Подчинение

      – Это приказ императора. Раздевайтесь.       Николай усмехается, глядя на смущенного его словами Александра. Всегда исполняющий приказы и действующий строго по указаниям граф ставит под сомнение то, что его просят сделать, а потому начинает медлить.       Бенкендорф выпрямляется и садится на колени, потягивая спину и разминая шею, которая успела изрядно затечь. Он проводит руками по волосам, путаясь в них пальцами и укладывая назад, после чего плавно опускает к тёмному жилету и останавливает у верхней его пуговицы. Александр, лениво расстёгивая их, не сводит взгляд с императора, ожидая, когда тому надоест так долго наблюдать за процессом, что в его случае занял от силы минуты две. Однако Николая это забавляет, и он с исступлением взирает, как ткань падает с плеч, а следом за ней с них аккуратно сползают подтяжки. Граф уже тянет пальцы к рубашке, но вдруг его ещё не до конца потерявшую рассудок голову посещает идея, и он замирает, лукаво улыбаясь.       – Может, вы поможете? – и, замечая вопрос в глазах императора, поясняет: – Одну я уже порвал.       Романов смеётся и сладко тянется к своему Бенкендорфу, принимая то же положение на постели, что и он. Побледневшие щёки после небольшого отдыха вновь заливаются краской, а уголки губ задерживаются в приподнятом положении. Тонкие пальцы императора застывают на чёрной шёлковой ткани, невесомо касаются вздымающейся груди и такими же неторопливыми движениями освобождают петельки от пуговиц.       Распахнутые полы рубашки открывают взор, пусть и не на самое подтянутое, но всё равно стройное привлекательное тело. Николай смелеет и уже бесстыдно проводит по нему ладонями, ощупывая каждый сантиметр и приходя в восторг от выпирающих ключиц и мягкости живота. Прежде император не задумывался, насколько прекрасным и обворожительным может быть мужчина, хотя точно помнит, как представлял раздетого Бенкендорфа время от времени, ведь знает, что тот ни одной своей любовнице не позволял снимать с себя рубашку. Однако сейчас, находясь во власти Николая, граф покорен и позволяет делать с собой что угодно, в том числе и избавить от одежды.       Романов осторожно снимает шёлковую ткань с плеч и восхищается образовавшейся картиной, точнее, произведением искусства, поскольку назвать иначе смиренно сидящего на императорском ложе Бенкендорфа невозможно. Ох, так он ещё смотрит вожделенно! И губы его приоткрыты, готовясь принимать поцелуи, а тело едва вздрагивает в ожидании ласки.       – Suis-je le premier à te voir comme ça? – с придыханием произносит Николай. Он хочет быть уверенным в этом, жаждет быть Первым не только по имени и утопает в своей победе, когда слышит хриплый голос Александра:       – Und der Einzige.       Чувства переполняют императора, и он, наклоняясь к графу, пылко и трепетно целует его, стараясь показать, как ценит и любит своего верного слугу, как много нежности он готов ему отдать безвозмездно. Да что уж, он с радостью отдаст Бенкендорфу всё, что тот попросит. Только вот проблема – он никогда ничего не просит, даже сейчас не произносит ни слова: лишь неспеша отвечает на поцелуи, растягивая сладостный момент, и дарит тёплые ласкающие прикосновения чужой шее, – и в этом весь его Сашенька.       Николай плавно переходит на щёку и проходится по ней влажными губами до уха. Обведя языком ушную раковину и всосав мочку, он слышит мычание и, довольствуясь тем, что нашёл то самое слабое место, покусывает мягкую кожу.       Придерживая графа за талию одной рукой, император направляет другую к паховой области и уверенно проводит по выпирающему органу, размер которого приятно смущает. Романов повторяет действие в надежде услышать желанные звуки, но Бенкендорф лишь шумно выдыхает. То ли военная выдержка, то ли скромность не позволяет ему быть излишне откровенным с самым близким человеком на свете.       – Ты предельно молчалив, Сашенька, – Николай бережно придерживает подбородок пальцами, выстраивая зрительный контакт и при этом продолжая поглаживать сквозь ткань брюк затвердевшую плоть.       – Не имею привычки громко стонать, как распутная трактирная девка, в чью грудь напихали ассигнаций за пару минут плотских утех.       – Oh! Quelle impudence, Sacha! – Николай отдаёт Бенкендорфу лёгкую пощечину и сильнее сжимает его челюсть. – И где ваша прославленная цензура? Или ваших уст она не касается?       Александр лишь ухмыляется и мурлычет в ответ:       – Будь она здесь, Коля, вашу постель сегодня согревала бы грелка.       Эта дерзость раззадоривает императора, приводит в сильное возбуждение, и он – совершенно неожиданно для себя – толкает графа в сторону, заставляя его упасть на спину, и опускается на него сверху, придавливая к постели и упираясь коленом в пах. От последнего действия Бенкендорф издаёт нечто тихое, тянущее, немного похожее на стон, и Николай ликует. Он склоняется к его шее, проходится по ней кончиком носа, целует у основания и меж ключиц, не забывая оставлять багровые пятна. Грудь постигает такое же блаженство, отчего Александр аж выгибает лопатки, под которые тут же заползает разгоряченная рука Николая, призывая очередную волну мурашек, что табором проносятся по телу.       Тем временем Романов движется всё ниже и, дойдя до конечной цели, жмётся к ней губами сквозь ткань.       – Ах, Коля… – неосознанно слетает с губ Бенкендорфа, и он прикусывает нижнюю губу, закрывая глаза.       – А говорил, что это лишнее, – иронично произносит Николай, на что получает согласие в виде пары коротких кивков.       Император освобождает графа от последних одежд, и теперь ничто не мешает им чувствовать друг друга в полной мере. Оба разгоряченные, уже доведенные до исступления мужчины порывисто сливаются в глубоком поцелуе. Дыхание перехватывает чуть ли не сразу, но они только сильнее прижимаются телами и переплетают пальцы, сдавливая фаланги до белеющих костяшек. Каждый из них в тайне грезил об этом моменте, когда вместо стола с кипами бумаг будут кровать и смятые простыни, а вместо формального общения – стоны и признания в любви, когда Бенкендорф променяет разум на сердце, а Романов – гордость на смирение.       Николай отстраняется первым, но только на мгновение, чтобы вновь припасть губами к телу Александра, правда, немного в другом месте. Он проводит языком по пульсирующей вене, оставляет несколько поцелуев вокруг головки и замирает, робея перед самым ответственным действием.       – Я немного неопытен…       – Я подскажу, – хриплым голосом перебивает Бенкендорф и зарывает пальцы в каштановые волосы.       Император, прикрывая глаза, аккуратно берёт орган в рот и опускает голову, пока не почувствует, что твёрдая плоть дотрагивается до гортани. Ему требуется некоторое время, чтобы позволить себе вобрать больше, и это получается, а наградой тому служат сладостные глухие звуки, издаваемые графом. Романов не останавливается и продолжает дарить ласку, возбуждаясь от давления, оказываемое ладонью Бенкендорфа.       Он же, в отличие от своего любовника, не откидывает голову назад, отдаваясь чувствам, а наблюдает за процессом из-под опущенных ресниц. Александра в разы больше заводит именно осознание того, что меж его ног располагается сам император, который с искренним желанием доставляет ему удовольствие, и что он, безусловно, первый, кого император ласкает языком ниже пояса.       – Чуть быстрее, прошу… – и с губ Бенкендорфа летят несколько звонких стонов, когда его просьба исполняется.       Кажется, никто из них не ожидал подобной реакции, а потому Николай с ещё большей рьяностью старается довести Александра до пика. Он помогает себе рукой, поскольку явно не сможет с первого раза вобрать возбужденный орган в рот.       – Можешь уже… Просто рукой… – задыхаясь в собственных стонах, шепчет граф. – Прошу, быст-т… Ах!       Император слушается и, приподнимаясь, начинает активнее водить рукой по плоти и сдавливать её в кольце пальцев. Он ловит пытливый взгляд Бенкендорфа и сосредотачивается на нём. Он безумно хочет видеть наступление экстаза у графа и, благодаря собственным стараниям, становится свидетелем того, как тот закидывает голову назад, выгибается и издаёт блаженный, протяжный стон, изливаясь императору в ладонь и себе на живот.       Лицо Николая озаряет победоносная улыбка. Он вытирает ладонь о простыни, склоняется к его животу и начинает медленно слизывать белую жидкость, понимая, как сводит с ума Бенкендорфа, но, чёрт возьми, как же ему нравится проходить языком по мягкому животу, что податливо прогибается под напором. Кажется, он знает, на чём сегодня будет спать.       Александр же, не моргая, следит за действиями императора, стараясь запечатлеть каждую секунду момента в своей памяти, ведь его воображение ни разу не творило подобных картин. Да что уж, он даже не думал, что нечто похожее может произойти.       Закончив, Романов буквально сияет от счастья и тянется к губам графа, оставляя на них невесомый поцелуй.       – Je t'aime.       – Ich liebe dich auch.       Ещё одно нежное касание губ, и Николай опускается на постель рядом с Бенкендорфом, обнимая его и утыкаясь носом в шею. Граф склоняет голову к императору и берёт его за руку, сплетая пальцы. У обоих напрочь сбито дыхание, а сердца до сих пор бьются так, что могут сломать рёбра. Приятная усталость распространяется по телам и расслабляет мышцы, отчего вставать совсем не хочется. Да впрочем, зачем им это нужно?       – Саш, ты же останешься? – еле слышно, умоляюще просит император, сильнее прижимаясь к графу. – Обещаю в следующий раз справиться лучше.       – Конечно, Коля, – улыбаясь, отвечает Бенкендорф и, преподнеся руку Николая к лицу, целует её в костяшки пальцев.