу, то было бы самым гармоничным союзом двух одиночеств!»       Император чувствовал: он угодил в капкан, из которого всего два выхода: оставить всё как есть – при этом мучить себя мыслями о нерешённом вопросе, или пересилить себя, продолжив искать правду в глубинах сознания.       «Нужно завершить начатое», – Николай поднялся с кресла и вернулся к столу в надежде обрести холодную рассудительность, – «Откуда взялось то непреодолимое желание? Из чувства вины? Раскаяние не толкает на подобное проявление нежности, так что же это было?»       Часы пробили одиннадцатый раз.       «Так ли важно, что это из себя представляло, если меня, в сущности, это устроило?», – небрежность этого открытия поразила его, – «Браво Вашей высокой морали, Николай Павлович! Поцеловать Бенкендорфа, пусть и во сне, теперь в порядке вещей! Просто образец благопристойности!»       Уязвлённое самолюбие если не объясняло, то по крайней мере пыталось оправдать в глазах хозяина то побуждение: «Но Александр ведь сам был не прочь!»       «Я-то себе властитель, мог отказать», – возразил тому император, –«Самому себе в особенности...»       «Самонадеянность тебе не к лицу, друг мой...», – голос внутри заговорщически отвечал на протест, – «Проверь хоть что-то из сна – завтра граф всё равно пожалует с докладом, вот и убедишься: если всё это бред – ты ничего не потеряешь!», – беззвучный смех растворился где-то в недрах черепа.       Мысль о предстоящей встрече с Бенкендорфом угнетала душу: смотреть в глаза человеку, которого сначала чуть не убил, а после перешёл границы дозволенного отнюдь не дружеским поцелуем – о том, что было после, Николай старался не думать – воспоминания о страстном порыве неизбежно вгоняли в краску, – и при этом сохранять внешнюю невозмутимость, вникать в суть слов приближённого.       Идея обустроить всё на другой лад, подсказанная каким-то нездоровым любопытством, разъедала изнутри: Романов не хотел терять тот высокий уровень доверия и расположенности генерала, рисковать их искренне тёплыми отношениями ради проверки невесть чего и мнимого шанса преуспеть – что вообще можно считать успехом в этой ситуации?       «Я вижу это каждый день в своём зеркале», – мягкий голос Александра Христофоровича заполнил голову самодержца, – «Не отрекайтесь от себя, Николай»       «Александр говорил это во сне, но это совсем не означает, что он в самом деле так думает, что он тоже…», – мужчина силился подобрать подходящее слово, – «такой…», – будто против воли разум продолжил за него, – «такой же ненормальный, как и ты»       Вскоре Николай Павлович и вовсе перестал различать что-либо, не мог привести доводов ни за, ни против этой безумной, как казалось ему, затеи: сознание предавало своего хозяина, позволяя хору голосов твердить роковое «Не отрекайтесь от себя», будто не желающих слушать иного мнения.       Что-то заставило государя подняться и подойти к зеркалу: поднеся свечу ближе, тот обомлел – из отражения смотрела менее тусклая, чем его собственная, фигура: глаза с каким-то потусторонним блеском и дикой улыбкой не внушали доверия, но голос совершенно точно принадлежал ему:       – Ещё успеешь впасть в уныние. Такую, – двойник выделил первое слово, произнеся его чуть громче, чем следовало, – возможность нельзя упускать       Романов усомнился в окружающей действительности: отражение плутовски подмигнуло ему и растворилось во тьме – мужчина попятился от зеркала.       Муки внутренней борьбы так внезапно оставили самодержца, что он с трудом мог восстановить их в своей памяти:       «Если припадок сумасшествия покинет меня после этой чёртовой проверки – да будет так!», – решил тот наконец безапелляционно.       Император принялся составлять детальный план – что, в каком порядке и каким способом будет проверять – с таким усердием, что подробности сновидения теперь виделись ему сухими фактами, подлежащими тщательному изучению, он сам и граф – лишь безликими участниками «Н.П.» и «А.Х.», – дело пошло быстрее.       К полуночи всё было готово: гордое осознание превосходства над ситуацией и над собой дарило такое освобождение, что Николай почувствовал душевный подъём: даже если это предприятие не увенчается успехом – неудачей для себя он определил маловероятное бегство шефа жандармов под каким-нибудь незначительным предлогом, – он всё же получит главное: уверенность в собственной вменяемости и новое знание о Бенкендорфе.       В последний раз бегло просмотрел основные пункты:       «1. А.Х. проявляет интерес к немецкому (дело в говорящем?)       2. А.Х. питает слабость к рукам Н.П., кистям в частности       3. Неравнодушен к лёгкой асфиксии (имеет значение другая сторона?)»       Непоколебимая вера в предстоящий триумф, однако, не сделала Николая Павловича беспечным: напротив, волнение поддерживало того в состоянии достаточно трезвом, чтобы оценить обстановку и в нужный момент прекратить – или приостановить – сей эксперимент, если дело зайдёт слишком далеко или примет сомнительный оборот.       Отходил ко сну государь теперь в твёрдой уверенности: завтра всё решится.