Perfect

      Пушкин, в представлении Пущина, был идеальным.       Звонкий голос и заразительный смех. Яркие, голубые глаза, искрящиеся от любой, даже маленькой радости. Мягкая улыбка, которой он одаривал всех. Тёмные, беспорядочные кудри, которые он даже не старался укладывать. Впрочем, выглядело и без этого хорошо. Он обожал свободу и всегда старался отстоять своё мнение. Но боялся показать свою слабость другим. А ещё у него был настоящий талант — он придумывал стихи и на ходу, и во сне, сразу же записывая их на чём только мог. Но наблюдать за этим несносным и ярким мальчишкой Ваня мог только издалека. Влюблённость близкого друга Пушкин заметил не сразу. Но как заметил, стал вести себя невыносимо неловко в компании Пущина. Ивана это очень огорчало. Он боялся лишний раз смотреть в сторону Саши, вдруг ещё что подумает. Почему так получилось — не понятно. Но одна мысль постоянно всплывала в голове: «Глупые чувства! Хорошо же дружили, были не разлей вода». Не то чтобы Саша был совсем против, но видеть влюблённые глаза друга и понимать, что ответить он не может было больно. Ответить он не мог не потому что не любит. Нет, любит, да ещё как. Но он боялся осуждения. Общество такое не принимало, а государство могло и вовсе в тюрьму посадить за такое. Его, конечно, лицеиста посадить ещё не могли, но это бы испортило его репутацию. Насколько сильно бы он не любил свободу, мнения других боялся невероятно. Поэтому, Пушкин не давал ни единой надежды — та бы была ложной.       А Пущин лишь утирал слёзы, думая, что уже точно ничего не сможет сделать. Не насильно же заставлять полюбить? Что там скажут другие люди ему совершенно не интересно. Главное, чтобы Сашка был рядом. А он почему-то отдаляется. Пущин же не станет к нему навязывать свои чувства, хотя бы дружить как раньше. А друг всё равно только плечами неловко жмёт. Иногда говорит: «Да ты чего Вань, всё же хорошо, всё как было. Ты просто любишь себе надумывать». А неловкость так и сочится, никуда от неё не денешься. Правда, Ваня-то не дурак, сразу заметил, когда они начали сворачивать не туда. Но поделать, увы, ничего не мог — не его это решение. Сначала Саша просто стал проводить больше времени где угодно кроме их общей комнаты. Но Пущин значения этому не придал — друг любит наводить шум и постоянно где-то шастать. Но когда он начал избегать объятий и запрещать садиться к нему на кровать — Ваня испугался. Но ладно, если бы только это. Последней каплей было то, что он совсем перестал читать ему свои стихи и совсем не разговаривал по вечерам. Хотя раньше, они это дело любили. Оба и одинаково сильно. Иногда засиживались до поздней ночи, а бывало и до утра.       Когда Ваня спросил Данзаса — их общего друга — стал ли Саша вести себя странно, тот ответил, что не поменялось ничего, от слова совсем. Посоветовал только переговорить наедине. Да только как? Пушкин то с другими лицеистами крутиться, то гуляет около самого лицея. И главное, заставить его нельзя. Если попробует сказать что-то в строгом тоне, — глядишь, вообще разговаривать перестанет. Он птичка вольная. Но Пущин решает схитрить: просит Костю, когда к нему снова Пушкин придёт, любым способом попытаться оставить их наедине. Поговорить то всё равно надо. Он бы мог конечно попытать удачи ночью, но Саша совсем не отвечал, либо отшучивался. Что конкретно спрашивать — он не знал. Данзас же, своё обещание выполнил и оставил их в их же комнате, закрывая на ключ. Ему тоже надоело видеть постоянно рассеянного Ваню с заплаканными глазами. Сначала, он не понимал, что происходит с другом. А затем заметил какими глазами тот смотрит на Сашу и понял моментально. С Пушкиным он конечно попробовал поговорить, но тот только зло отмахнулся. Делиться почему-то не хотел. Но, думал Костя, это уже их дела, пусть разберутся с ними сами.

***

— Саша, что происходит? — как только дверь закрывается, Пущин подаёт голос. Старается скрыть своё волнение, но выходит из рук вон плохо. Только мнёт край брюк и смотрит внимательно и пристально. Пушкин по-началу молчит, даже с места не сдвигается — стоит у двери как стоял. Но когда Пущин начинает подходить — медленно, очень боясь сейчас всё испортить — решает всё-таки ответить. — Я не знаю — от чего-то его голос звучит глухо и тихо. Он роняет голову на руки и продолжает — Вань, я вижу какими ты глазами смотришь и… Я не могу так. Что скажут люди? — он как-то грустно смеётся и облокачивается на стену за ним. Пущин злиться, но старается говорить всё также спокойно, как и до этого: — Да плевать я хотел на других, Саш! — говорит он слишком громко, чуть ли не вскрикивает. Но чуть погодя добавляет полу шёпотом — Мне только ты нужен, только то, что ты думаешь! Саша смотрит виновато, и раскрывает руки. Ваня с секунду молчит, а затем подлетает в объятия, хватаясь крепко-крепко. Теперь-то он его никуда не пустит. — Как же я скучал — шепчет он куда-то в тёмные кудри и закрывает глаза, расслабляется. — И я — в тон другу говорит Пушкин, поглаживая его спину. — Вань, ты прости за всё это. Пущин отодвигается настолько, чтобы видеть глаза, в которых сейчас стоят слезы. — Я люблю тебя, а ты? — с таким отчаянием говорит Ваня, что внутри всё съёживается. Пушкин не отвечает словами — вместо этого зарывается руками в рыжеватые волосы и целует. Губы становятся солёными от слез, которые катятся теперь крупными бусинами. Их уже никто не сдерживает. Саша все ещё боится и ужасно нервничает. Но зато, теперь он точно знает, что сможет быть с ними. Хоть и украдкой, прячась ото всех, но сможет. Плевать на общество, вместе они справятся. Главное — что они есть друг у друга. А остальное не всё-ли равно? Смотрят на друг друга влюблённо, улыбаются и снова целуются. Теперь уже мягко и нежно, изучая границы дозволенного.